Родные души

AU, где ты видишь моменты из прошлого своего соулмейта после встречи с ним. Оля и Йорек | Кейси Лис

      — Привет, — улыбнулась она, и это вышло совершенно естественно, хотя они встречались первый раз.       — Привет, — ответил Йорек. — Я пришёл просить о помощи.       Оля уже вторую неделю просыпается от собственного крика.       Она барахтается в кровати, обливаясь холодным потом, она стонет в подушку, пока уголки смачиваются горячими слезами. Она мнёт простыню, хрипит от страха и долго не может прийти в себя — даже когда прибегает отчим, когда её приносят на руках заботливых на кухню, даже когда её отпаивают ромашковым чаем и успокаивающе по голове гладят, Оля не перестаёт дрожать.       Ей пришлось пройти через многое уже. Она знала, каково это — когда тебя расщепляют на две части, разрывают почти в прямом смысле. Она знала, каково это — не чувствовать ног, видеть их безвольные столбы, просыпаясь от боли в пояснице, которая почему-то не потеряла чувствительности. Она знала, как бывает, когда мир оборачивается против тебя, стоит лишиться чего-то важного и необходимого. Она знала, что такое утрата, разочарование, недостижимая мечта, что такое боль, но страха подобного она не испытывала никогда.       — Я так больше не могу, — шепчет она потерянно, сжимая в пальцах кружку с чаем горячим, атмосферу раскрашивая в ароматы трав.       Оля смотрит вперёд. Не назад – потому что не позволяет инвалидное кресло. Не вниз – потому что тогда увидит свои руки.       А на них смотреть слишком страшно.       У неё руки исполосованные, изуродованные, израненные. На её руках вьются терновыми прутьями шрамы, ужасные шипы вдоль вен. На её руках ожоги, у неё костяшки сбиты. У неё на запястьях и предплечьях синие следы, настолько впечатавшиеся в кожу, что оставившие себя навеки, до конца жизни, до конца существования изломанного тела. Это цепи, цепи на её руках. И на ногах, должно быть, тоже, но Оля не может посмотреть на свои ноги, увы.       Её держали на цепи.       Она дрожит, глаза сухие. Отчим возвращает её в кровать, когда тряска более-менее проходит: он полон сострадания и любви, но он не может её понять. Он никогда не встречал своего соулмейта. Он не знает, каково это — видеть чужие воспоминания, будто свои.       Оля боится засыпать, а перед сном взгляд её случайно ложится на руки, освещённые лампой. Чистые. Чистая ровная кожа, без шрамов и изъянов. С её руками всё в порядке.       С его — нет.       Какие-то ночи она переносит спокойно. Не преследуют призраки воспоминаний иного человека, не оплетает запястья холодный металл, не сковывает движения до тех пор, пока не синеют кончики пальцев. Она спит, и во сне её настигает покой.       Оля ценит такие ночи — с каждым разом их всё меньше.       Честно говоря, она не помнит, как быстро наступила реакция. Встреча – толчок, но за последние две недели и раньше она познакомилась с несколькими людьми. Авельск созывал странных. Авельск созывал всех, кто не относился к миру людей обычных, Авельск их созывал протяжно, как созывает рок громовой солдат на войну.       Оле не хотелось, чтобы её родственная душа обладала «странностью». Олиной способности хватит на всех, Оля всегда находится в окружении странных — но она не желала такой судьбы своему соулмейту. Было бы лучше, явись он обычным. Ему же лучше.       Но Оля знакомилась только с другими, с теми, кто с пространством да силой играл, как котёнок с клубком, она знакомилась лишь с людьми, уже втянутыми в войну; значит, её дуал, её вторая половинка среди них.       Это может быть кто угодно.       