Наша с тобою палитра
8 октября 2017 г., 21:12
АU, где до того, как родственные души найдут друг друга, они видят мир черно-белым, а как только встретятся, то мир становится цветным, но только когда они находятся вместе. Снежана и Лара | Кейси Лис
В холодном и тёмном мире свет пробивается искрами. Он ложится на пол косыми лучами, очерчивает каждую пылинку в застоявшемся воздухе, предельно ясный, предельно равнодушный. Скачут по осязаемому миру блики, отражаются в стёклах, отзываются в зрачках, но там же и тонут. В холодном и тёмном мире должно быть что-то интересное, но его нет. Снежана закрывает глаза и позволяет себе расслабиться, отдаться окружающей темноте. Её не ограничивают в освещении, ей не мешают зажигать лампу в любое время суток, но она сама не хочет. Она безмолвно сидит, прислонившись к стене, но даже с закрытыми глазами видит, как парят в тусклом воздухе отголоски её дыхания. Она на миг теряет концентрацию — и ощущения накатывают слишком мощно, заставляя её поёжиться и вернуть себе положение главной. Снежана сама должна руководить своей «странностью», а не позволять миру ей вертеть. Она чувствует всё, всё слышит и видит, всего может коснуться. «Странность» Снежаны — самая странная на весь отдел. Другие своими могут пользоваться, она своей — нет. Она может только её принять. Она может только ей довериться. Но не хочет, не желает. Она бы с большим удовольствием крушила вещи, как Анисим, поливала огнём, как Румия, или хотя бы запечатывала стеклом, как Мике. Но она только чувствует. Снежана — все эти чувства. Самое смешное, что её способность ограничена таким глупым критерием, как само существование. Снежана должна видеть всё, но вместо того она почти слепа, как и многие люди, что не встречали ещё свои вторые половинки. Снежана безрассудно мечется среди толпы, пытаясь восполнить хоть каплю жажды цвета, но мир вокруг крутится чёрно-белыми тонами, и она почти теряет надежду коснуться настоящих красок. Косые лучи пробиваются через приоткрытую форточку вместе с вечерним ветерком. Снежана сидит долго, погружаясь в собственные ощущения, как в тёплую воду. Ей хорошо, хоть и немного боязно. Это её стихия, хоть и неполноценная, хоть и недосказанная. В холодном и равнодушном мире всё состоит из одинаковых цветов, и каждый из них ей ненавистен. С воздухом и светом проникает бабочка. Снежана вздрагивает, ощутив её присутствие, и удивлённо распахивает глаза — недоверчиво, как то всегда бывает. Бабочка белая, с округлыми крылышками, она порхает робко и естественно. Что делает насекомое на уровне второго этажа? Как она долетела, как так получилось? Снежана жадными глазами смотрит, как вестница лета плавно над головой белится, как опускается ей на колено. Белая, белая, белая. На фоне чёрных стен, серых теней и серебристого света за мерцающей занавеской окна. Белая. Не цветная, даже если бы Снежана видела цвета. Сейчас она даже не знает, принесло ей это понимание облегчение или тоску, но она не прогоняет бабочку — и та складывает крылышки, становясь почти прозрачной, тонкой линией на фоне монотонной палитры. Холодно. Темно. Скучно. Снежана закрывает глаза. От протяжённого сна её отрывает стук двери, задевающей стену — гость умеет приходить тихо, но от неё ничего не скроется. Снежана не разлепляет век. Она чувствует, как гость лёгкой поступью, что и живого не потревожит, подступает, она чувствует, как дыхание его рассеивается в воздухе, она чувствует, как его взгляд проникает через ряды бесцветных паров, создающих атмосферу комнаты. Чувствовать — это просто, когда привыкаешь. Проще, чем забывать про своё сердцебиение. — Можешь не напрягаться, — говорит Снежана, не поднимая ресниц. Всё, что она