Родные души

AU, где все твои синяки/шрамы/порезы — это раны твоей родственной души. Правило вступает в силу после восемнадцатилетия. Рома| kozatoreikun

      Детский дом прощался с ним дождём, грязными каменными стенами и чёрной закрытой калиткой. День выдался хмурый, наружу никто не вышёл. Да Рома и не ждал. Своими глазами он пережил множество выпусков, проводил многих с этого самого порога, будучи совсем ребёнком ещё: и отпускать старших всегда было больно.       Нутро раздирало любопытство: а что чувствуют в этот момент они сами? Каково было тем, кто уходил, оставляя за стенами дома своё детство, своих единственных друзей? Отправляясь в мир обычных людей без ничего: без связей, без опыта, с надломленными ценностями, обрекали ли они себя на провал сразу или же на это требовалось время? Так или иначе, они ведь заслуживали счастья не меньше, чем кто-либо другой. Так ведь?..       Это оказалось сложнее, чем думал Рома. Нет, не переступить тот порог — это он сделал без малейшего колебания. Силуэт высокого юноши, хмурого, коротко стриженного, в тёмных джинсах, синем свитере и расстёгнутой куртке, который застыл на дорожке, ведущей к крыльцу, отпечатался в его памяти в отражении больших окон, выходящих на улицу. В нём не было ни страха, ни сомнения. Немного интереса, немного тревоги, и, конечно же, остывающее тепло в память об этом месте. Были ли дни, проведённые здесь, приятными или нет, они надолго ему запомнились. Они стали частью его самого.       Восемнадцать исполнилось ему в марте. В зимний и летний выпуски он не попал и поэтому уходил один. Государство выделило квартиру на окраине Вознесенска, старую, однокомнатную, в разваливающемся доме, полном доживающих свои годы бодрых старичков. Денег у Ромы не было, как такового образования тоже. На нормальную работу и продолжение учёбы рассчитывать не приходилось. Подумав недолго, он решил отложить эти вопросы на год и найти подработку.       Просто не будет. Рома знал это и был готов. На первое время он устроился разнорабочим на склад на полставки. Познакомился там с людьми, которые посоветовали, куда можно пойти и к кому обратиться. Рома не давил на жалость, держался со всеми на равных, был в достаточной степени дружелюбен. Он не пользовался особой популярностью, но заработал относительное уважение, обрёл старших товарищей, поведавших, что здесь да как. Один из них помог Роме устроиться на официальной основе в автосервис.       Роме нравилась свобода и некоторого рода вседозволенность, которую он получил, покинув стены детдома. Ему нравилось, что теперь для него не существует жёстких ограничений. Нравилось, что хозяином себя являлся лишь он сам. За несколько месяцев на его теле появился пирсинг и две скрытые под одеждой татуировки. Выходящее за грани детдомовских порядков не особенно осуждалось в обычном мире, это было довольно таки приятно, это заводило, волновало и будоражило кровь. Рома мог стать свидетелем того, о чём едва слышал, мог прикоснуться к тому, о чём и не мечтал. Он много тренировался, привёл тело в форму, научился готовить. Голова и руки работали у него что надо — стоило лишь немного разогнаться и спустя несколько месяцев Рома влился в ритм размеренной жизни. У него не было девушки, деньги он особенно не тратил, так что за год ему удалось немного поднакопить. Рома правда думал, что взрослая самостоятельная жизнь дастся ему труднее.       А потом всё изменилось.       Утром двадцать четвёртого января две тысячи восемнадцатого Рома проснулся с разбитой губой и синяками под рёбрами. Парень долго смотрел на себя в зеркале, будучи уверенным, что ни с кем вчера не дрался и получить такие ушибы нигде не мог. А потом до него наконец дошло: это и не его раны вовсе.       Соулмейт. В этот день у него появился соулмейт.       Нет, не так.       