Оля просыпается вновь, глотая воздух, но в этот раз что-то меняется. В обрывках памяти, стащенных у чужого сознания, её накрывает чувство странное, смешанное, томящееся. Она, кажется, начинает что-то понимать. Она начинает потихоньку меняться, её тело потихоньку меняется, она как будто понемногу продирает цепи, что горькими оковами сжимают конечности, что её приматывают к стене.       Её соулмейт так учился использовать «странность». Сомнений больше не возникает. Оля принимает сей факт со смирением, опуская трепещущие ресницы; Оля понимает, что уже бесполезно надеяться на лучшее. Всё-таки странный. Всё-таки всё.       — Ты выглядишь бледной, — говорит ей Дмитрий при встрече.       Оля цепко на него поглядывает, но быстро сдаётся: не тот. Если бы это был Дмитрий, она бы начала видеть его воспоминания гораздо раньше. Если бы это был он, проблем бы не возникло, потому что он друг, потому что она ему доверяет.       Другому — тому, что на цепи, у которого запястья изрезаны, у которого даже по спине шрамы от старого ремня — она доверять не может. Она даже не знает, кто он.       — Я, кажется, соулмейта нашла, — отвечает Оля, поднимая глаза на товарища.       Руки не болят и болят одновременно, отзываясь судорогой в красивых светлых пальцах, не знающих истеричных царапаний о пол.       — …Мне очень страшно, — добавляет она.       Не знает, зачем, но добавляет. Дмитрий наклоняется и обнимает её за плечи; Оля тихонько плачет ему в футболку. Руки не болят. Руки болят не у неё.       Красные двери, тёмные аллеи, солнечный свет проникает через оконные стёкла, бликами играет на ресницах, и ей тепло, светло и уютно, и вокруг улыбаются, и добрые ладони на мягких волосах.       Впервые за много дней Оля просыпается с улыбкой.       Истерзанное безликое существо тоже было любимо.       Потом её — его — приковывают вновь, и в этот раз уже навечно, она — он — знает — знают.       И в следующем сне Оля задыхается в отчаянии, в ярости, в горе. Оля просыпается с криком больнее, чем всегда, потому что побег наказуем, потому что закон нарушать не дозволено, потому что теперь её — его — наказание во сто крат хуже. Оля рыдает истерично, срывается, Оля ничего вокруг не ощущает, а воспоминания чужой изорванной души клочками её обжигают. На ней его ран нет. Она не жила его жизнью. Но она её видела.       Оля рыдает, бьётся в объятиях отчима, проклинает судьбу и весь свет.       А ещё она сожалеет.       Не зная лица, не зная голоса, имени не зная, она ничем не сможет помочь, да и не смогла бы: это давно ушедшее прошлое. Оно отпечаталось шипами на теле, оно пустило ядовитые корни скорбные в душу, но оно уже ушло. Сейчас всё иначе. Что сейчас она не знает, она не может помочь.       Больше всего на свете Оле хочется его найти, потому что… потому что…       Она замолкает, и эхо комнаты возвращает её стон, короткий, пронзительный, принадлежавший когда-то другому.       Так быстро, что никто не догонит, пробираясь через препятствия, словно не существует их, не зацикливаясь на глупой бессмысленной материи, напрасных объектах, что его не сдержат; гаражи, улочки, переулки тесные — всё вокруг, всё настоящее, ошмётки цепей соскальзывают, лишнее на нём не удержится, проигравшие правила проигравшего мира; прыжок за прыжком — он абсолютно свободен.       В груди ветер свистит весёлый, кричливо-восторженный, а Оля просыпается с новой улыбкой, в зеркале отражается лицо посветлевшее, полное надежды. Это эмоции не её, тем более, это эмоции прошлого, а не настоящего, но она не может не радоваться. Она не может не улыбаться, не может не сиять, разделяя абсолютное, топящее счастье с когда-то существовавшей личностью.       Он освободился. Оля смеётся в голос, смеётся на вопросы отчима и сестры, Оля не скрывает удовольствия. Жизнь кажется ей прекрасной. Жизнь кажется ей полноценной.       