увидит, если откроет глаза — серость. Всё, что она увидит — его силуэт и его черты, но не его палитру. От этого становится так тошно, что девушка жмурится и гонит прочь блики, отказываясь даже от банального освещения. Чувства её концентрируются на госте, ласковым потоком обтекают его. Тело человека всегда двигается. Даже если он перестанет дышать, клетки его оболочки — те, что по-настоящему представляют жизнь — будут продолжать работать какое-то время. Сейчас всё проще и заметнее; вдохи и выдохи, моргание, шевеление губами, лицевыми мышцами, малейшие изменения в позе. Снежана ловит это с жадностью утопающего. Её затягивает серость. Он — такой же бесцветный, как всё вокруг. Она проклинает это. Она бы хотела, чтобы на самом деле всё сложилось иначе. Чтобы в её мире были краски, чтобы он тоже был окрашен. Чтобы Снежана его окрасила. Но он пуст и трафаретен, поэтому ей приходится смириться и фантазировать. Представлять, что в реальности, стоит ей только глаза приоткрыть, она увидит, какой он красивый и как выглядит. Что у него глаза голубые — так описывал подобные оттенки Анисим — и волосы рыжие. Рыжий — это не белый. Снежане сложно сопоставить, но она верит, что это нечто особенное. Он действительно напряжён. Снежана протягивает руку и касается его лица, ощущая одновременно собою и им. Его дыханием, его кожей, его энергией. Он чуть поворачивает голову, ладони её касаются сухие губы — и она испуганно руку одёргивает, удивлённо распахивая глаза. Никодим смеётся. Глаза у него серые, кристальные, как сплочённое в хрусталь сияние. Снежана смотрит на него с проходящим следом испуга, подтягивает к себе ладонь. Кожа ещё сохраняет его тепло. Глупость какая-то. — Не могу обещать, что больше так не сделаю, — предупреждает Ник, улыбаясь. У него улыбка светлая, а не белая, и ей нравится эта черта. — Открыто уж ты провоцируешь, миледи. Он понимает её лучше кого-либо. Он её знает. Снежана робко ёжится, плечами поводит. Они не дети уже… наверно. Ей уже семнадцать, а ему двадцать два как стукнуло. Стесняться своих чувств сейчас — по меньшей мере глупо, по большей — идиотизм. Снежана бы и не стеснялась, если бы её не останавливала его серость. Любить страшно и трепетно, любить опасно и сладко, но ещё и нужно быть уверенным в своих чувствах. В Снежане такой уверенности нет. Ведь, сколько бы времени они рядом не находились, они оба смотрят на мир чёрно-белый. Бабочки в комнате уже нет. В рюкзаке Никодима позвякивают кости Вольфа, его верного — давно уже не мохнатого — спутника. За стенами отделения шепчутся ветра, играя шторами, проскальзывая в форточки, цепляя сотрудников за локти и продувая рубашки. Белые рубашки, белые шторы, белые стены, тёмные столы, тёмные принадлежности, тёмные волосы, тёмная мебель… Снеже это всё не нравится. Холодный и равнодушный мир, показав ей притягательную сторону свою в лице человека с рыжими волосами, насмехается над ней, не давая этот рыжий увидеть. Снежана смотрит на друга, надеясь, что блеснёт в его глазах искра голубая, а не сапфирово-серебристая, но в ответ ей лишь тишина чёрных зрачков. — В наше отделение перевели новичка, — сообщает Никодим. — Новенькую, точнее. Ей девятнадцать. — Хорошенькая, небось? — спрашивает Снежана голосом максимально отстранённым. Обмануть друга не получается. Его взгляд лукаво посмеивается, но голос невозмутимо выдаёт: — Не знаю, я же в цвете её не видел. Становится чуточку легче. Снежана поднимается на ноги вместе с Ником, принимая его руку помощи. Рука тёплая. Цвет её серый. И, кажется, ей давно пора смириться с тем, что иначе никогда не будет. Снежана приходит на собрание за тем, чтобы увидеть новенькую. Снежа — неотъемлемая часть этого коллектива, его