Родные души

AU, в котором в 15 лет проявляется нить, связывающая с соулмейтом. После 18 есть пять лет, чтобы его найти, иначе она погаснет. Сашка | Кейси Лис

      А нитка-то оранжевая.       Это становится лёгким сюрпризом. Не то чтобы она сильно вдохновлялась идеей найти родственную душу — ей и без того в повседневности проблем хватает — но ведь не зря такой казус существует. Она вертит в пальцах ниточку пока ещё слабого оттенка, но представляет довольно отчётливо: однажды нить её связи станет настолько яркой, что игнор будет недоступен.       Зато потом — что? Потом она погаснет! Пять лет после восемнадцати, значит, ещё восемь — и эта полукрасочная струна перестанет её беспокоить! Станет прозрачной, не будет мозолить глаза. Чудно. Искать соулмейта она всё равно не собирается, остаётся лишь подождать несколько годиков.       Сашка, облокачиваясь на стол, прекращает попытки завязать узелок. Очевидно, что «нить судьбы» не знает понятия преград, свободно проходя сквозь материю; её видит и может касаться лишь владелец. Ну, более-менее удобно, хоть цепляться не будет, пф. Хоть что-то из фактов не пытается Сашке жизнь испортить ещё больше.       В комнату заглядывает знакомая курчавая башка, зыркает вокруг.       — Прив, Сашка, — мельком бросает посетитель, разочарованно хмуря брови. — Не приходил ещё, да? Ладно, я…       — А ну стой! — Она решительно скрещивает руки на груди. Нить опадает бесшумно, струящейся тонкой лентой ведя далеко за стены помещения. Гость заминается в дверях, хорошо зная своенравную девчонку, а потому прикидывает, стоит убегать уже сейчас или пока можно послушать, какую ересь она подготовила. — Меф, тебе сколько лет? Тридцать?       — Двадцать семь! — недовольно поправляет механик, показываясь в дверном проёме уже целиком. Руки в карманах, большие пальцы высунуты; как обычно неряшливый, в потёртом комбинезоне да с хаосом на голове.       — Всё равно пень трухля… кгхм. Ты знал своего соулмейта?       Вопрос неожиданный, но в тупик Мефодия не ставит, и Сашка с искренним любопытством ждёт его ответа. Даже представляется, какую речь он закатит — но нет.       — Ах, да, тебе уже пятнадцать, — вздыхает механик, пожимая плечами. — Нет, я его не знал. Моя нить была серой с самого начала. Думаю, он или она умер ещё в детстве.       — А хотел бы? Ну, знать?       Меф цепляет пальцами воздух. Там, невидимая для постороннего, наверняка тусклым отпечатком едва колышется его связь. Мёртвая, пустая, скучная. Он даже не успевал ощутить эту «целостность», а нить его – изначально бесполезная полоска цвета. Нагоняет ли её серость на него уныние?       — Сложно сказать. Этого так и не произошло. — Механик снова пожимает плечами. — Но, наверно, круто, когда кто-то является твоей недостающей частью и хорошо тебя понимает. Без соулмейта порой может быть одиноко, а?       «Ты говоришь обо всех или о себе?»       Сашка кивает. От руки вниз мерцает слабая рыжая ленточка, и где-то в какой-то точке Земли другой человек также смотрит на свою нить. Почему-то Сашку это не вдохновляет, как, вроде, должно. Наличие родственной души — дело хорошее для кого-нибудь, но Сашке на самом деле плевать. И без поддержки этого левого типа жила, зачем ей сдался кто-то чужой в своей жизни? А нить только глаза мозолит. Бе.       — Но это, конечно, сама решай. — Меф усмехается по-доброму. — В поисках и жизнь можно всю потратить, а в итоге лохануться.       — Ясно-ясно. — Девчушка фыркает. Разговор окончен. Мефодий, насвистывая, отправляется вдаль искать нужного сотрудника, а Сашка, зло дёргая себя за связь, шипит:       — Ты мне даром не сдался, понял?       Нить слегка дёргается в ответ.       