Десятая звезда
9 ноября 2017 г., 23:44
AU, в котором при поцелуе с соулмейтом на запястье появляются звёзды. После появления десятой оба умирают. Румия и Валериан| Кейси Лис
В 2009 году распадается руинами проект LIFA, проект бесчеловечный, жестокий, кровавый. На обломках его идей не прорастут цветы, ничто не коснётся больше поразительной сути, ничто не рискнёт повторить залитый чернилами путь основателей, и потому люди могут спать спокойно, за детей не тревожась, не боясь лишиться их в следующей облаве на странных. Будущие семьи сохраняются — но прошлые, разрушенные, вновь не восстановятся. Их чада, ставшие отродьем, отбросами общества как обычных, так и странных, к ним не вернутся, их не найдут: ни одна бумага не указывает, из какой семьи был взят ребёнок на опыты. Все лифы — сироты. Все лифы — изгои, им не видать родни. Поэтому NOTE требуется время, чтобы понять, что с ними теперь делать. Открытая часть лаборатории — это одиннадцать ребят, пугливых, осторожных, со взорами дикими и полным отсутствием самоконтроля. Это неприрученные зверьки, беспечно-напряжённые существа без роду-племени, с обрезанными у лопаток крыльями и шрамами крест-накрест на худых запястьях. Эти дети не имеют прошлого иного, нежели белые стены и эксперименты непрекращающиеся, и у этих детей нет будущего, если оставить их в таком положении. Эти дети — никто, обрывки идей, обрезки воспитания, они едва ли понимают, кто они, что за мир вокруг вертится. Милосерднее всего — подарить им покой, но NOTE — не компания головорезов, и они уверены, что смогут дать малышам новый шанс. Организуется в спешном порядке новая группа, разрабатывается проект, а тем временем детей без присмотра оставлять нельзя — они представляют, что это такое. Их странности едва ли под лёгким контролем. Их странности настолько масштабны, выработаны бесконечными тренировками, что любое применение может сказаться на всём. Детишкам ищут временных надзирателей. Так Валериан становится одним из «старших братиков». Вообще-то он не знает, с какого чёрта приписали к заботе именно его. Валериану всего-то двадцать лет, он одинок, он сосредоточен на работе, и ему нет дела до малых детей, которых просто некому спихнуть! И вроде бы всё нормально, в организации две тысячи сотрудников, так нет же, из всех выбирают именно его! Призывают в штаб, закидывают бумагами, несут чепуху — а теперь вот стоит Валериан на крыльце, выдворенный из отделения, и на руках у него, по-кошачьи свернувшись, круглыми оранжевыми глазами глядя, устроился взъерошенный худощавый ребёнок лет семи. Девочка костлявая, истощённая, круги синие под глазами и кожа бледная, болезненная, с выпитой жизненной энергией — лифа-беспризорница без времени и сил на самостоятельные шаги. Волосы у девчонки рыжие, удивительно яркие для такого плохого состояния, душевного и телесного. Валериан жалостливым человеком себя оправданно не считает, но почему-то девчонку не бросает, а всё-таки несёт к себе домой. В его квартирке мелкой холодно и пусто. Девчонка, оставленная в коридоре, в своей чистой одежонке, купленной на деньги из бюджета организации, зыркает вокруг, и в её запавших зрачках мелькает любопытство. Её сломать не успели, она не ровня тем ребятам постарше. Валериану немного повезло с выбором. — Как тебя зовут? — устало спрашивает он, присаживаясь напротив. Ему, кажется, называли его имя, но он не обратил внимания. Теперь это важно. Девочка хмурит рыжие брови, шевелит губами и выдаёт несколько нечленораздельных звуков, по существу больше всего напоминающих таинственный обрывок слова «уми». Валериан со вздохом лезет за документами в папку, врученную вместе с ребёнком, и скользит по первым строчкам досье. — Румия, значит, — говорит он, с иронией оглядывая ребёнка. Странноватое имя для встопорщенной искалеченной девчонки, но всё-таки от людей со сверхспособностями получено, чего уж придираться. — Говорить не умеешь… Ты хоть понимаешь меня? На это Румия дважды активно кивает, встряхивая живым пламенем волос. Ну, хоть что-то более-менее устраивает. Валериан убирает папку