детище, выращенное в этих стенах, и она имеет прав даже больше, чем некоторые, прибывшие до нескольких лет назад. Снежана с искренней улыбкой здоровается со всеми присутствующими — эти люди воспитали её, и она не знает другой семьи. Никодим тенью некроманта скользит следом, и его недолюбливают, она в курсе; но всё не имеет значения, пока она его принимает. Пусть даже он для неё серый. Пусть даже она для него — тоже. В комнате светло. Во всём отделении светло, потому что цвета не всем доступны, а работают они вместе. Видящие подстраиваются под невидящих — извечный закон общества, разделённого на тех, кто встретил свою вторую половину, и тех, кто этого не заслужил. — Говорят, новенькая — красотка та ещё, — делится сплетнями Румия. Согласно выражению Анисима, её волосы рыжие, как огонь и небо на закате. Румия цвета видит, но ведёт себя, словно это не так. Снежана в тайну посвящена, а потому бросает косой взгляд на Валериана за противоположным концом стола; тот равнодушно бегает глазами по докладу, и никто бы не сказал, что мир вокруг него пестрит сотнями тональностей. Они оба держат свою связь в секрете. Снежа этого не понимает, но не вмешивается. Доверие — уже дар. — Вот бы она оказалась моим соулмейтом, — мечтательно вздыхает Демид. С капюшона его толстовки свешиваются заячьи ушки. «Странность» Демида в самом деле подходит под понятие «странность», и люди говорят, что в будущем он будет в составе нового отряда. У Снежаны с этим пареньком отношения хорошие, и она совсем не против его присоединения. — Соулмейт — то ещё дельце, — говорит Анисим. Из собравшихся он разбирается в этом лучше всех: свою родственную душу он встретил ещё в школе. — Это, бесспорно, невероятно — видеть цвета, но цена высокая. Их ведь различают, только когда соулмейт поблизости. Чтобы видеть их постоянно, нужно постоянно находиться рядом с соулмейтом, а это чревато проблемами… Как же жили люди в то время, когда презирали любые связи между представителями одного пола? Даже если обойтись без отношений — как же без красок? Снежа качает головой своим мыслям. Сейчас с этим проще. Но ей-то всё равно: если её родственная душа — не Ник, то ей ничего и не нужно. Только раз бы увидеть его не в чёрно-белом спектре… Появляется Стелла, за ней маячит силуэт новичка. Снежа занята тем, что прощупывает пространство «странностью», и она первая узнает, что вошедший незнакомец — действительно девушка, и что волосы у неё длинные и прямые, и что глаза с заострёнными кончиками, отчего наверняка взгляд привлекательный, и движения предельно грациозны, и… И Снежа глядит на новенькую уже своими глазами, а не чувствами, и тогда душа ухает вниз, словно с обрыва. Синие. Глаза у новенькой глубокого синего оттенка, это понимается как-то сразу. Того синего, которым величают океаны. Того синего, что, должно быть, становится аквамарином, что никогда не найдётся в драгоценных камнях, потому что слишком живой для них. А вот волосы у неё на самом деле чёрные. И одежда тёмная с белым, изящное платье. Но глаза, глаза… синие глаза. Снежана остолбенело смотрит на девушку. Девушка смотрит на неё с изумлением. Потом в её лучистом — из-за разреза глаз так кажется — взоре вспыхивает что-то, красивое лицо освещается улыбкой, вся она словно крылья расправляет. Но Снежа глядит с ужасом. Снежа глядит с недоумением. Отступает на шаг, спотыкается, чуть не падает, в последний момент подхваченная шустрой Румией. У Румии волосы рыжие, теперь Снежана видит. Пылающие такие. Завораживает многогранность одного-единственного оттенка в густой копне локонов. Но всё это сейчас не важно, и Снежа даже рассмотреть не успевает — она мчится прочь, чуть не врезаясь в повороты, и перед