Ночью она всё ворочается да уснуть не может. Раньше Сашка засыпала мгновенно, в сжатой позе-клубочке; она спала в разбросанные часы, без режима и подготовки, тогда, когда удобно было. Теперь же ей не было смысла метаться как прежде. Тот, кому она могла понадобиться в любой момент, больше в ней не будет нуждаться. Сашка лежит без движения, комнатка её пуста. Девочка переворачивается на спину и смотрит в потолок.       «Что бы ты сказал сейчас?»       Где-то перед взглядом выхватывается погашенная лампа. Сашка смотрит на её очертания. Поднимает руку, и выделяющаяся в полумраке нить осеннего полыхающего цвета спадает вниз. Сашка глядит на связь без злобы, без любых чувств — ни холода, ни тепла.       «А, Максим?»       Она бы вряд ли кому призналась, как его порой не хватает. Вроде как сначала жить с чем-то естественным, а потом его лишиться; будто из сердца кусок вырвали, ту часть, которую ничто не заменит. Сашка умеет держаться, так что проблем не возникает, и она не хандрит, не грызёт подушку с тоски и не плачет. Просто скучает по нему, и временами грусть накатывает с новой силой.       В сумраке комнаты ей легче всего представить Максима таким, каким она его запомнила. Что бы он сказал по поводу поиска соулмейта? Сашке это не нужно и не интересно. Честно говоря, она не собирается таскаться по компаниям в поисках своей второй половинки. Максим бы одобрил её решение или нет? Но он бы его принял, не так ли? Девочка уже ни в чём не уверена. Вспоминая его лицо, Сашка сразу натыкается на его улыбку — грустную. Светлую, но такую грустную.       Может, он…       Вздрогнув, она опускает руку и переворачивается набок. Узкая ленточка мерцает. «Я не хочу тебя искать, — шепчет-думает Сашка. — Ты мне не нужен».       Но от странного стыда избавиться не может.       Поэтому продолжает возиться с этой несчастной темой.       — Каково это — иметь сестру-соулмейта? — достаёт она Сугу. Не то чтобы он единственный, к кому она может лезть с глупыми делами совершенно открыто… а, нет, именно так. Этот поросший плесенью скелет воблы — один из немногих, кого Сашка готова доставать двадцать четыре часа в неделю.       Правда, чтобы он ответил, приходится запустить в него подушкой. Подушка, между прочим, ещё тёплая — кажется, Сашка вытащила её прямо из-под какого-то бедолаги. Хиккан, недовольно потирая затылок, соизволяет к ней повернуться. Прошло уже лет пять с их знакомства, а отношения всё те же. Сейчас, когда рядом уже нет Максима, когда они уже в другом городе, Сашка находит в этом некое успокоение. Что-то должно было остаться неизменным, иначе она бы совсем свихнулась.       — С чего это спрашиваешь?       — Да ответь уже.       — Хамка малолетняя. — В голосе раздражение, лицо мистера Воблы безэмоционально, но затем принимает задумчивый вид. — Мне повезло. Мы с Аней всегда были вместе, так что ничего не изменилось.       — Ясно, не того спросила, — кисло бормочет Сашка. — Естественно, вы ладите.       — Естественно, мы ладим. Если нужны отношения между другими соулмейтами, спроси Лесю. Она со своим общалась.       — Вот теперь спасибки!       На благодарность он аж глаза округляет, но Сашке дела до каких-то там ошеломлённых её манерами отщепенца дела нет. Она несётся на поиски гимнастки, наконец, желая убедиться, что и без знакомства с родственными душами люди живут нормально. Тогда ей точно не придётся париться…       Родственная душа. Понимающий тебя человек. Сашка жмурится, с силой дёргает себя за нить, ожидая чего угодно — боли, озноба, хоть чего-либо. Пусть нить разорвётся. Пусть…       Нет. Открывая глаза, девочка видит, как мерцает сгущёнными красками яркая оранжевая линия, уходя в неизвестность. Её не разорвать, не передавить, не разрезать. С ней ничего не сделаешь. Сашка сердито хмурится.       — Ты меня искала?       