Родные души

AU, в котором между первой и второй встречей с соулмейтом человек видит в зеркалах его внешность вместо своей. Шин и Шиеми| Кейси Лис

      Семейство Коминато могло бы быть богатым, если б не было в нём шестерых детей, да ещё и среди них один мальчик лишь. Сначала родилась Ёцуха, потом Шинджиро (драгоценный наследник мужского пола), потом Мачика и Мируму, Цуруми, а последней появилась на свет Фувари. Цветник, род прелестных девочек темноволосых, большеглазых, шумных и звонких пташек с одним-единственным птенцом; эта ватага жила более-менее дружно, вынужденная держаться в одном доме и одном окружении, и всё вроде шло хорошо.       Пока в Шинджиро сила не проснулась.       В принципе, это он так назвал, ещё не ведая, как близко к истине приблизился. Однажды коснулся перил и порезался — они почему-то были острыми. Чуть не отсёк себе пальцы о дверную ручку спустя несколько дней. Через некоторое время умудрился рассечь ладонь, взяв в руки ложку.       Шинджиро смотрит на кровь — горячую, вязкую, красную — с руки его стекающую тяжёлыми струями; смотрит глазами круглыми и не знает, что и думать. Будто мир над ним издевается, заостряя нарочно то, к чему он прикасается.       Ками-сама, серьёзно?!       Шинджиро в страхе убирает ложку, когда заходит одна из сестёр на кухню; окровавленную ладонь прячет за спину и принимает невозмутимый вид, хотя от боли хочется скулить по-щенячьи и рану длинную зализывать. Шинджиро — лучший в агентстве начинающий актёр, но разыгрывать что-либо перед сёстрами ему приходится в первый раз; разыгрывает он превосходно. Мируму пожимает плечами и уходит. Шинджиро выдыхает. Шинджиро спешит за аптечкой и возится с бинтами, натягивает потом рукава кофты до самых пальцев, чтобы никто ничего не заметил.       Никто не замечает.       Жить становится тяжело. Всё, к чему он прикасается, его ранит, и ему в самом деле становится жутко. Нет, не страшно — хоть и стоило бы бояться такого казуса — а именно жутко, когда после случайных прикосновений временами кровь проступает на коже, потому что он не может это контролировать, потому что он не знает, что с этим делать, как реагировать, как это вообще можно остановить. И можно ли?..       Шинджиро волнуется, пальцы его подрагивают перед контактом с чем-либо, что состоит из вещества плотного, которое порезать будет, коль его наточить.       Тогда он проводит эксперимент, беря предметы через ткань, обматывая руки марлей и платками — и, о чудо, ничто не врезается с болью, кровь не окрашивает места соприкосновений, и всё оказывается нормально. Эта аномалия действует через непосредственный физический контакт, и это открытие становится спасением.       Шинджиро умеет одеваться со вкусом — он будущая звезда, как-никак, айдол, актёр и модель; он знает, как нужно выглядеть, чтобы всегда на высоте быть. Шинджиро носит короткие тонкие перчатки до запястий, одевается соответственно, чтобы всё смотрелось хорошо, и к этому быстро привыкают коллеги с работы да товарищи-однокласники. Скажем, это теперь его фишка. Скажем, образ такой. Его продюсер подхватывает идею с завидным энтузиазмом, не подозревая, сколькой боли стоит элемент стиля подопечному, и теперь молодая звезда Коминато красуется в атмосферных клипах в атмосферных костюмах.       На шутки о том, как он популярен становится, Шинджиро отшучивается. Он не лучший, хоть (что нельзя не признать) и талантлив. Шинджиро живёт своим безумным увлечением, актёрская игра — всё для него. Это естественно, что пылкие старания блеснуть на сцене приносят результат. Шинджиро гордится этим, голову не теряет.       Благодаря перчаткам он перестаёт резаться, но делать что-то надо.       