Переезд

Ты такой хороший

Такой красивый

Люблю тебя

На полу в вазе иссохшиеся цветы. Кихён не помнит их название, пионы, может, чем-то даже на розы похожи, но не то, все не то. Засохли они совсем, но лепестки не опадают, а вода протухла. И никто ее не меняет. В комнате только ваза эта, и еще матрас. Просто так, на голом полу. Синий был вроде, но так истерт, что виднеется лишь серый край. На нем простыня, две подушки и одеяло. Странно, что одно, а не два, ведь их двое.

Ты невероятный

Кихён помнит каждое слово, которое произносили ему эти пухлые губы. Искусанные. И самим владельцем и им, Кихёном, искусанные. В порыве страсти, в прыжке чувств, в желании залюбить сильно-сильно и навсегда. Вылизанные и выкусанные, зацелованные и затроганные, губы, которые оставили метку на бедре, на шее, на сердце, на ключице. Кихён сидит на этом старом скрипучем матрасе и зачем-то курит хосоковы сигареты. Он кашляет, плюется, но затягивается так сильно, чтобы голова кружилась, чтобы тошнило и болело, чтобы не дышалось больше. Выкурит все, чтобы Хосоку-то и не осталось. Паркет уже пыльный давно, но Кихёну все равно. У него натурально аллергия на пыль, физически задыхается. Он ложится на пол,

может так

задохнется быстрее.

Кихён~и, а давай проживем до ста лет?

В окно задувает морозный ноябрьский ветер, шевелит тончайшую тюль. Приносит с улицы крики детей, рев автомобилей, странную болтовню странно счастливых людей, ветер напоминает. Что мир стоит на месте и все такой же. Только лишь таблетки, белые такие, в рыжей коробочке, уже почему-то не помогают. Только лишь в легких скребутся крысы, а сердце выгрызли они же, чуть раньше. Только лишь Хосок целует сейчас, вот прямо сейчас чьи-то губы, только не его. — Кихён~и, ну что ж ты мне не веришь? — сердится, когда Кихён замечает тонкий аромат незнакомого парфюма на хосоковой рубашке. Давно это было, почти невесомое воспоминание. Неприметные нотки цитруса, может, грейпфрута. Только вот Хосок не любит эти, будь они прокляты, цитрусы. Зачем-то все любит его, и дарит цветы, зачем-то приносит подарки порой, дешевые такие, но вроде от сердца, вроде. Зачем-то обещает, что купит квартиру побольше, что не будут дольше и дня жить в съемной комнатушке в самом центре прокуренных легких Сеула, что обязательно купят стол, купят телевизор, что все будет как у всех, как обычно, как у людей. Зачем-то улыбается широко и по-детски, глазами-щелочками и смеется по-идиотски, когда видит его. Даже с утра еще было вот точно так же. Хотя цветы уже иссохлись, а на полу пыль. А в холодильнике еды нет. И квартира уже не их. Чужая. И никогда не была хосоково-кихёновой, была лишь клеткой их чувств. — Кто такой Хёнвон? — Да знакомый. — Ты часто с ним общаешься. — Не ревнуй, малыш. — И все же, мне говорили, что вас часто видели вместе. — Я устал, правда, может завтра поговорим? У Хосока волосы испорчены крайне, он красит их постоянно. Выглядят такими воздушными, мягкими, Кихён очень любит перебирать эти пряди своими тонкими пальцами, запускать в них руки, массировать кожу головы. Любит вдыхать легкий аромат шампуня, ванильный, с шоколадными нотками, очень Хосоку нравится его использовать. Кихён лежит на полу и почти не дышит. Он слышит щелчок дверного замка. Быстро встает, отряхивая с себя пыль. Надо прибраться скорее будет, это точно. И еды бы купить. Выкидывает все окурки в окно, ему плевать, что там, кто там, ну правда плевать. Пепел на полу — ну и ладно. — Привет, милый, — Хосок — одна большая улыбка, когда видит Кихёна, тянет свои руки прижать скорее к себе хрупкое тело. А сам силой своей грозится переломать хрусталь под истончившейся кожей. Кихён сухо целует знакомую шею. Цитрусы. — Я скучал, — правда. — Почему так накурено? Я же просил… — Не я, Чжухон приходил, прости, — ложь. Целует за ухом, лишь бы не в те залюбленные губы. — Ты очень красивый сегодня, впрочем, как и всегда. Как же я скучал, — Хосок зарывается носом в кихёновы волосы и смеется опять. А из вазы один цветок опал, сразу целым бутоном. Камелии, кажется, думает Кихён.