В этот день его соулмейту исполнилось восемнадцать. Правило восемнадцатилетия защищало детей от неравномерности распределения возрастов: никто не может решить самостоятельно, старик будет дан ему в пару или ребёнок. Да и, к тому же, явление это было таким редким, что Рома и думать не мог о том, что у него появится соулмейт. Плохо это или хорошо? Вопрос вогнал его в ступор, поскольку ты никогда не узнаешь этого, пока сам не прочувствуешь. Шанс обрести родственную душу был один к двадцати. И этот шанс Рома прямо сейчас держал в своих руках. Нельзя было его упускать!       Но, похоже, его соулмейту жилось непросто. Не успели одни синяки сойти с тела Ромы, как на нём появились другие раны, перенятые от соулмейта. Он драчлив? Привык получать? Это проблемы в семье? Избиения? Может быть, его соулмейт занимается опасным спортом? Рома терялся в догадках: как найти этого человека, как связаться с ним? Как он может ему помочь и… кто теперь поможет ему самому? Такие травмы — это избиения и драки, рассказал Роме механик в автосервисе. И посоветовал обратиться в полицию.       — Не повезло твоей девчонке, — с сочувствием произнёс он.        «Или не девчонке», — подумал про себя Рома. Да, верное, он даже не знает, парень это или девушка. Это обезличенный соулмейт, привыкший к постоянным побоям.       — В детдоме, например, часто бьют, — поделился Рома с товарищем. — Но если ему восемнадцать, то этот вариант отпадает.       — Может быть, он сидит? — предположил механик. — Ну, там, в тюрьме?       По спине Ромы пробежал неприятный холодок. Механик почесал гаечным ключом затылок.       — Не завидую тебе, парень.       Рома и сам не знал, что думать об этом.       В конце марта он был вынужден уволиться из сервиса, потому что много времени стал проводить в травмпункте местной поликлиники. Рома регулярно появлялся там с вывихами и переломами, с сотрясениями и многочисленными ушибами. Крайне быстро он стал любимчиком у врачей и медсестёр, которые уже вовсю подшучивали над его прекрасным соулмейтом. Рома чувствовал, что вещи, которые происходят с ним, неправильны, и если он однажды хочет встретить своего соулмейта живым, надо срочно что-то делать.       Рома хотел, но судьба распорядилась иначе.       Однажды вечером, когда он читал книгу, его левая рука содрогнулась от режущей боли. Из рассечённого запястья на белые страницы брызнула кровь.       «Только не это!» — успел было подумать он, сорвавшись в ванную. Пережимая рукой запястье, он перетянул руку сухим полотенцем и смотрел, как расползается на коже второй и третьи порезы, как они сочатся кровью, не такие глубокие, как первый, они отдавали болью, его рука дрожала, а лицо бледнело на глазах.       Ответ пришёл с опозданием. Рома рванул в комнату, капая на ковёр кровью, достал из ящика письменного стола старый канцелярский нож и дрожащей левой рукой, изрезанной, нацарапал на правой: «ЖИВИ» — и четвёртый порез остановился на середине.       Рома позвонил в скорую, обрисовал ситуацию и спросил, что ему сделать до приезда врача. Последний не заставил себя долго ждать. И пока он обрабатывал рану, Рома пытался объяснить, что он ничего не хотел с собой делать.       — Это соулмейт. Он постоянно в какие-то неприятности попадает! — воскликнул он. — Не знаю, что с этим делать. Я даже не знаю, кто он.       Рома рассказал, что нацарапал на другой руке просьбу жить и всё прекратилось. Но правая его рука была без единого шрама.       — Я не резал, я нацарапал, это разные вещи, — проворчал Рома. — Покраснеет и пройдёт. Не то, что это.       — Раз ты такой догадливый, что ж тогда его номер не попросил? — съязвил врач.       Рома закрыл глаза рукой.       Точно. Можно было же попросить номер. Вот только… лучше не попросить, а дать свой. Когда врач ушёл (а парень, провожая его, дал торжественную клятву, что обязательно решит вопрос со своим соулмейтом), Рома вернулся в комнату, посмотрел на безнадёжно испорченный ковёр, взял со стола канцелярский нож и нацарапал на бедре, там, где цифры можно будет легко различить, номер своего сотового.       