Вроде как всё выравнивается, и Шинджиро, возвращаясь вечером поздно после репетиции, с лёгким трепетом перчатки стаскивает. Он не может ведь вечно их носить, уже сёстры подозревают что-то, нужно привыкать. Пальцы покалывает свобода игривая и воздух ночной, прохладный. Шинджиро с удовольствием ими шевелит, точно ветра вздохи ловя и поглаживая их, радуется, как ребёнок, снявший со шрама пластырь.       Кстати о детях, вот и они: подростки чуть помладше Шинджиро с караоке возвращаются, видимо, болтают громко, но хрипловато; один задевает Шинджиро плечом.       Шинджиро налетает на угол дома, руками задевает выступ. В следующий миг, почти неразделимый с предыдущим, он вздрагивает, темнеют глаза. Через порванную сквозным лезвием стены куртку проступает кровь.       Он приходит в себя в окружении мягкого освещения, на больничной койке, чуть скрипящей; на нём не так много проводов, не так много техники, нет маски. Спина болит, пальцы щиплет. Шинджиро лежит, не двигаясь, пока не приходит врач, и только тогда юноша получает объяснения.       Так и так, его нашёл какой-то человек на улице. Лопатки его разрезаны ровно, будто длиннющим мечом прошлись, швы наложены, шрамы заживут и исчезнут со временем, так и так, палату можно покинуть, его выписывают. Всё в порядке.       — Кто-нибудь приходил? — спрашивает Шинджиро, губы сухие облизывая. Сёстры с ума сходят, должно быть.       — Нет, — звучит неожиданный ответ, удивительный, жёсткий. Доктор, замечая смятение парня, поясняет: — Ваша семья в курсе, какие-то девочки даже приходили, но их увели.       — Кто увёл?       — Ваши родители, полагаю. Извините, мы не вдаёмся в подробности жизней пациентов.       — Нет, ничего… Спасибо.       Шинджиро мало что понимает, но решает, что так нужно. Незачем пугать малышек его вялым видом, тем более в атмосфере больницы, только напрасно заставлять их тревожиться. С сёстрами у Шинджиро отношения тёплые, они его тоже любят. Они будут ждать его дома. Шинджиро собирается и тащится к выходу, а в куртке нашаривает какой-то клочок бумаги, достаёт удивлённый.       На смятом листочке до боли идеальным почерком хираганой значится: «Это называется странность. Ты такой не один». И адрес. Шинджиро смотрит, запоминая, как запоминает всегда сценарии к пьесам, и убирает бумажку обратно. Кажется, пора получить ответы на свои вопросы.       Он приходит домой за полночь, и дома свет погашен, и дома тихо и темно. Он приходит и сразу сталкивается с двумя набитыми сумками спортивными у дверей, удивляется, дальше следует. Заглядывает на кухню — и да, там его ждут. Вот сидит отец, вот мать, а Ёцуха стоит у общего стола, выражение лица у неё мрачное, грозовое прямо-таки.       — Явился, — произносит она презрительно.       Шинджиро застывает в дверях, не понимая, что успел наворотить. Осторожно проходит, освещаемый единственной лампой единственный сын, садится на отставленный стул напротив сестры и оглядывает её недоумённо. Родители молчат. Ёцуха молчит. Шинджиро чуть неуверенно, больно уж тяжёлая атмосфера в комнате, начинает:       — Простите, что заставил вас беспокоиться, просто…       — Ты странный, — обрывает отец. Он в гневе. Его брови на переносице встречаются. Он зол, и таким злым Шинджиро его никогда не видел. Юноша голову в плечи втягивает чуть робко, не зная, как говорить, чтобы не рассердить ещё более.       — Стены не режут людей, — жестко заявляет мать, и она такая холодная, словно в зимнюю стужу оледенела, она колкая, взгляд её рвёт больнее предметов, заострённых таинственной странностью.       Шинджиро слушает их взволнованно. Шинджиро не понимает, почему во взорах людей, вырастивших его с такой заботой, теперь такое отвращение стынет. Шинджиро — откровенно — не въезжает, что он сделал не так, но решает быть честным.       — Я режусь о предметы, — аккуратно признаётся он.       — Потому что их заостряешь.       Ёцуха не выглядит злой, но это только больше омрачает. Шинджиро впервые видит, чтобы на лице сестры такие тени лежали; она кажется другим человеком, когда такое отвращение глазами передаёт. Ёцуха смотрит на него, как на мерзкое отродье последнее, не как на брата. Она как будто и не брата перед собой видит.       — Ёцу…       — Убирайся.       Шинджиро вздрагивает. Непонимающе хмурится. Голос сестры звучит холодно, как стальной клинок, и режет больнее, чем любые из предметов, что он брал в руки в последнее время. Ёцуха смотрит с раздражением. Ёцуха смотрит с ненавистью.       На Шинджиро?!       — Что? – переспрашивает он. Она что-то спутала? Почему родители не поправляют? Он переводит растерянный взгляд на взрослых. — Мам, пап?       — Тебе придётся уйти, — подтверждает отец. Сложно прочитать выражение его лица. — Убирайся из дома и больше не показывайся.       Сердце валится в пятки.       — В смысле? Почему?..       — Странности приносят только беды. — Голос матери равнодушен становится. — И ты принесёшь беду в наш дом.       Ёцуха щурится.       — Больше не приходи, — говорит сестра. — Твои вещи у дверей. Не показывайся девочкам больше никогда. Ты разрушишь нашу жизнь, поэтому убирайся.       Проваливай. Уходи. Выметайся. Трактовка одна, и Шинджиро становится на самом деле страшно. Взгляд его мечется в панике между тремя тёмными фигурами, и подавленные смешки-всхлипы выражают недоумение: как? Куда ему идти? Ему только шестнадцать, он ещё мальчишка. А как же сёстры?       — Я совладаю с этим! — умоляет Шинджиро, руки заламывая. — Пожалуйста!       — Убирайся. Ты никто.       Его бросают в этом горе, в этом страхе, в непонимании этом. Шинджиро не знает, как жить со странностью, норовящей его убить, не знает, как адаптироваться, он мог бы надеяться на поддержку родни, мог бы, но... но почему?!       Шинджиро трясёт.       — Но ведь в семье не бросают друг друга! — выкрикивает он в отчаянии.       — Значит, считай, что у тебя больше нет семьи.       Всё рушится.       Всё разрушено.       В ответе нет ни жалости, ни печали. Шинджиро смотрит на этих людей и с холодом осознаёт, что они не видят в нём его. Они видят в нём человека, который почему-то приносит лишь беды. Они не видят в нём Шинджиро, сына и брата, а он всё ещё видит в них свою семью.       — Лучше смени фамилию. К девочкам не приближайся, не разговаривай. Скажем, что ты скончался в больнице. Посмеешь объявиться — получишь.       Отец говорит спокойно, будто так и надо. Будто всё идёт как должно.       Шинджиро ему больше не сын. Шинджиро ему уже никто.       Шинджиро больно.       Он остаётся один. Спотыкается по дороге, чуть не падая, чуть в косяки не влетая, невидящим взором пытается различить хоть что-нибудь в обступившем его кромешном мраке. Руки не сгибаются, пальцы одеревенели; он неловко пытается зацепиться за ремни сумок, но не получается даже с третьей попытки. Кое-как обувается. Кое-как приподнимает сумки — у него гораздо больше вещей, но его бывшая семья это забыла.       — Братик, — раздаётся тоненький, испуганный голосок со стороны. — Братик, ты куда?       Мачика смотрит круглыми глазами с той же растерянностью, с которой Шинджиро глядел на родителей минуту назад. Мируму рядом держится за стену, такая же потерянная. Им сказали не выходить, но они всё равно вышли, ничего не ведая о жестокости собственного дома.       — Уже поздно, — говорит Цуруми с дрожью в тоне, её большие глаза полны слёз. Рядом уже вовсю всхлипывает крохотная Фувари. Они не понимают, чего боятся, но вид старшего брата — подавленного, разбитого — вызывает в них давящий ужас.       