и направляется на кухню, но останавливается по дороге — девочка за ним не следует. Из полутьмы коридора мерцают лиственно-оранжевые глаза. Она не двигается с места, настороженным зверьком ожидая приказа. Неплохо для зверушки, плохо для человека. Валериан со вздохом ещё более тяжёлым, который её почему-то не пугает, хотя должен, громко заявляет: — Тебя теперь никто ни к чему принуждать не будет. Не позволяй такого. Если хочешь, можешь идти за мной. Не хочешь — не иди. Румия выглядит растерянной. Кажется, этих лабораторных питомцев о предпочтениях не спрашивали совсем; сколько же будет мороки! Валериан с хриплым вздохом возвращается и предлагает ей пройти на кухню. Цепкий взгляд — и девчонка следует за ним. Ест она, вопреки ожиданиям, аккуратно и быстро, со столовыми приборами управляется идеально, но Валериан на всякий случай глаз с неё не спускает, даже когда провожает до ванной комнаты, а после показывает на диван. Нет, серьёзно, он не собирался растить какого-то там ребёнка! Делать ему нечего больше! Ещё и отпуск дали, сволочи, теперь никуда не деться. «Считай это своей командировкой», — передразнивает Валериан руководителя штаба, из запасного одеяла, пледов и второй подушки сооружая для новообретённой воспитанницы гнездышко на широком диване. Румия сворачивается там клубочком, но её внимательный взгляд ещё направлен на него. Валериан со скучающим выражением лица, раздражённый, сухой, откровенно не понимает выражения её пытливых глаз, так что просто подтыкает одеяло. От движения его рук девочка вздрагивает и вжимается в подушку. Ясно. Она просто его остерегается. — Больше тебе никто не причинит вреда, — с досадой сообщает Валериан. — Тем более я. Перестань трястись, можешь вздохнуть спокойно. Спи. Он когда-то слышал, что кошки закрывают глаза только при людях, которым доверяют; судя по воспитанию, особо человеческие привычки в лифах не воспитывались, и Валериан не удивляется, когда Румия так и не смыкает век, пока он не уходит в свою спальню. Только выглядывает чуть позже — девочка спит, не шевелясь, только дыша. Что с этими детьми делали там, на подземных ярусах? Чёртовы экспериментаторы. Впрочем, они уже поплатились, а задача Валериана — хоть как-нибудь протянуть с этим измождённым существом пару недель, пока не состряпают для неё и подобных специальный Приют или как там его окрестили. Всего пару недель. Валериан засыпает беспокойно. На следующий день он встаёт по будильнику, заходит в гостиную — она не спит. Лежит неподвижно, на него смотрит мерцающими глазами, и тени под ними всё такие же тёмные. Убитая душа. Израненное тело. Валериан скрипит зубами, представляя, сколько мороки будет с подобным существом, и всё-таки ведёт её на прогулку. Первое правило заботы о ком-то — нужно выгуливать. Желательно несколько раз в день, желательно больше получаса. Валериан бредёт в парк, стараясь не слишком торопиться — маленькие слабые ноги девочки шаги сбивает совсем мелкие, точно сама обувь ей непривычна. Изо всех сил поспевая, Румия часто спотыкается, но держится непосредственно рядом — так, что он бы не дотянулся до неё, не наклоняясь, но чтобы другие люди не проходили слишком близко. Защитное расстояние, которое не преодолеть. Валериан хмурится, и даже солнечный день кажется ему назойливым. Миссия провалена: играть на детской площадке Румия желанием не горит. Пока детишки возятся там, она стоит рядом с лавкой, где устроился воспитатель, и смотрит растерянным мрачным взглядом, не понимая, чего ради сюда пришли. Кажется, ей всё равно, куда её ведут, лишь бы не обратно на опыты; Валериан с досадой постукивает пальцами по колену, а потом обращается к ребёнку: — Ты можешь с ними играть. Румия хмурится, потом личико её несколько просветляется. Возможно, она играла с кем-то в лабораториях; там, вроде, не так много детей было изолировано от остальных. Румия шевелит губами и издаёт прерывистые звуки, и ему приходится напрячь слух и рассудок, чтобы уловить главную мысль; не получается, и тогда он просто смотрит на неё, ловя выражение глаз и отпечатки мысли. «Это