Подбегает Леся. Как всегда на пике своей спортивной формы или как там описывают симпатичных спортсменок младше тридцати и старше десяти; волосы в хвосте, улыбка на личике. Сашка пытается разглядеть её нить связи, но ей не удаётся: видеть можно лишь свою. Ну и зачем, спрашивается?       — Как тебе живётся с соулмейтом? — тараном идёт Сашка.       Не ожидавшая вопроса девушка только моргает, потом пожимает плечами и сбивчиво отвечает:       — Хорошо. Может… пройдёмся?       И они идут.       Леся — человек позитивный во всех ключах. Даже странно, что такая ярая активистка всего, что может показать свою хорошую сторону, делает рядом с мрачным, сухим Сугу; тем не менее, они вместе. Сашке, в принципе-то, до лампочки, просто вот Леся, а вот Сугу, и они даже не соулмейты. Но ведь держатся близко, любят ведь друг друга. Значит, и так можно. Значит, и без родственной души хороши отношения.       Сашка в отношениях не заинтересована.       Наверно, она пытается так оправдаться…       — Так причём здесь родственная душа? – спрашивает Леся с любопытством. У неё, видимо, выдался хороший день.       — Суха… Сугу сказал, что ты со своим знакома. И как тебе?       Скрыть интерес в голосе не получается, да и не стоит особо пытаться. В любознательности нет ничего зазорного, если она не переходит границ дозволенного, как некогда говорили ей. Однако Сашка не может знать наверняка, считается ли подобная тема деликатной. Наверно, да. Но Леся всё равно отвечает.       — Это моя бывшая одноклассница. Мы с ней никогда особо не общались, но, обнаружив связь, быстро поладили. Сейчас время от времени встречаемся и гуляем. Не знаю, это как… дополнение. Только найдя соулмейта, ощущаешь себя полноценным, по-настоящему счастливым.       Сашка вспоминает Максима.       Максим своего соулмейта знал — но был ли он так запредельно доволен? В конце концов, даже так её наставник никогда не был так счастлив, как того заслуживал. Не сильно ему нахождение родственной души помогло.       Сашке-то оно чем поможет?       У неё есть почти всё, что требуется для жизни. У неё есть дом (подаренный Максимом), знания о мире (подаренные Максимом), общество, в котором она чувствует себя комфортно (угадайте, благодаря кому она тут устроилась). Даже после всего у Сашки всё ещё остаются невыполненные задачи, высокие шансы. Сашка может стать кем-то, кем не бывала, чего-то добиться, чего-то достичь. Разве поможет ей какой-то там соулмейт? Скорее мешать будет. У него свои проблемы, у Сашки — свои, ей достаточно, она не хочет чьи-то чужие неприятности влачить.       Связь — совершенно напрасный элемент.       Нить не касается земли, в воздухе струясь, и её оранжевые отблески кажутся нарисованными в реальности материального, разрозненного мира.       Сашка не хочет искать родственную душу.       Понятно же, что не обрести счастья целиком, даже если вдруг найдёшь человека, что тебя бы понимал, как родного. У Сашки уже был человек, который её понимал, и больше ей не надо. Она больше не хочет привязываться. Она больше не хочет быть понятой. Больше не…       Нить слабо дёргается.       Девочка, обнявшая колени, голову опустившая, вздрагивает. В углу комнаты ей почему-то ощущается спокойно. Оранжевая нить бледной полоской на полу мерцает, уводя далеко за двери помещения. Сашка сидит, прислонившись спиной к стене, и не может заставить себя со всем разобраться.       Нить дёргается… Почему?       Она пальцами другой руки, той, что не связана с рукою человека далёкого и чужого, касается связи, и та словно отзывается на её прикосновение, вновь подрагивает. Сашка дёргает её — совсем легко, не норовя порвать. Проходит томительный миг, и нить дёргается вновь, будто возвращая сигнал.       «Да ладно?» — Сашка недоумённо рассматривает тонкую ленточку, хмыкает и снова дёргает. Невидимое сообщение достигает адресата, он передаёт своё, облекая его в форму мимолётной дрожи того единственного, что через километры и часы делает их едиными.       