Это удивительнее, чем читать книгу — даже самую искусно написанную — переживая за героя. Это не просто чужие дни, это чужие чувства, которые прогоняются через тебя чужими глазами, чужими руками, телом чужим.       Оля почти забыла, как это — ощущать своё тело, но сегодня она во сне помнила толчок в пятке от нового шага, пружинистую поверхность почвы, ровную гладь дороги, шершавость травы, когда босиком шествуешь. Она на время — время, чужою ценой оплаченное — становится обычным человеком, человеком ходящим.       И старается не задумываться, что это лишь воспоминания, далёкие от реальности.       — У твоей родственной души, должно быть, было тяжёлое прошлое, — замечает встревожено Катя, её милая добрая Катя, переживающая за сестрёнку. Это так естественно.       В улыбке Оли проскальзывает мгновенная боль, настолько живы мысли о цепях.       — Очень.       И слова она не поясняет, незачем. Это тайна её и её соулмейта, кем бы он ни был. Это его шрамы. Это её шрамы.       Но реальность оказывается куда более жестока, чем представляется.       Улицы, темнота и холод, удары в костях, удары в ладонях, новые шрамы, ушибы, ожоги, новая боль — посильнее, чем прошлая; улицы жестоки, улицы куда страшнее, улицы ужасны своими людьми, и те, что себя причисляют к нейтралам, становятся опаснее любого охотника.       Оля не знает, что было хуже — цепи и пустота или наступившая эпоха. Она просыпается с криками. Она просыпается со стоном. Во снах у неё не болят ни руки, ни давно утерянные в реальности ноги, у неё даже спина не болит — у неё — него — болит всё. Вещи, которые она видит, оттеняют всё произошедшее.       Она считала, что из всех сторон —NOTE, нейтралов, Лектория — именно Лекторий в своём поведении к чужакам проявляет наибольшую жестокость. Она ошиблась. Нейтралы, самая пёстрая, самая многочисленная часть мира, в котором правят «странности», на самом деле хуже всех, всех страшнее, всех опаснее.       Оле очень странно осознавать, что она одна из их числа.       Вернее, если сравнивать по группировкам — она с ними так же различается, как Лекторий с Атриумом, и всё же…       А ещё тогда в её мыслях появляется тревога.       Человек, являющийся её родственной душой, — человек несломленный. Он разбит на осколки и, должно быть, очень несчастен, он одинок и не верит людям, но он живёт. Упрямо так, что аж прекрасно. Живёт, выживает. Старается выживать. Он, кажется, достаточно сильный, чтобы сражаться за каждый свой вздох.       Оля не может описать себя такой же. Она — жалкий инвалид на коляске, который без посторонней помощи вряд ли проживёт. Она не может стать какой-то особенной девушкой, но, даже если речь не об отношениях заходит, чем какой-то никчемный калека может помочь? Поддержать словами? Пф, это не то, за что она бы стала верить. Оля не может стать нужной, равно как нуждается. Оля — груз, балласт, на дно тянущий. Кем бы ни был её соулмейт, она станет ему помехой, что даже передвигается с помощью кресла на колёсах.       Чёрт.       Оля, не страдавшая пессимизмом, и теперь пытается ему не поддаваться, но порой на неё находит тоска.       Следующие его воспоминания вызывают изумление. Оля просыпается и лежит без движения, слушая ровный стук капель по окну, и пытается сопоставить детали. Вновь и вновь, с начала до конца.       «Ты нуждаешься в нас, а мы нуждаемся в тебе. Чем не равноценная сделка?»       Человек с чертами узнаваемыми, он улыбается без лукавства, а она — он — не согласиться не может. Это реальный шанс. После всего, что удалось пережить, это кажется благословенной отсрочкой перед новыми испытаниями. Это кажется… надеждой.       Человека, что уводит её — его — за собой, Оля знает.       