И стал ждать.       Прошло несколько дней, реакции не последовало. Раны начали медленно заживать, к руке вернулась чувствительность, а Рома стал подыскивать новую работу. За своё будущее с каждым днём становилось страшнее. А что, если этот человек решит повторить? Как хорошо, что Рома свои татуировки делал полгода назад, когда его соулмейту не было восемнадцати — вот тогда бы тому точно не поздоровилось. К тому, что всё это время тот человек был несовершеннолетним, Рому подтолкнул тот факт, что подобное обычно не начинается неожиданно. Рома рос в детдоме, где избиения встречались на каждом углу. Он знал в этом толк. Избивали его, избивал он. И он-то знал, как с этим справиться. Знал ли его соулмейт?..       Рома вновь устроился на ночную подработку. С нормальной работой пока не клеилось. Деньги оставались, вместе с ними появилось свободное время. Рома одолжил у старушки-соседки книги по дизайну и архитектуре, которые ей приносили дети. Он изучал построение орнамента и значения символов, рисовал в блокноте дизайн новой татуировки. Слушал старую музыку и много бегал в свободное время.       Он хотел как-нибудь связаться со своим соулмейтом, но не знал, что ему сказать. Хотел нацарапать на руке что-то недлинное, но не мог определиться что именно. Рома давно забыл о том, каково это — сомневаться и быть нерешительным. Но соулмейт пробуждал в нём старые утопленные детдомом чувства. Подрывающие и защищающие, оттачивающие инстинкт самосохранения, не позволяющие поступать опрометчиво не ради себя, а ради кого-то другого.       В один из холодных весенних вечеров он собирался отправляться на ночную смену и уже надевал куртку, как бок пронзила резкая боль. Острая и режущая. Рома стиснул зубы, удержался едва-едва, чтобы не вскрикнуть и не застонать, зажал рану рукой и почувствовал, как промокают кровью футболка и тонкий свитер. Это что за новости?.. Лёгкие пронзило страхом, тело колотило.       Тяжело дыша, Рома сполз по стенке на пол, глотнул воздуха бессильно и потянулся к телефону. «Как больно», — только и смог подумать он. Руки не слушались, но номер скорой был у него в первых рядах всех списков вызовов. Называя адрес, парень потянулся к дверной ручке. Повернул ключ, отпирая замок, потому что когда приедет скорая, понимал он, он не встанет.       Рома попал на дежурство знакомого оператора.       — Да-да, это тот парень с проблемным соулмейтом, — слабеющим голосом отшутился он. Девушка совершенно без шуток попросила держаться на линии и окрикнула кого-то.       — Приедут в течение десяти минут. В вашем районе с вызова есть наша бригада. Протянешь?       — Нет, — честно сказал Рома. — Не знаю. Поскорее, пожалуйста.       Рома сидел у стены, опершись на неё. Держал бок, не мог подняться, а по свитеру тем временем растекалось кровавое пятно. В глазах мутнело, дыхание становилось всё слабее. Обещанные десять минут прошли, но так никто и не появился.       На телефон с неизвестного номера шёл вызов. Пропустив первый звонок — телефон выпал, когда Рома пытался взять его в руку, — на второй Рома всё же ответил.       — Эй, ты там как? — испуганный голос дрогнул.       Телефон выпал из руки, оставив иконку входящего вызова мигающей, а вопрос — без ответа. Рома бессильно рухнул на грязный пол прихожей, в его глазах потемнело. Откуда-то снизу доносились торопливые шаги.       Его соулмейт — парень, успел подумать Рома, прежде чем окончательно потеряться в непроглядной холодной тьме.       В больничной палате светлые стены, кондиционер и новые пластиковые окна. Два раза в день заглядывал лечащий врач и спрашивал, не появились ли у Ромы новые синяки, смеялся и ратовал на молодёжь, так безалаберно относящуюся к своему здоровью.       — Что есть, — не мог не согласиться с ним Рома.       