Там, на другом конце связи, другой человек.       Возможно, он ждёт её, Сашку. Или ищет. Или хотя бы мечтает увидеть её, мечтает о встрече, как в сказках поётся, чтобы обрести спокойствие, чтобы обрести уют и тепло, которых ему, может быть, не хватает. Он о ней ничего не знает, но связаться пытается, вот он — в этих подрагиваниях, робких прикосновениям к их общей судьбе.       Какая же она эгоистка.       Сашка стискивает руки на коленях так, что костяшки белеют, безмолвно замирает, потом резко встаёт. Подходит к окну, зажмуривается и очень аккуратно, очень внимательно тянет пальцами пустоту. Мгновение полной концентрации — и в руках её как раз та книга, которая нужна. Уходит немного времени, много внимания, и тогда Сашка становится уверена, что справится.       Оттягивает слегка нить, выдыхает и отпускает. Снова. Снова. Снова. Длинное дрожание, короткое. Длинное.       «Т-ы-м-н-е-н-е-н-у-ж-е-н».       И стоит, с внезапным смешанным чувством понимая, что вряд ли этот человек знает азбуку Морзе. Повторяет. Протекают мимо её комнаты пустой минуты бес смысла, и связь их передаёт чужой сигнал.       «П-о-ч-е-м-у».       Сашка сжимает зубы, выпускает нить и закрывает глаза ладонью. Просто закрывает. Не плачет, не воет. Стоит так и не хочет вообще двигаться.       Да, она эгоистка. Но она уже всё решила.       Сашка продолжает жить. Теперь, когда многое меняется, ей приходится подстраиваться под изменения; это страшно, это тяжело, но она не сдаётся. Она сильная девочка и должна уметь себя в руках держать. Она привыкает к новому, по-прежнему царапаясь, бранясь и суя носик не в свои дела, и всё вроде идёт своим чередом.       — Ты стоишь на месте, — говорит ей однажды Роан, этот странный тип, от которого она предпочитает подальше держаться. — Застыла и не двигаешься.       — Да тебе-то какое дело? — огрызается она. Легче принять, что он сбрендил со своих лет, а не то, что он прав.       — Никакого. — Роан мягко ей улыбается. Улыбку его Сашка вынести не способна, отвернуться приходится. — Это уже прошло. Нужно идти дальше.       В Сашке много смелости. В ней много решимости. Много силы. Она знает, что может вперёд продвигаться, пусть это и трудно, пусть и режет сердце. Она знает, она может. Но продолжает стоять, потому что для жизни нужно больше, чем силы и способность.       Нужно желание.       Сашка не уверена, что хочет начинать что-то новое. Она вообще ни в чём не уверена. Зато от депрессий, к коим склонны другие люди, она освобождена собственным упрямством; Сашка всё понимает, но… Но. В чём теперь стимул?       Нить дёргается раз за разом. Всегда одно и то же сообщение. Сашка ощущает его вибрацию в пальцах, закрывает глаза и не смотрит, ощущениями легчайшими принимая задаваемый в пустоту вопрос одного одиночества другому.       «Почему?»       «Прости», — думает Сашка, и ей на самом деле жаль. Но она ничего не делает. Она живёт, улыбается, даже хихикает, продолжает дразнить, шутить, мешаться, глупит, сумасбродничает и всячески проявляет активность. Но всё остаётся таким же. Всё остаётся стабильным. Всё потеряно, но Сашка делает вид, что ничего не изменилось.       «Ты не нужен мне, я справлюсь и сама».       Сашка спрашивает у сотрудников, можно ли оборвать нить связи, но они отвечают, что нельзя. Судьба не просто так распределяет по парам, избавиться от её хватки невозможно. Сашка смиряется, только по ночам ей особенно горько.       Со временем расспросы одинаковой интонацией затихают на конце их общего оттенка, и Сашка вроде бы засыпает спокойно. Дни сменяют дни, такие же одинаковые, девочка ведёт себя, как обычно. Никто ей ничего не говорит. Они думают, что она в скорби, наверно, но это не совсем так. Максим учил быть сильной, и Сашка этому научилась достойно.       