Из тех, с кем далёкие недели назад Оля познакомилась, тоже его знали все. Его сложно не знать. Это Роан, бессмертный юноша-подросток, и уж он может ответить на любые вопросы. Оля может связаться с ним, если захочет.       Однако так не поступает. Ей нужно многое обдумать, прежде чем решаться на собственный ход, первый ход с той поры, как их судьбы связались нитью общей памяти.       Оля потеряла способность ходить в двенадцать лет, и тогда ей пришлось учиться жизни заново. Ей пришлось привыкать, что отныне все знакомые её выше, что отныне она оставлена на попечении отчима, что от него зависит. Она не была против семьи, нет. Она была против своей беспомощности.       Оля привыкала постепенно, как привыкала и управлять «странностью» — не самой сильной, не боевой и совсем не необходимой кому-либо. Оля была в относительной безопасности, пока не показывалась другим странным на глаза; потом стала показываться нарочно.       Она всегда хотела стать нужной. Наверно, поэтому и ввязалась в междоусобные войны, в стычки, в конфликты, в связи бесконечного множества людей с ненормальными способностями. Оля стала частью их мира, и отныне мир не мог не обращать на неё внимание. Оля стала по-своему незаменимой. Оля стала мостом, в котором нуждались.       В какой-то мере она даже стала устанавливать мир.       Это стало бы поводом для гордости, не будь это поводом от эгоизма — она просто желала, чтобы в ней была польза. Чтобы не быть бесполезной, даже если она остаётся беспомощной.       Оля многого достигла, но теперь не была уверена, что сможет поступить правильно.       Она всё-таки немного боится.       На четвёртую неделю, что начали сыпаться звёздами жалящими воспоминания иной личности, она не ожидала подвоха. Отчим уехал в город, но Оля давно перестала бояться одиночества; она не сомневается, открывая дверь какому-то припозднившемуся гостю.       Его силуэт очерчивает вечерний дождь, а глаза горят лихорадочно.       — Йорек, — удивлённо говорит Оля.       Парень мотает головой, разбрасывая искрящиеся капли воды, и вновь на неё глядит. Мнётся на пороге и не проходит, хотя она освобождает место, пропуская внутрь. Он качает головой, хмурится задумчиво, потом с заметным усилием и каплей чудного смущения произносит:       — Извини, что всё так вот… получилось. Моё прошлое не было особо радостным, да?       Сердце ухает вниз, и Оля пытается — честно, пытается — признаться хотя бы самой себе, что не раздумывала над этим вариантом. Над тем, что это он. Пусть она не видела его отражений в его снах, пусть он при нескольких встречах до всего не показал ей ни шрама, пусть воспоминания могли принадлежать кому угодно…       — Ты чувствовал мою травму, — бледными и непослушными губами почему-то замечает Оля. Йорек коротко кивает. — Извини. Было больно.       — И тебе. Цепи, там, уличные разборки.       У Оли дрожат губы, но она всё равно улыбается.       — Ну и? — Она старается, чтобы голос звучал весело, но удаётся так себе. — Видишь. Я всего лишь инвалид, даже не нормальный человек. Проблем много. Сложно со мной.       Йорек тоже улыбается, и уголки губ его подрагивают.       — А меня на цепи держали с детства, — говорит он. — Чем не контрудар?       Слова какие-то дурацкие и пустые, и Оля не знает, хочется ей смеяться или плакать. Но она улыбается. Он тоже. Он обнимает её — весь промокший, ему даже приходится как-то немыслимо согнуться — но у неё возникает ощущение правильности. Всё так, как должно быть.       Память восполняется.       Оля обнимает его, утыкается в плечо и закрывает глаза. Вряд ли сны повторятся, раз у них больше нет секретов между собой. Да и зачем? Теперь всё ей расскажет сам Йорек.       Прошлое должно жить в прошлом. Они же будут существовать в настоящем.