не мои друзья», — вроде как пытается сказать девочка, и он, как ни странно, понимает. — Ты можешь хоть попытаться. Румия жалко морщится, но всё-таки приближается к детям. Почти все — её ровесники, и она шугается их резких движений, но проходит, может, час, и Валериан с удивлением замечает, как оживляется его временная подопечная, уже вовсю развлекаясь с ними, скатываясь с горок и в догонялки носясь. Ни разу за прогулку она не выказывает странности. Ни разу не даёт повода окружающим заподозрить себя в наличии особенностей. Валериана это устраивает, и он занимается своими делами через взятые с собой бумаги, то и дело поглядывая на площадку; Румия, кажется, веселится. Ладно. Когда все расходятся, Валериан как раз заканчивает отчёт о слежении за лифой. Румия приближается прыгучим шагом, в её тусклом взгляде звёзды разжигаются; она рассматривает Валериана, что-то для себя решая, потом показывает худым пальцем со стёртыми кончиками, словно царапалось что-то долго, на соседей по площадке. Матери встречают ребятишек, целуют их. Румия пожимает плечами, силясь показать свой вопрос, и Валериан в этот раз не может догадаться, что её интересует. Девочка раздражённо морщится, придвигается так, как раньше не оказывалась, даже на лавку забирается с трудом, ударяясь худыми коленками, и коротко чмокает его в щёку, мазнув по скуле. Проявление детской благодарности. Жест радости. На запястье ослепительным сиянием прорезается пятиконечная звёздочка. Один. Румия терпеливо ждёт, пока остолбеневший, скованный Валериан тупо смотрит на рисунок на коже — рисунок, которого быть не должно — и совсем не понимает, что не так, даже когда он севшим голосом говорит, что пора обратно. Валериан ведёт её, и маленькая ладошка девочки в его руке утопает, но его разрывает уже не раздражение — а скорее отчаяние. Надо же было так вляпаться. — Больше так не делай, — стараясь, чтобы голос не сорвался, предупреждает Валериан, получая невнятное согласие в ответе. Этой ночью она засыпает уже при нём, не боясь глаза закрывать, и это что-то да значит. Валериан, укрывая её одеялом, проверяет и запястье — на худой руке нескладного семилетнего ребёнка уже не полыхает светом, но отчётливо видна метка в виде звезды. Всё. Теперь он точно влип. Оставаться одному с малым ребёнком на руках — испытание тяжелее всех трудов, над которыми Валериан пахал до этих пор. Присматривай, корми-пои, выгуливай. И ладно бы спокойное создание было, так нет же: то опрокинет что-то, то подожжёт, проявляя странность, то додумается помочь рыбкам в аквариуме, устроить им летний отдых, а какой отдых без загара? Итак, Румия вскипятила аквариум, Румия разбила дорогую старую вазу, Румия утопила любимую книгу воспитателя, уронив её (чисто случайно?) в наполненную ванну. Румию не наказать толково, она шарахается от каждого взмаха руки, ещё и глаза так округляет, что и сердце совершенно не жалостливого Валериана сожмётся; нет с ней сладу. Но засыпает она почему-то у него на руках, точно котёнок, для кого в мире не существует никого, кроме человека. Что его с улицы вынес. «Чёртовы NOTE. Лучше бы они отдали её кому-нибудь другому», — думает изо дня в день Валериан. А ещё он позволяет ей так засыпать и не двигается, пока слушает её тихое спокойное сопение. Лучше бы этого ребёнка не было в его жизни. Но она уже тут — и ничего не изменишь. Валериан присматривает за ней и старается уберечь от передряг, а спустя две недели искренне удивляется, когда узнаёт, что истекло время, что Приют организовали и отправили туда немногочисленные документы Румии. Он говорит ей за ужином, одновременно следя, чтобы она не слишком тянулась к ножу: уже один раз порезалась. Румия жалко морщится, в оранжевых глазах вскипают слёзы. Валериан, вроде, рад, но смотреть на неё такую не может и с тяжёлым вздохом обещает приехать как-нибудь. На следующий день они быстро собирают её вещи, накопившиеся всего за пятнадцать суток, закидывают всё в сумку и передают водителю автомобиля, отправленного организацией. Человек, который будет следить за Румией в дороге, советует