На мгновение его сердце пронзает такая боль и такое тепло, что он даже готов смириться с собственной никчёмностью. С тем, что он стал позором семьи. Что его выгнали из-за его чёртовой странности, что он угроза, что он опасен. Что ему нельзя жить. И видеть их нельзя тоже.       — Я люблю вас. — Его голос звучит сипло, так низко, как он и в лучших своих выступлениях не мог проговорить. От этого звучания девочки дрожат. Теперь и на щеках близняшек посверкивают прозрачные дорожки. Шинджиро давится затхлым воздухом дома, который его отринул. — Я всегда буду вас любить.       Они, кажется, его зовут, но Шинджиро не знает, не влетит ли им за нарушение прямого распоряжения. Он уже ничего не знает.       Если из-за него могут пострадать они — он уйдёт. Конечно.       Но глаза родителей и Ёцухи всё равно не получается стереть, и сердце кровью обливается, и выть хочется — он не воет только из-за того, что его никто не услышит.       Шинджиро уходит и больше не возвращается.       Он толком не запоминает, куда идёт, но как-то оказывается у торгового центра. Время за полночь, город погружён в темноту, разбивающуюся тысячами огне, и Шинджиро кажется, что он не видел родной город когда-либо таким красивым. Когда-либо таким чужим. Шинджиро сидит где-то — это, вроде бы, лавочка напротив здания, тут дерево в клумбе, тут люди какие-то мимо проходят, птицы ночные. Он сидит и выдыхает клочья рваного пара, дыша осенью поздней, последними каплями тепла в воздухе, так быстро таящего на губах.       Шинджиро забывает обо всём, но обо всём помнит. У него сердце разрывается. Ему хочется кричать. Жаль только, что воздух крика не примет, как не принял его, как его ненавидели, как его прогнали, как он один остался, один, один…       Шинджиро всё-таки не скрывает голоса. Он воет в ладони, ко рту прижатые, воет, сгорбившись, голову опустив, воет протяжно и горестно, как волк, что стаи своей лишился.       Он один.       Один.       Шинджиро больше не Шинджиро, он даже не знает, кто он, так мигом потеряв всё, так мигом потеряв семью, себя потеряв. Он давится воздухом, криком и слезами, раскачивается, и всё вокруг такое холодное, такое пустое.       У него ничего нет.       — Ты в порядке?       …что?       Шинджиро забывает, как кричать, прерывая дыхание, плач прерывая. Вопрос повторяется, и это обращаются точно к нему; Шинджиро вскидывает голову резко — с опухшими глазами, со слезами, не каждый день видишь такого парня — и встречается с золотистым взором незнакомой девушки. Девушка смотрит на него. Шинджиро на девушку смотрит, дрожа от прошедших рыданий.       Обращаются… к нему.       Надо же. А он и забыл, что тоже существует в этом мире.       Девушка роется в сумочке и, присаживаясь рядом, протягивает ему платок. Шинджиро принимает его машинально, прикладывает к щекам, не трёт. И без того кожа покраснела. И без того у него лицо пылает.       — Кто вы? — с сочувствием спрашивает девушка. — Я могу вам помочь?       — У меня больше нет имени, — сухо усмехается юноша, губы его прыгают. — Мило с твоей стороны — так подходить к незнакомому парню.       Она молчит, но в её тишине он слышит: «Тебе нужна помощь, тебе больно, и потому я не могу пройти мимо». Странно и чудно, но так легко её слышать. Не мысли и не слова, нечто застывшее между тем и тем в безгранично свободном полёте; Шинджиро всхлипывает и для верности промакивает платком веки. Опухнут. И что ему теперь делать?       — От меня отказалась семья, — зачем-то говорит он. Отдаёт платок. Пальцы переплетает, смотрит на них несфокусированно. — Теперь у меня ничего нет.       