Молодая медсестра тоже не упускала шанса подшутить над этим. Но шутки у неё были добрые, отдающие нотками романтичности: она завидовала Роме, ведь у неё самой соулмейта всё ещё не было.       — У моей сестры, — рассказала она, — соулмейт играет в теннис. Ей часто достаётся.       — По крайней мере, её не пытаются убить. А мой соулмейт из какой-то мафии, похоже. Господи, да нормальные люди не могут получать травмы в таких количествах. Я не знаю, что и думать.       — Почему вы не можете встретиться? Тебе страшно?       — Нет.       Рома вздохнул.       — Я обязательно с ним встречусь. Встречусь и…       — Ты хоть что-нибудь о нём знаешь?       Это парень и он говорит по-русски. Сотовый остался дома, поэтому шанса связаться с ним у Ромы не было. Но говорить каждому встречному, что его соулмейт — парень?.. Роме, может быть, и всё равно, а вот тому человеку так может не показаться.       — Он на год меня младше, — сказал Рома. — Это всё, — соврал он.       В больнице Рома лежал две недели, за это время новые ссадины и синяки появились на нём один раз — на коленках и на руках, так люди падают, приземляясь неосторожно. Ничего страшного, вздохнул Рома. Ничего страшного по сравнению с тем, что происходило с ним до этого.       Когда его выписали, Рома поспешил домой. На лестничной клетке натолкнулся на соседку, которая во время его отсутствия присматривала за квартирой. Она рассказала, что вызов скорой две недели назад переполошил всех стариков в доме — думали, помер кто.       — А это ты, самый здоровый оказался. Как ж тебя угораздило?       — Не меня, — виновато вздохнул Рома, — соулмейта. Он у меня с характером.       Старушка рассмеялась, подаваясь в счастливые воспоминания о молодости, и пошла на соседний этаж к подругам распивать чай. В квартире было чисто и убрано, всё лежало на своих местах, и телефон в прихожей — там, где Рома его и оставил. Разве что не на полу, а на тумбочке. Он лежал с потухшим экраном и, разряженный, не подавал признаков жизни.       Холодильник пустовал. Сбережений оставалось немного. С подработкой из-за двухнедельного пропуска можно было попрощаться. Подзарядив телефон, Рома позвонил начальнику, но выяснилось, что соседка, которая случайно оказалась в его квартире, взяла телефон, когда Роме звонили по поводу его отсутствия. И что Рома мог вернуться, как только его больничный закончится. Но больничный этот ему не оплатят.       С этим ему повезло по-настоящему, подумал Рома. А что до второго…       Ему было тяжело. По-настоящему тяжело впервые за долгое время. И сколько бы он об этом не думал и как бы не представлял себе этот разговор, добавить номер в список контактов и позвонить по нему было миссией из разряда невыполнимых.       Но тянуть больше нельзя. Эта чужая дрожь в руках, чужое ощущение наступающей на пятки смерти были слишком живыми, их не проигнорируешь. И этот номер — единственный способ связи с тем человеком, который он только что обрёл.       За те две недели, что Рома пролежал в больнице, его соулмейт ведь не подумал, что Рома умер? Вряд ли. Потому что у Ромы на боку шрам от пореза, а у того парня — ровный ряд следов от наложенного в операционной шва. Значит, его соулмейт должен быть готов к тому, что он выживет.       Рома вдохнул и выдохнул несколько раз, медленно и сосредоточенно, унял волнение и позвонил.       С первого раза ему не ответили.       Рома набрал номер ещё раз и ещё, пока на другом конце не отозвался встревоженный голос.       — Алло.       Он дрогнул. Гулкая тишина отразилась эхом пустого помещения. И впервые за всё время Рома подумал, что их могли разделять километры, города, и даже несколько стран. Его соулмейт мог жить вообще на другом материке — что с того, что он говорит по-русски?       И он понял, что неожиданно не может ничего сказать. Что, вероятно, его голос дрогнет так же, как и голос того, кто ему звонил. Как тот человек отнесётся к тому, что его соулмейт — парень?       