им поторопиться с прощанием. Девочка хнычет, держа Валериана за полу пальто. Странно. Всего ничего с ним пробыла, почему ревёт? Валериан гладит её по голове. — Мы увидимся, когда ты подрастёшь, — говорит он, присаживаясь на корточки и вытирая большим пальцем её слёзы. — Я за тобой приеду. — Обещаешь? — всхлипывает Румия, так же его не отпуская. За две недели она научилась оформлять звуки в слова. — Обещаю. Он целует её в лоб и старается повернуться так, чтобы никто вокруг не увидел, как вспыхивает золотом метка на запястье, и без того обмотанном непрозрачной тканью — как и у Румии. Она ему чужая, она всего лишь ребёнок, но, кажется, жизнь так не считает. Два. — Попрощались? Мы едем. Девочка садится, автомобиль отъезжает. Валериан одёргивает рукав, сухо надеясь, что больше они не пересекутся. Она может просто его обещание забыть, она же ребёнок, дитя малое. Да и две недели всего, а она и имени его не знает. Валериан живёт дальше, про себя лишь решая, что детей никогда не заведёт — слишком проблематично. Надо сказать, что жизнь со знанием, кто твоя родственная душа, и жизнь без этого — одно и то же. В случае Валериана, точнее. Он не суеверен, не бегает по гадалкам с просьбами разорвать связь; всё равно ничто в мире не разделит эту прочную цепь. Валериан живёт как жил. Когда он перестаёт обматывать запястье, решив, что прятаться тоже не имеет смысла, его спрашивают только первое время. Наличие соулмейта — дело сугубо личное, а тех, кто в его личную жизнь лезет, Валериан с потрохами сжигает. В переносном смысле, конечно, но после конфликта с ним ещё никто рядом не оставался. Нет, он не злой, но его мир — это его мир. И вмешаться чужим людям, а уж тем более далёкой взбалмошной девчонке, он не позволит. У NOTE вообще странная память на сотрудников. Стоит кому раз показаться, дать в себя вцепиться — не откажешься больше, если не хочешь усугубить ситуацию. Валериан это знает, но всё равно удивляется, когда его вызывают в штаб на совещание по поводу Приюта: туда созывают всех, кто уже имел дело с лифами. Валериан пунктуален, он приходит раньше времени. Сидит в зале, в планшете читает новости. Его тормошат и здороваются; человек уже знакомый, хоть и не из близких товарищей. — Анализ крови всех спасённых детей проверили по базам, — сообщает Михаил Каринов, присаживаясь рядом. Прошло четыре года, и он словно посветлел — не внутренне, так внешне. На нём чистая светлая одежда, даже волосы кое-как причёсаны. Интересно, кто его надоумил? Хотя чего уж врать, Валериану это не интересно. — И что? — Валериан хмурится. — Ты же присматривал за пятнадцатой. Румией, если я не ошибаюсь. Мы нашли её возможного родственника и… Валериан смотрит протянутые бумажки. Фотографии. Молодая привлекательная женщина с гладкими насыщенно-рыжими волосами, искусно накрашенная. Предмет воздыхания многих мужчин. Валериан её знал: когда-то давно, когда он ещё был подростком, им довелось встретиться, и впечатление было не из приятных. Наверно, потому что он никогда не был падок на продажных шкур. — Нагуляла? — спрашивает он равнодушно. Та девочка на неё не похожа. Ну, может, лицом, волосами, может, глазами, но всё равно не похожа. Не такая она. Румия, даже если была её дочерью, явно достойна была лучшего. — Никто не знает. С этой дамой в NOTE мало кто знаком был, больше так, по вызову да со странностью. Её убили, когда отбирали ребёнка. Нет, не похожа. Валериан становится всё мрачнее. Михаил убирает бумаги. — И зачем мне показывать? – недовольно интересуется Валериан. Михаил пожимает плечами, будто предлагая: «Сам решай». Это уклон в дипломатию его так изменил, это NOTE научила его недоговаривать да утаивать. Чёртовы привычки. Валериан забирает из рук коллеги фотографии и несколькими решительными движениями рвёт их на куски. — Это не её мать, — заявляет он, гордо подняв подбородок. Этому типу хватает наглости улыбаться. — Так и скажу руководству, — кивает он. — Ошиблись, должно быть. Никакой тест не может указать точно… Валериан почти радуется, когда заседание объявляется открытым. Он слушает