Девушка молчит, и молчание у неё спокойное, понимающее. Она сочувствует, Шинджиро знает. Он набок склоняется, голову кладёт ей на тонкое плечо; она вздрагивает от неожиданности, но не отшатывается, позволяя ему уткнуться в шарф на пальто, спрятать лицо от всего мира. Они сидят так, и пустой город шумит вокруг них — мир на них двоих, подмирье настоящее.       — Что ты чувствуешь? — Она правда пытается понять.       — Я ненавижу себя. — Он отвечает глухо, горько.       Он на самом деле себя ненавидит. Своё существование. Всё, что с ним связано.       — Не надо. — Она касается кончиками пальцев его волос, неуверенно поглаживает. — Люби себя, пожалуйста. Ты всегда прекрасен.       Она не торопит, но оба понимают в какой-то момент: время их встречи окончено. Шинджиро отлипает от неё, последний раз вдыхая это живительное тепло. Девушка коротко ему улыбается и спешит к торговому центру, где её уже ждёт кто-то. Она не одна. Шинджиро кратко улыбается себе под нос, потом улыбается шире, потом вообще сияет улыбкой — блистательной, яркой, безбрежной. Такой, которой он теперь всегда улыбаться будет, постепенно приучая себя к новому складу, к новым мыслям, ко временам новым. Шинджиро тянется за телефоном и набирает номер одного актёра из труппы, с которым неплохо ладит.       — Эй, Абэ, это я. Ты ведь один живёшь? Не против приютить на время своего восхитительного другана?       Жизнь начинается с чистого листа.       Во-первых, он селится у приятеля, деля с ним плату. Многое изменилось рывком, скачком бешеным, и порой по ночам ему так плохо, что рвать хочется, хочется рушить — но он только зубы сжимает и повторяет, что должен любить себя. У него получается. У него получается всё, за что бы он ни брался.       Он ходит на репетиции, выступает на сцене с таким рвением, что из бывшего симпатичного парня превращается в красавчика, на которого зрительницы слюнки пускают. Продюсер устраивает его в какие-то короткометражки и дорамы. Он трудится без отдыха, едва успевая в школьной программе не теряться.       Ах, да, во-вторых ещё.       Во-вторых — в зеркалах он себя больше не видит.       Первый раз вместо собственного лица увидев чьё-то бесспорно симпатичное, но совершенно не мужское, он так ошалел, что поскользнулся на ванном коврике да в ванну грохнулся. Прибежал Абэ, кое-как втолковал ему, что к чему да почему.       — Я слышал, конечно, что после встречи с соулмейтом вместо себя в зеркалах его видишь, — озадаченно, но с любопытством тараторил приятель, — но чтобы видеть вживую…       — Что ты видишь там?       — Тебя. А ты? Твой хотя бы на кого похож?       Юноша вертел головой, и девушка за границей отражений вертела точно так же, повторяя каждое его движение. У неё были серебристые волосы длинные, воздушные, бледная кожа, а вот глаза голубые. Знакомо, даже очень. Закрыв глаза, он мог даже вспомнить тепло её дыхания так близко от своих волос.       — Девушка, — сказал он, наконец, моргая. Длинные ресницы его отражения синхронно с ним опустились.       — И где твоё хвалёное красноречие?       — Красивая. Я её видел…       «Я даже её коснуться успел».       Он смотрел в зеркало, и где-то там, куда он не мог заглянуть, она так же изумлённо разглядывала лицо случайного встречного. Это не то чтобы смущало… Просто юноша решил, что будет лучше высыпаться. И перед появлением перед зеркалами хоть как-то расчёсываться.       Родители и Ёцуха всегда называли его «Шинджиро», но стоит ли теперь этим именем пользоваться? Он не знал иного. Он не представлял, что сможет — или хотя бы попытается — влезть в чужую личину, взяв чужое имя или выдуманное, что ещё хуже. Это было оскорблением. Это было солью на рану. Парень смотрел в зеркало, смотрел на девушку, с которой успел раз всего пересечься, и думал, что теперь точно начинается его новый путь. Его беспокоит его странность. Ему больно от каждой мысли при воспоминании, что случилось между ним и его семьёй. Ему тяжело.       