Всё в порядке.       Она не идёт по нити, и таинственный соулмейт не приходит. Сашка не знает, кто это, где он или она, о чём думает. Ей всё равно, но почему-то она не может забыть одну только фразу, всего раз полученную и много — повторённую.       Знал ли он… Нет. Она сама решила, что ни в чьей поддержке нуждаться не будет. Сашке хочется закрыться, спрятаться, но от кого? От единственного человека, которому она в теории ещё может быть нужна, или от самой себя? Максим учил быть честной хотя бы с собой. Сашка признаётся во втором и долго не может обрести покой.       Когда нить начинает укорачиваться, натягиваясь у её руки, первым чувством девочки становится паника. Что это значит?! Что-то случилось? Он нить обрезал? Он погиб? Он... близко?       Сашка сбегает, как дитя малое, и нить потихоньку ослабляется. Она говорила, что не собирается соулмейта искать, а раз сказала, нужно соответствовать.       Вдогонку ей отправляется слабое, печальное «Почему».       Леся говорит, что с соулмейтом спокойнее. Сугу и Юко друг другу доверяют. Мефодий признаётся, что порой не отказался бы от верного друга, такого, на которого можно положиться абсолютно всегда.       Сашка жмурится и мотает головой, прогоняя воспоминания. Незачем. Незачем.       …Она всё-таки в нём нуждается.       Сашка осталась одна и не хочет шагать навстречу времени; не хочет новых привязанностей, новых знаний, новой боли. Сашка предпочтёт одиночество, застывшее, привычное, чтобы её по-прежнему считали ребёнком, шумным и наглым, но ребёнком. Чтобы никто не вспоминал, что произошло.       Она не может взглянуть в лицо настоящему, вот и застопорилась, вот и… Вот и так сложилось.       Может, если бы нашёлся кто-то, кто её встряхнул…       Но нет. Он ей не нужен, она сама справится. Сашка сглатывает, отбрасывает размышления и начинает новый день, такой же, как предыдущие. Всё это не так важно. В мире вообще мало по-настоящему важных вещей.       Она по городу шатается бездумно, глядя на витрины, на людей. Это кажется таким нормальным, недоступным. Сашка не сожалела никогда о жизни, которую могла бы вести, если б не «странность» и не NOTE; она и сейчас не жалеет. У неё были замечательная жизнь и замечательный наставник. Ключевое слово — «были».       — Это ты? — чей-то голос вздрагивает удивлением, неожиданностью, и в нём растерянность.       Сашка поднимает глаза. Нить её натянута — пылающая огнём апельсиновым нить, тянущаяся от её опущенной руки к его приподнятой. У него ладонь больше её; он её выше на полголовы примерно, ненамного старше. У него всколоченные каштановые волосы и растерянный взгляд, зрачки его быстро заполняет неуверенная радость.       Прятаться уже бесполезно, а сбегать она не станет — она не трусиха.       — Это я, — отвечает Сашка почти жестко.       Парень чуть глаза сужает.       — Почему? — спрашивает он, и вопрос заставляет её вздрогнуть. Сашка сжимается, плечи напрягает. Сашка могла бы соврать, но не станет.       — Я справлюсь сама.       Ложь.       Он это понял сразу, и на Сашку накатывает волна благодарности, такая неожиданная после похороненного стремления к людям.       — Справишься, — соглашается парень, делая шаг вперёд. Расстояние между ними сокращается, нить сокращается тоже. Теперь она часто будет такой короткой, кажется. — И я справлюсь. Вместе с тобой.       — Вместе со мной, — кивает Сашка, ощущая себя как-то глупо, как-то наивно, как-то растерянно-радостно. — Мы справимся…       Со всем.       — Юра.       — Саша.       Ладони соприкасаются. Нить тает, лишаясь пространства, которое нужно делить, и она больше не возникнет, она совсем ушла, как того Сашка и хотела. Правда, хотела в ином смысле.       Но этот её тоже устраивает.