Что, если, заговорив, Рома подпишет приговор их так и не начавшимся отношениям, во что бы там они не могли вылиться?       — Ты в порядке? — спросил всё тот же голос. Тихо и взволнованно.       — Прости, от меня столько проблем, — извинился он неуверенно.       Повисла неловкая пауза.       Рома не хотел причинять ему боль. Не хотел, но всё-таки произнёс:       — Ты не доставляешь мне проблем.       Соврал, конечно же. Да и тот человек всё понял. Понял и замолчал.       Таймер отсчитывал минуты звонка, за которые никто из них так и не решился ничего другому сказать. Это молчание резало не хуже острого ножа, и оставляло на сердце кровоточащие раны. Будут шрамы. Они останутся у обоих.       Рома сидел на кровати и смотрел на испачканный каплями крови ковёр. Хотел отвлечься, но не мог. Хотел сказать что-нибудь, но не мог. Он понимал: он должен сказать хоть что-то, к чему бы это ни привело.       Что-то, что могло показать, как тот человек для него важен.       Пусть всё и было лишь беспокойством о собственном здоровье.       Эгоистично, да. Но в это очень хотелось верить. Уж лучше думать о себе, чем переживать за того, о ком ты ничего абсолютно не знаешь.       Что за наглая ложь.       Эта чёртова доброта грызла нутро до изнеможения. Точила клыки о косточки и оттесняла в дальний уголок грудной клетки свернувшийся в комочек эгоизм. О себе Рома заботился лишь показательно.       Чёртова детдомовская натура, не прижившаяся ни внутри дома, ни снаружи.       — Правда, — прошептал Рома. — Я не такой слабый, как ты можешь подумать.       Парень на другом конце всхлипнул. Хотел сказать что-то, но рваный вдох затесался глотком воздуха и разбил слова, рвущиеся наружу. Рома понял. Он был не самым умным, но мог понять, мог представить, как ведёт себя этот парень. Он не отключает телефон, не сбегает. Он тоже хочет разрешить это всё, хочет идти навстречу, но почему-то не может. Был ли это простой страх или что-то ещё. Или он просто не знает, что ему делать, что ему сказать.       — Я обязательно найду тебя, слышишь? — Рома говорил первое, что приходило на ум. — Я так долго тебя ждал.       И прочую нелогичную и сомнительно правдивую чушь. Говорил, чтобы успокоить его, чтобы успокоиться самому, чтобы обрести уверенность.       Ему в ответ раздавалось лишь молчание.       — Ты только живи, пожалуйста.       Рома просто не мог это не сказать.       Ответом ему стал полувздох-полуусмешка.       — Знаешь, ты первый, кто говорит мне такое, — произнёс парень по другую сторону. Его голос был тихим и слабым, подавленным и уставшим. Рома не хотел бы, чтобы он говорил с ним так.       Рома хотел бы с ним встретиться. Тогда всё у них обязательно бы наладилось.       Но его мечты разбились о жуткую реальность.       — Прости. Я не могу.       Его губы дрогнули.       — Не могу ввязать тебя в это. Все эти синяки — такой пустяк, правда. С ними можно жить. А есть то, с чем нельзя… тебе, нормальным... Я всё понимаю, я больше не могу распоряжаться своей жизнью самостоятельно. Я больше не буду пытаться покончить с собой, честно. Мне жаль. Я не хотел доставлять кому-то проблем.       Горький комок подскочил к горлу, вцепился в глотку острыми когтями и разорвал слова, порывающиеся выскочить наружу.       — Прости.       На другом конце оборвали связь.       Экран телефона, разряжаясь, безразлично погас.       Солнце клонилось к горизонту, а Рома так и не заставил себя сдвинуться с места. От голода скручивало живот. На лёгкие давила презренная к самому себе жалость. Как бы он ни стремился сократить разделяющее их расстояние, его соулмейт не хотел того же. Всё вокруг в мгновение помрачнело.       Непринятие такого с другой стороны, вот чего он на самом деле опасался. Он так и не понял, была ли причина в том, что он — парень, или в чём-то ещё. И от этого делалось только хуже.       