глазами скачет да прыгает чёрно-белый мир, разбитый в мгновение ока глубочайшей синевой. Она проносится через парк, принадлежащий отделению, она даже как-то оказывается в маленьком таком тайничке — закутке, промежутке между улицей и садом, и тут же сползает спиной вдоль стены. Снежана не плачет, она только дрожит безостановочно, руками себя обхватывает за плечи и старается унять дикую тряску. Зуб на зуб не попадает, а сердце всё не утихомиривается. Снежана закрывает глаза. Мир вокруг серый. Мир вокруг холодный. Против воли память выдаёт всплеск аквамариновый, и Снежа, открывая глаза, первым делом сталкивается с надписью на стене дома рядом. Инициалы какого-то уличного хулигана, и Анисим однажды бросил, что они синего цвета. Синего, как глаза той девушки. Снежана подавляет вой, утыкаясь в колени. Никодим находит её быстро, он всегда знает, где искать. Замирает робко, и сердце его гулко бьётся, она чувствует, она понимает. Она не разлепляет век, когда голову к нему поднимает, показывая, что приход незамеченным не остался. Ник присаживается рядом. Она чувствует, как его плечо соприкасается с её. Ей хочется заплакать, как какой-нибудь ранимой девчушке, или во всём признаться — но он и так всё понимает. — Ну и? — спрашивает он с такой деланной радостью в голосе, что она звучит почти картонно. Словно из-под слоя пенопласта выкарабкиваются звуки. — Каково это? И какие у неё глаза? Снежане хочется многое сказать. Ей хочется много. Она вновь прячет лицо в ладонях. — Синие. — Вот как. Классно. Поздравляю. Конечно, было бы глупо, если бы он её винил. Это естественно, что люди находят своих соулмейтов рано или поздно, и однажды всякий цвета увидит. Это нормально, что не всё складывается, как мы хотели бы. Снежа мечтала, чтобы её соулмейтом был Ник. Ник мечтал, чтобы его соулмейтом была Снежа. Это бывает, что не все мечты сбываются, а некоторые не могут сбыться априори. Это нормально. Снежана закусывает щёку изнутри так, что больно становится. Тепло его плеча ощущается на участке кожи, и ей становится так тяжко, словно мир весь рухнул. Всё перевернулось. Всё изменилось. Синие. — Её зовут Лара, — говорит Никодим. В его голосе всё та же лёгкость. Он не сломается, только чтобы показать Снеже, как его задело произошедшее. — Хоть познакомься, серьёзно. Она же не виновата, что мы… …что мы с тобой не родственные души. Что мы, согласно логике этого мира, никто друг другу. Что мы будем чужими, даже если будем друг друга любить. — Я постараюсь. Снежана не задумывается, распахивая глаза, и даже перестаёт обращать внимания на его серость. Она подаётся к нему в иступлённой жажде, чувствуя им, с ним и за него, и сухие тёплые губы поверх своих, и лёгкие изменения положений. На миг Снежа забывает о том, что он серый. О том, что Румия рыжая. О том, что глаза у Лары синие. Ей почти не больно. Здание отделения имеет балконы, но Снежана раньше на них не выходила. Старые, как у всех домов исторической части города, бесспорно красивые, но открытые и зимой холодные, летом же не привлекают. Что за удовольствие смотреть на одинаково рассыпавшийся звёздами мир? Теперь Снежа выходит туда, облокачивается на старые перила с витыми краями, и за парком раскрываются другие дома. Она смотрит неотрывно, в какой-то миг поглядывает на наручные часы, вновь поднимает глаза — и ахает. Небо оранжевое. Оно напоминает волосы Румии, это пойманное в ладони пламя, оно разливается щедрой густой гуашью пронзительного, полыхающего, зовущего оттенка безграничного красного золота. Снежана оторваться не может, и даже чувства привычные рассеиваются в этом всепоглощающем сиянии неба. Она в секунду понимает, почему Анисим с такой тоской поглядывал