вполуха и всё не может оторвать взгляд от меток на своём запястье. Сияющие две звезды — идеально чёткие рисуночки. Что за глупости. Что за… Он не сразу понимает, что оказывается первым и единственным, кто предлагает Румию из Приюта забрать. Понимает — себе ужасается. Но слова произнесены, и он не в курсе, как вообще до такого дошло. Досадует на себя, корит судьбу за оставленные татуировки, влияние на его выбор и вообще пытается додуматься, какого дьявола вызвался. Но выбор сделан. Валериан отправляется в Приют. Румии двенадцать, целая жизнь впереди. Румия хоть и лифа, но лифа из тех менее затронутых, что жизнь ещё продолжат. Тем не менее, она отличается от того зашуганного ребёнка, как тёплая весна отличается от морозной осени; она яркая, ещё более непоседливая и совершенно не обученная дисциплине. На Валериана зыркает с любопытством, явно не узнавая, но стоит узнать, что он её забирает, — тут же вцепляется ему в предплечье да таскается так. Они с Румией просто путешествуют. Держать взаперти её бушующее огненное пламя Валериан считает неправильным ходом, поэтому отправляется с ней в дорогу — в автомобиле. С остановками, они разъезжают по стране, а по ходу дела он учит её, чему следует учить. Румию вытурили из Приюта за то, что она ему не подходила, она порой жутко раздражает непривыкшего к таким эмоциональным личностям Валериана, но именно в том вся её прелесть. Румия живая, она полыхает, как огонь, и с ней элементарно тепло рядом находиться. Даже если Валериан ворчит, когда она тащит его куда-то. Даже если глупо, что он позволяет ей покупать мармелад на автостоянках вместо толковой еды и пить кофе, хотя она ещё маловата. Эта жизнь начинает Валериану нравиться. Да. Впервые его что-то в своём существовании устраивает. А Румия лучится счастьем, и тогда-то он думает, что не зря тогда предложил себя как её нового наставника. Румия бывает непокорна, как лесной пожар, но она отважна, сообразительна и не обижается, когда он в грубой форме её утихомиривает. Это не так плохо. Но соулмейтом с ней быть он всё равно не желает. Он вообще родственную душу иметь не хочет, чего уж там. Румия ни разу эту тему не заводит, хотя у неё тоже на запястье две звезды, и Валериан решает, что она на него не подумает, даже если вдруг что заподозрит. Только ощущая тёплое — и точно чужое — дыхание над щекой, он осознаёт, что притворяться и в Приюте учат. Он остаётся неподвижен, успешно прикидываясь спящим, и слышит аханье Румии. Девчонка наверняка рассматривает зажёгшуюся звезду на своём запястье. Неверяще переводит на него глаза — у него ведь тоже кратким мигом безнадёжности вспыхивает новая метка. Три. — Чего ты пытаешься добиться? — спрашивает он, и девчонка отшатывается от его кровати, падая с грохотом. Он садится. Смотрит на неё. — Это на самом деле ты, — только и произносит Румия без толики раскаяния. Только глядит изумлённо, с чего-то без разочарования. Плещется в зрачках готовность что-то заявить, и, зная её, Валериан опережает дыхание. — Это ничего не меняет. — Меняет же. Мы ведь… — Успокойся и спи. Надеюсь, тебе хватит ума не трещать кому-либо. Это случайное недоразумение. Так что забудь и всё. Он не жалеет о словах — совсем. Но засыпать, слыша подавляемые всхлипы в подушку, по какой-то причине больно. Следующие он считает про себя, не заморачиваясь точностью. Они разъезжают год, и это, пожалуй, лучший год в его жизни. Наполненный дорожными ветрами, линиями краски поверх асфальта, пыльными насыпями, солнечными лучами, закатами и дождями. Шепчущий городами, в которые они не забирались глубоко, деревеньками, гостиницами, где они отдыхали, лесами, мимо которых проезжали. Мир открывается с другой стороны, и уж тут Валериан признаёт: это то, что ему было нужно. Ему исполняется двадцать шесть, и он наконец-то находит себя. Они с Румией больше на этот счёт не говорят, но он чувствует временами вопрос в её требовательном взгляде. Он молчит. Она на тринадцать лет его младше, она ещё дитя вспыльчивое и порывистое, она не знает серьёзности – так он и не собирается подпускать