Всё было не так просто, как ему казалось изначально. В окна покрапывал мелкий дождь, дневной свет медленно отступал под натиском вечера. Погода, холодная, сырая и по-настоящему весенняя, капельками дождя ответила ему: всё наладится, если он не опустит руки. Рома вышел в магазин и решил, пользуясь случаем, прогуляться по городу, на который он в течение двух недель мог смотреть только из окон больничной палаты. И проветрить свои мысли заодно. Это было так же необходимо.       Вознесенск жил привычно, далёкий от тревог и отрешённый от того, что творилось в его стенах. Он освещал улицы окраин иллюминацией разбитых фонарей и фарами старых советский машин. Грязные магазины, разбитые дороги, куча мусора во дворах и на обочинах, покорёженные прошлогодним ураганом неубранные деревья — таких городов по России, на самом деле, разбросано множество, лишь сойди с центральных улиц. Рому в чистый аккуратный центр — уютный туристический уголок — почему-то не тянуло. Он как был, так и оставался ребёнком брошенным, привыкшим. А своей угрюмостью и гудящей холодной атмосферой забытые администрацией окраины были очаровательно мрачноваты. Они могли ужасать молодых непривыкших, но только не тех, кто не боялся этого места.       Рома не боялся. Он вообще редко испытывал подобного рода страх. Его научили не бояться за себя давным-давно. Его учили давать сдачу, напористо, агрессивно. Детдомовские били с разными целями, и редко делали это со злости или зависти. Рома задумался об этом, когда возвращался домой. На улице уже глубоко стемнело, моргали фонари и светили окна кирпичных домов, выросших невысокими коробками над круглосуточными универсамами. Воздух, гуляющий в подворотнях-арках, холодил. Дома было по-всякому теплее, Рома торопился вернуться. Надо будет позвонить тому парню ещё раз. Попробовать поговорить с ним. Не бросать же всё на полпути.       Рома остановился, когда услышал во дворе нездоровый смех. Группа парней прижала кого-то к трансформаторной будке за гаражами.       Это не его дело, подумал было Рома, сжимая крепче ручку от пакета. Ему и своих проблем хватает, к тому же, соулмейт этот… Но что-то повело его голову в сторону. Из разбитой губы потекла кровь.       Парень остановился, вытер её тыльной стороной ладони и посмотрел на свою руку с досадой. А потом сзади него раздался смех. Душа Ромы рухнула в пятки.       Он прямо таки почувствовал этот гулкий стук.       — Смотрите-ка, у него и впрямь есть соулмейт!       Люди смеялись, не стесняясь. Рома стоял и ошарашено смотрел на свою руку. Кровь стекала по губе. Он лизнул её, почувствовав терпкий металлический вкус. Тёплый, быстро застывающий на холодном воздухе. Начальник ему ничего не скажет, конечно. Он человек привыкший. Но вот только стоило ли так издеваться над человеком, только потому что у него есть соулмейт? Рома поставил пакет на землю.       — Любая рана заживёт на нём так, интересно?       Прижатого к стене мальчишку одёрнули в сторону за воротник. Шов воротника больно надавил на шею.       Рома почувствовал, как куртка саднящим чувством коснулась шеи.       И как кофта под ней зашлась кровавым пятном пореза.       Он со злости сжал зубы.       — Хэй, парень, чего тебе? — обратили на него внимание остальные.       Прижатый к стене мальчишка дёрнулся.       — Парень, иди куда шёл, не ищи себе проблем.       Рома и сам не успел заметить, как рванул вперёд. Как одним ударом, метким, в висок, как учили, отправил парня с ножом в руке досматривать седьмой сон — ибо вряд ли он теперь очнётся раньше, чем увидит их все. Как бросился на него кто-то со спины, и как бесполезны были попытки каждого оказать хоть какое-то сопротивление, чтобы это выглядело не так позорно.       Мальчишка скатился по стене вниз, хватаясь за голову. Кирпичная кладка старого соседнего гаража разошлась дрожащими трещинами и разлетелась с грохотом во все стороны.       Рома едва успел оттолкнуть того парня.       