Но он начинает всё с начала, он любит себя, он собой гордится — а потому кардинально меняется в поведении. Скоро окружению уже хочется его утопить; он раскидывает шуточки, сверкает улыбкой и совершенно беззастенчиво себя нахваливает.       В общем, так Шинджиро становится Шином.       Шин — смелый парень. Он постоянно бахвалится, он не сдерживает свои мысли и вслух высказывает. Шин всех бесит, но потом к нему привыкают, перестают воспринимать всерьёз, и тогда жизнь точно налаживается.       Из Шина получился замечательный актёр, он справляется со своей ролью, а потом срастается с ней так, что сам Шином и становится. Глядя в зеркало по утрам и видя заспанную, но успевшую причесаться и привести себя в более-менее презентабельный вид девушку, он улыбается и с каждым днём всё искреннее надеется, что прожитые часы помогли ему ещё немного восстановить разрушенное мироощущение.       Шин принадлежит этому миру. Шину здесь хорошо. Или будет хорошо, по крайней мере.       Он любуется своей родственной душой беззазорно. Она не из тех, от кого с ума парни сходят, но она симпатичная, лёгкая, воздушная, словно из сказки вышагнувшая; Шину нравится наблюдать. Правда, она где-то там так же его рассматривает, и тогда юноше приходится сначала приводить себя в порядок, прежде чем куда-то из спальни выходить, а в ванной он к зеркалам и не приближается — зачем психику девочке ломать, к тому же, она явно его младше. Человек видит в отражении себя таким, каким был его соулмейт последний раз перед зеркалом; Шин, слава богам, если и видит девушку по утрам, то разве что обмотанную полотенцем: она тоже осторожна.       Шин любит себя. Да, теперь это точно.       А ещё всё получилось благодаря ей, и желание найти таинственную златоглазую незнакомку разрастается, теплом пробиваясь в шрамах на сердце и заполняя их ласковой травой. Шин остаётся один в этом мире, но обретает что-то ещё — и дело не в самооценке, которую он упорно себе завышает всё круче и круче, а в самом восприятии. Он любит себя, и это даёт ему сил двигаться дальше. Шин ведёт себя, как придурок, но именно из-за этого продолжает жить.       Ах, где бы её отыскать?..       Но прежде всего — где отыскать ответы?       Шин минует какой-то уличный район, избегая переулков да поворотов: много наслышан про то, как маньяки любят непрошибаемо красивых мальчиков типа него. Шин находит нужный дом и пока ничему не удивляется, когда ему открывает калитку человек едва старше двадцати, не производящий впечатление как о мудром старце.       Этого человека зовут Сугиура Кадзуне, и он долго отказывается принять Шина к себе, но Шин не был бы собой, если б сразу отступил. Юноша упорно донимает этого человека, изо дня в день наведываясь, и тогда Кадзуне сдаётся, обещает обучить управлению странностью. Так Коминато Шин(джиро) перебирается в дом Сугиуры и становится его персональным учеником. Так у него появляется возможность не раскромсать себе пальцы под конец жизни и не замкнуться в перчатках.       — Ты можешь дать своей способности название, — предлагает Кадзуне-сенсей одним вечером.       Шин рассматривает свои руки, рассматривает лежащую рядом брошюрку будущего выступления — пираты, рыцари, ловкие мечники. Шин склоняет голову, рассматривает себя на этой брошюре — рапириста в камзоле, этакий предводитель шайки разбойников.       — Рапира, — говорит он. — Я хочу, чтобы она называлась «Рапира».       Можно, конечно, и что-то пафосное, но именно в таком деле ему вдруг не хочется слова пустые лить. Эта странность убила его жизнь и перерезала связи между ним и его семьёй. Название оружия… вполне подойдёт. Его рапира обоюдоострая, его тоже ранит, но если он научится с нею управляться…       Кадзуне-сенсей улыбается. Он неплохой человек, просто таится часто. Шин уверен, что со временем они смогут поладить.       — Твой выход, Коминато!       Шин подмигивает коллегам и из-за кулис на сцену выскакивает, так и сияя аурой своей королевской: ныне он повелитель разбойников, бывший рыцарь, и никто не в силах сломить его идеалы. Шин играет с душой, всё отдаёт выступлению, и в его игре нет изъянов; он знает, что умеет управлять даже своим характером, если хочет. Шин отыгрывает блестяще, и после финального поклона вскидывает глаза на зал, радуясь стольким восторженным лицам, к нему обращённым, пока не встречается с её глазами.       Девушка беззвучно ахает, рот ладошкой прикрывая. Она стоит ряду в четвёртом, но лишь её видно во всём мире так чётко; Шин резко выпрямляется, ни секунды не сомневаясь, скачет прямо в зал со сцены — но она уже мчится прочь, расталкивая людей в одном ряду.       Он её упускает, а найти больше не может. Шин задыхается, оглядываясь по сторонам, но и улица пуста. Всё закончено.       Больше в зеркалах он лица девушки не видит, только своё.       Шин живёт дальше. Она убежала, и что? Наверняка смутилась, что такой прекрасный актёр, горячий парень и просто совершенство обратил на неё своё звёздное внимание. Естественно, это же он, Шин, король сцены.       Только обидно всё равно, и горечь разочарования грызёт. Он её хотя бы поблагодарить мог, не умчись она, подобно настоящей фее, не оставив и следа. Ох уж эти девчонки.       — Что за уныние, малыш? — спрашивает Кадзуне, и Шин удивляется, что его подавленность вообще заметна: он вроде как классно маскируется.       — Девушка.       — Не дала?       — Сенсей! — Не то чтобы он смутился… Ну, не совсем. — Да ей лет шестнадцать! — Уже более серьёзно он рассказывает, что случилось, и даже, возможно, надеется на совет, который сразу и получает.       — Ищи её. Это ведь то, что ты можешь сделать.       Так себе рекомендация, но сенсей прав: не покладать же рук. Они пересеклись уже дважды за два года, сама Судьба связала их через отражения, они родственные души, конечно, Шин её найдёт.       Юноша улыбается.       И он на самом деле её находит. После череды дождей долгих, в холод, среди серости. Сидит девочка сломанная, к стене дома прислонившись, дрожит, взгляд её не фокусируется, а границы мира вокруг то размываются, то опять чёткими становятся. Шин спешит к ней. Шин лоб её проверяет, обжигается о бешеный жар. Шин её несёт до дома, успокоить как-то всё пытается, имя называет, а в ответ получает часть мира.       Этот мир маленький, он соткан из звёзд, на куполе закреплённых, это мир крохотный, принадлежащий ей, о которым она делится беззаговорочно. Странность девушки красива. Странность девушки полна сияния. Шин любит сияние.       — Меня зовут Шиеми, — говорит она едва слышно, лбом ему в плечо утыкаясь, за плечи обхватывая. Шин несёт её не на руках, на спине, и ощущает лопатками часто бьющееся сердце.       — Приятно познакомиться, Шиеми-чан. Должно быть, ты очень счастлива, раз встретилась с таким богоподобным красавцем в таком месте, не всем так везёт!       Шин любит себя. Он всегда будет себя любить.       — Да… — отзывается она тихо, с улыбкой бесшумной. — Счастлива…       Шин улыбается. Шин несёт девушку к Кадзуне-сенсею, туда, где её тоже примут, и про себя радуется, что, несмотря на трудности, на потери, на все эти бесконечные метания, он всё-таки смог достичь чего-то определённого. У него есть дом. У него есть общество и дело, которым он хочет заниматься. А ещё у него есть Шиеми — настоящая, а не искажённая отображениями стёкол. Это одно стоит того, чтобы многое вытерпеть.       Шин был одинок, но больше не будет; он надеется, он верит, он знает.