наверх. Понимает, почему Румия то и дело таскает Валериана на улицу в разные часы суток. Понимает — у неё слёзы в уголках глаз скапливаются, но сморгнуть их она боится, боится потерять ошеломительное великолепие заката. — Невероятно, правда? — мягко раздаётся голос поблизости. Конечно. Она не успела подумать, в чём причина многокрасочности неба, как уже была возвращена на землю. Снежана не оглядывается. Чувства говорят за неё, чувства подсказывают — она стоит там, облокотившись о косяк, и смотрит чуть неуверенно, не представляя, как вести себя с внезапно нашедшейся родственной душой. Снежана не хочет видеть оттенок её глаз, но всё равно оборачивается. Она ведь не может отказываться до бесконечности. Девушка на самом деле почти её ровесница, волосы чёрные, глаза синие, облегающее красивую фигуру платье. Она из тех, кого считают красивыми даже люди, не различающие цвета. Она держится холодновато, ровно и стойко, как недоступная кукла за стеклянной витриной, но Снежана едва заметными колебаниями воздуха убеждается, что на неё направлен интерес красавицы. — Ты Лара? — Нужно ведь делать первые шаги. — Я Снежана. Снежа, если хочешь. — Мы с тобой родственные души… Снежана, — кивает девушка. У неё странный взгляд из-за глаз, и у неё красивое лицо напоминает кукольную маску, но она бесспорно прекрасна. Снежана чувствует это в горечью на языке: если бы не обстоятельства, если бы не сам мир, она бы заметила это, находясь рядом с Никодимом. Но Ника здесь нет. Здесь только они вдвоём. И Лара почему-то добавляет: — У тебя красивые глаза, золотистые. И протягивает карманное зеркальце. Снежа принимает его с осторожностью, не касаясь тонких светлых пальцев. Надо же, девушка-то бледная, хоть и цвета южной ночи волосы её явно оттенка натурального. Снежана сморит на себя — и впервые с удивлением понимает, что… ну да, у неё интересная палитра. У неё волосы серебристые, вьющиеся, а вот глаза — золотисто-жёлтые, такие солнечные. Увидит ли это когда-нибудь Никодим? Зеркальце захлопывается. Снежана возвращает его, вновь не тронув пальцы новой знакомой. Ей не хочется ощущать ещё что-то чужое. Ей достаточно воспоминания и тепла родных губ на своих, чтобы не требовалось иных следов. — Ты разочарована, да? — спрашивает Лара напрямую. Не робко и не уверенно, и держится прохладно, отдаленно. Снежана же, вопреки всему, чувствует в ней что-то знакомое. — За тобой сразу побежал тот юноша… Ты хотела, чтобы он был твоим соулмейтом, да? «Тебя это не касается», — хочет сказать Снежа. Если обстоятельства сложились против неё, пусть хоть о горе её не узнают остальные. Хотя сейчас уже поздно трепыхаться, скорее всего. Парк за преградой балкона зелёный, шуршит листва, и машина по соседней улице проносится красная. Снежа пьёт цвета глазами, насыщается ими, словно человек, впервые вдохнувший, не может насытиться их потрясающим разнообразием. Но Лара ещё не закончила: — Извини, раз я виновата. Но я всё же надеюсь, что мы поладим. И протягивает руку. Снежана не вслушивается в слова, она вслушивается в свою «странность». Эта девушка честна. Она не такая далёкая и не такая холодная, она не равнодушная и не глупая. Она может её понять. Она не Никодим и им не станет, но она может хотя бы стать другом. Пожимая ладонь девушки, Снежана чувствует лёгкую тоску. — Давай обойдём отделение, — предлагает она. Да, эгоистичное желание. Но Лара, кажется, и так понимает, в чём суть, не отказывается и идёт следом. Снежа черпает закат последним широким взглядом, прежде чем скрыться в стенах. А стены, кстати, бежевые. Снежа корит себя. Правда, корит. Но она не может не воспользоваться представившимся шансом, а потому подходит к каждому, каждому в лицо