В воздухе, свежем, ночном и холодном, расписанным тишиной, узор на стеклянных глазах коробок подёрнулся воем сигнализации. Рома схватил парня за руку, помог подняться и встряхнул его. За его спиной по земле стелилось облако пыли.       — У тебя инстинкт сохранения вообще отсутствует, что ли? — крикнул Рома. — Пошли!       Он крепко сжал его руку и потянул за собой.       Рома шёл широким шагом, не оглядываясь, остановился только, чтобы поднять пакет. Он вышел со дворов на широкую улицу, опустевшую и смолкшую с наступлением ночи, но освещённую. Парень, чью руку он держал, едва поспевал за ним. Лишь единственный раз его голос дрогнул:       — Они…       — Мне всё равно, что с ними будет, — отрезал Рома. Больше они не говорили.       Зато голос его Рома узнал. Этого ему было достаточно.       Холод городских улиц сменила сырость неубранного подъезда, тесный коридор маленькой квартиры.       — Ссадины надо обработать, — бросил Рома, оставив в коридоре на полу обувь, и на лавке — целлофановый пакет. Аптечка у него всегда была на виду. Учитывая минувшие события, он уже не убирал её в шкаф. Рома стянул свитер и футболку. Порез был глубже, чем он предполагал.       — Чёрт, — процедил он, глядя в зеркало.       Такое даже не отстирается. Ещё один свитер придётся выбросить.       Рома достал из аптечки перекись водорода, ватные диски и бинт и вернулся в коридор. Стукнул по выключателям, которые зажгли свет здесь и в ванной. Парень, так и не снявший куртку, оторвал взгляд от разбитых костяшек пальцев и медленно повернул голову.       Он замер, глядя на Рому испуганно. Не отводил взгляда от пореза. Не то, чтобы действительно не понимал, что к чему, скорее всего, просто боялся смотреть в глаза.       Рома сглотнул. Подошёл ближе и, отодвинув воротник расстёгнутой куртки, прикоснулся пальцами к ране… к месту, где у человека перед ним этого пореза не было, потому что красовался он на нём самом.       Парень попытался отстраниться, но упёрся в стену. Он был очень худым, ключицы выступали, обтянутые кожей, и хоть он был всего на пару сантиметров ниже Ромы, разница в телосложении была налицо. Глаза у него были тёмные, испуганные — такие, что и не поймёшь, чего именно он боится. Вряд ли Ромы, потому что отреагировал он не на прикосновение. С опозданием.       — Ты видел, — дрожащим голосом прошептал он, — что я наделал. Я не могу это контролировать. Если ты будешь рядом, это когда-нибудь тебя убьёт.       Рома положил ему руку на затылок и, коснувшись тёмных спутавшихся волос, провёл по ним едва ощутимо.       — Если ты не сделаешь это раньше, — ответил он.       О стенки ванны шумно била вода. Рома смыл с себя кровь, обработал рану перекисью водорода и теперь молча ждал, пока дрожащие руки неуверенно затянут за спиной бинт. Перевязывал парень весьма аккуратно, видимо, достаточно за своё время натренировался.       Так значит, гараж тот разлетелся по его вине? Роме не хотелось об этом думать. Да, точно, об этом они ещё поговорят, но как-нибудь потом.       Всё это обязательно будет, только потом.       Когда он перестанет смотреть на Рому испуганно. Когда перестанет бояться причинить ему вред. И не будет шарахаться от каждого прикосновения.       — Я не причиню тебе вреда, — произнёс Рома. — Во всяком случае, лежать в больнице тебе две недели точно не придётся.       Он смотрел на парня с укором и видел, как тот отпускает взгляд виновато, не зная, куда себя деть.       — Цени себя немного больше, — выдохнул Рома, обречённо понимая: всё, «просто» закончилось.       — Ради меня хотя бы, ладно?       Парень кивнул неуверенно.       Всё будет. Всё будет со временем.       Рома точно знает. Он больше никуда его не отпустит. Если они и были кем-то для чего-то связаны, то для начала им не помереть хотя бы уже достижением будет.       «Так, отлично», — вздохнул Рома, когда парень поднял на него взгляд.       Остальное за малым.       — Как хоть зовут тебя, скажешь?