её ближе, чем уже позволил. Румия становится ему… попутчицей, спутницей, воспитанницей. Но никак не родственной душой. Он так решил, а её и спрашивать не требуется, мала ещё для таких решений. Они словно забыли о целом мире, а вот целый мир, к сожалению, о них не забыл. Когда приходит сообщение от NOTE, что Румию переводят под опеку отделения в одном городе, они, наконец, вспоминают, что на самом деле оба и всегда связаны. NOTE — организация условно мирная, но к своим людям она сурова. Хочешь не хочешь, а отпустить придётся. Валериан привозит её к самому отделению, пожимает руки людям, которые теперь о ней заботиться будут, едва запоминает их имена — всё равно скоро уезжать. Люди милосердно скрываются, позволяя им поговорить наедине. Румия хватается за его руки, цепляется пальцами, на мгновение за ярким полыханием её нынешней проносится легкокрылый облик её прежней. — Ты обещал тогда вернуться, — говорит она тоскливо. — Спасибо, что сдержал обещание. Помнит, значит. А ведь успешно притворялась, лгунишка мелкая. — Я не хотел, но всё-таки вышло, — вздыхает Валериан, касается её плеча, норовя похлопать да повернуть в сторону её нового дома… Румии приходится встать на цыпочки, ухватить его за воротник рубашки, притягивая к себе. Её губы касаются его. Загорается ослепительно метка. Четыре. Валериан девочек не бьёт, но она от одного выражения его взгляда перекашивается. Краснеет, бледнеет и, ни слова не произнося, уносится в здание. Валериан отворачивается к автомобилю, вытирая тыльной стороной ладони губы; они ещё хранят чужое тепло. Когда его окликают, он не реагирует, и человеку приходится его по плечу хлопнуть. — Вас не предупредили, что ли? — растерянно спрашивает человек, который вскоре станет его непосредственным руководителем. — Вас тоже сюда перевели. Валериан смотрит мимо него, он смотрит на окна здания, в которых мелькает рыжим огоньком давно знакомая макушка. Сглатывает. Кивает сдержанно. Судьба явно настроена против него. Это становится пыткой. Растянутой, долгой, обоюдно мучительной. Они друг друга ранят раз за разом, и Валериан уже сбился со счёта, как они начинают очередной цикличный круг этой мозаики. Вновь и вновь Румия натыкается на колья. Вновь и вновь Валериан позволяет ей на них наткнуться. Он отказывается от очевидного и сообщает, что они друг другу никто, что никем друг другу быть не должны, а она просто его ученица. Она ещё ребёнок, она на тринадцать лет младше. Она не знает жизни кроме той, что взрастила её среди белых стен лабораторий да странствий в тесном фургончике. Она не имеет права принуждать Валериана к чему-то. А он не имеет права диктовать ей условия и, более того, он не имеет права вообще к ней что-либо чувствовать. Это ведь понятно. Разница в опыте, возрасте, стаже, положении — Валериан так просто их не может переступить. Даже если Румия готова перепрыгивать через них, валить и сбивать пинками, он на такое не пойдёт. Валериан живёт в этом мире и не собирается с ним сражаться. Однако Румия чересчур упряма. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Она не оставляет попытки — Валериан не оставляет и шанса. Вновь и вновь от себя отталкивает, отказывается обсуждать что-либо, только звёзды глазами считая, проносясь среди блеска, отступая от пылающего силуэта. Он опять ранит её. Он опять ранит себя. Задание от NOTE, на котором она чуть не утонула. Игра в карты, где он проиграл желание от Стеллы. Порыв Румии в желании заставить его понять. Опять Румия. Валериан считает, но ему давно кажется, что он сбился в причинах — а вот количество напоминает о себе сияющим узором. Каждый раз. Каждый чёртов раз. — Я люблю тебя, — говорит Румия. — Не любишь, — говорит Валериан. Её глаза грустны. — Ты не понимаешь! — Нет, это ты не понимаешь. — Он кладёт руки на её плечи, просто кладёт. — Вспомни, кто ты и кто я. На неё смотреть больно. — Потому что я лифа? — зло, через сжатые зубы выплёвывает она. Её взгляд колок. — Нет. Потому что это ты. Потому что это я. Успокойся уже. Румия отворачивает голову. Валериан её отпускает. Им давно