заглядывает, порой не сдерживая возгласы, восторг и изумление. У Анисима, оказывается, глаза карие. У Стеллы, оказывается, волосы русые. Румия мелькает рыжим огоньком. Снежана носится по отделению с восторгом, и Лара едва за ней поспевает, перестукивая невысокими каблучками. — А к нему не заглянем? — с любопытством спрашивает Лара, бросая выразительный взгляд на закрытую дверь дальнего кабинета. — Там ведь… Там ведь Никодим. Но Снежана не уверена, что перенесёт эту встречу. Вряд ли она сможет однажды принять, что он тоже цветной. Раньше она этого желала — теперь не хочет. Лишь бы не знать, что она увидит его чужим цветоощущением, цветоощущением её и Лары, а не её и Ника. Невыносимо. — Нет, — отрезает она холоднее, чем желала бы. Лара не спорит. Она идёт дальше. Они игнорируют комнату Никодима, и Снежа не заводит речи о нём, будто его существует, но родственную душу не обмануть. Делать нечего, и потому они проводят время вместе. Вернее, дел-то много, но выбор соулмейта не доступен смертным, и Снежана понимает, как бесполезно обижаться на невиновную Лару. И — они проводят время вместе, они гуляют, и каждый новый цвет становится новым открытием, становится всплеском счастья, становится чем-то поразительным. Снежана любит цвета. Снежана любит на них смотреть. Мир, оказывается, не только холодный и тёмный. В каждой краске оттенков сотни. В чёрном есть цвет ночной, цвет чернильный, цвет обсидиановый. В белом есть цвет молочный, цвет снежный, цвет серебристый. Даже серый пестрит тонами, и он даже начинает Снеже немножко нравиться, хоть и не признаётся она. Единственное, на что она в присутствии Лары не пытается взглянуть, представляет собою человека. Живого — и чёрно-белого. То ли смелости не хватает окончательно отказаться от мечты, то ли ей просто не хочется признавать поражение. Она пересекается с Ником тогда, когда соулмейта рядом нет, и он не настаивает на более частых встречах; как же сложно не сталкиваться с человеком, с которым работаешь в одном здании. Но всё получается. Снежана знает и помнит палитры каждого сотрудника — кроме Никодима. Никодим остаётся серым. Его это, кажется, не волнует. А вот её — очень. — Смотрю, вы с ней хорошо ладите. Его голос прорывается через барьеры. Снежана оборачивается. В белом свете с улицы, на фоне бледно-серых стен он стоит спокойно, ровно, даже руки на груди не скрещивает. Она чувствует себя нашкодившим ребёнком и прячет глаза — до тех пор, пока он не принуждает их поднять прикосновением пальцами к щеке. — Она на самом деле моя родственная душа, — признаётся Снежана. Его зрачки черны. Его взгляд бесцветен. — Она меня понимает и слушает. С ней легко. — Легче, чем со мной? Без тени обиды в голосе. Без намёка на горечь. Простой вопрос, простое желание услышать ответ. Снежана мотает головой, ощущая, как в уголках глаз скапливаются слёзы — хрустальные, пустые трафареты без наполнителя-акварели, бессмысленные в своих сверкающих гранях. А вот его глаза полыхают лазурью. Голубые, как утреннее небо. Голубые. Снежа каменеет, Снежа бледнеет, Снежа медленно переводит взгляд выше. Волосы рыжие, темнее, чем у Румии, а у кончиков золотистые. Одежда яркая, броская. У него цветные серёжки, пёстрые вещи, у него глаза голубые и волосы рыже-золотистые. — Что? — удивлённо спрашивает Никодим. Его руки лежат на её плечах, но пространство подсказывает, что он напрягается, не понимая, почему смотрит на него Снежа с таким выражением. Она же переводит взгляд на дверь. Там стоит Лара, чуть побледневшая, осознавшая, что что-то сделала не так. У Снежаны подрагивают губы. Потом чувства ловят новый отклик — и там, у самого окна, в комнате появляется бабочка. Белая. Снежана закрывает глаза.