пора понять, что творится между ними, но гораздо проще сбегать. Валериан безразлично смотрит, как спина его родственной души исчезает за границами комнаты. Но на самом деле ему не всё равно. В 2020 году действия Лектория указывают на решение окончить затянувшийся конфликт. Созывают работников с боевыми странностями, собирают отряды, сколачивают компании, коими можно будет управлять на поле боя. Это война, война настоящая, не представленная в фильмах, как привыкло нынешнее поколение — а потому страх их несколько смешанный. Они не знают чего ждать, это страшит и успокаивает одновременно. Валериан тоже не знает, но ему достаточно вспомнить мёртвые глаза семилетнего ребёнка, как он понимает: такого же они не допустят. Никогда больше. Если им придётся головы сложить, они сложат, но больше не позволят разойтись людям без человечности по земле, которую годами защищала NOTE. Валериан тоже отправляется на войну. Он её почти ждёт. Одно проблемно — вместе с многообещающим отрядом Снежаны мобилизуется автоматически и Румия. Несмотря на то, что она лифа, что ей всего восемнадцать. Её странность боевая и контролируется — для NOTE этого достаточно. «Успокойся», — говорит Валериан себе, но совету не следует. Хотя он старался избегать посиделок с Румией, в этот раз он отводит её на прогулку поздним вечером и долго молчит, пока она шагает рядом, внимательно вслушиваясь в его тишину. Румию научили всему, чему следует. Румия готова ко всему, она не откажется от битвы. Он сам старался воспитать её сильной. Наверно, ему бы стоило тогда с самого начала воспринимать её как свою дочь или сестру. Но уже поздно что-то менять. Валериан останавливается у её дома, не отпуская, но и не приближая её к себе. Вздыхает. Уже всё. Он прижимает её к себе, осторожно касаясь худой девичьей спины. Они сказали всё, что могли. Румия приподнимается и тянется к нему, но он только мягко её отставляет. — Почему? — Это будет десятая. — Мне всё равно. — А мне — нет. Она не плачет. Только улыбается светло и просит его о том, о чём никогда бы не попросила раньше. И Валериан, который раньше бы не согласился, сейчас соглашается. Так заканчивается последний день перед войной. Небо над Авельском чёрное. Натурально чёрное, расколотое трещинами, швами пересечённое, и пепел с него падает словно снег первоосенний, ласково заметая отметины карминовые на камнях и металлах. Прорезается заря, всполохом золота разбивая в ошмётки скопившиеся тучи, и касание тёплого солнца нереалистично кажется живым среди залитых кровью руин. На его руках умирает девушка. Красная засохшая корка на губах. Гаснущий, словно последние мгновения ослабшей свечи, взор. Меловая кожа, так неестественно сочетающаяся с пожаром шёлковых волос, слабая рука, едва придерживающая бесполезно незажимаемую рану на животе, откуда расползается красное пятно, пропитывая ткань. Уже не важно. Уже всё. — Я люблю тебя, — шепчет-хрипит Румия едва слышно. Её тонкие ломкие пальцы касаются его скулы, не в силах подняться выше. Она смотрит на него. В свои последние мгновения она смотрит на него. Румия кажется слабее листочка из гербария, сотню лет назад собранного. Румия такая хрупкая, что каждый её вздох ловится отражениями. Румия такая маленькая, будто вот-вот растает у него на руках, Снегурочкой оказавшись. Рыжей, взбалмошной, шумной, эмоциональной, вспыльчивой Снегурочкой. Снегурочкой, в которой всегда полыхал огонь. Это будет десятая… Валериан склоняется к ней, лбами они соприкасаются, и её дыхание всё слабеет. На запястье, которое она едва держит на весу, сломанном из-за неудачного падения, золотится ряд мелких звёздочек — символ того, что судьба никогда не ошибается. Лучше бы это была ошибка, но это не так. Румия на самом деле оказалась его родственной душой. Валериан целует её, ловя затихающие вздохи. Восходит солнце, вместе с его лучами прорывается ослепительное сияние двух начал, что были разделены, но что сольются в последнем мгновении общей жизни. Сияют два идеальных ряда — и гаснут, растворяясь в том, что когда-нибудь назовут пустотой. Десять.
