Двадцать четыре часа

Он открыл глаза, ощущая странное чувство дежа вю. Ещё не успев вспомнить, где он находится и почему, собственно, вообще испытывает такое необычное для него чувство, Урью понял, что сидит, привалившись головой к чьему-то плечу. А вот поднял голову он явно слишком резко — в ней что-то громко щёлкнуло, и мир вдруг поплыл. В следущий миг Урью увидел над собой обеспокоенные жёлтые глаза — и вспомнил всё. — Ты как? — Голова немного закружилась, — и голос охрип как от слабой простуды, ага. — Нормально. — Ладно, — Куротсучи снова сел и повёл плечом. — А ты мне, между прочим, плечо отлежал. — Ну извините, — проворчал Урью. — Может, ваше обезболивающее действует как снотворное? — Да спи сколько хочешь, я не против, — отозвался Куротсучи, поводя шеей из стороны в сторону. — Делать тут, знаешь ли, всё равно нечего, а тебе восстанавливаться надо. — Сколько я проспал? — Шесть часов. — Сколько? — У тебя со слухом проблемы? Или с головой? Урью стиснул зубы, чтобы не сказать какую-нибудь гадость в ответ. Куротсучи наблюдал за ним с выражением явного любопытства на лице. У Урью мелькнула мысль, что, возможно, тот носит все эти свои маски и мажется своим гримом как раз потому, что на лице у него слишком ясно отражаются эмоции, которые он испытывает. А маски и краска их хорошо прячут. — Почему вы носите маску и накладываете грим? — задал он вопрос вслух и увидел, как лицо Куротсучи на глазах утратило свою живость, словно бы само превратилось в маску. — Не твоё дело, соплюшка. Я ж не спрашиваю тебя, зачем ты держишь под кроватью порножурналы. — Я не держу под кроватью порножурналы! — Да ну? Перепрятал? Ну, логично — последний раз я твои действия ещё два года назад наблюдал, уж наверное, ты их с тех пор куда-то перепрятал… — Так вы всё-таки подсматривали за моей частной жизнью, — только праведный гнев помогал Урью не раскраснеться как спелый помидор… но и его, кажется, должно было хватить ненадолго. — Ну-ну, не кипятись, — примирительно сказал Куротсучи. — Дело прошлое. А если уж так хочется его поворошить, то у тебя, чтобы злиться на меня, есть причины посерьёзнее, чем то, что я знаю о твоей кучке порножурналов, не так ли? Урью счёл за лучшее промолчать. Потом подумал, что прошлое у них однозначно очень богатое: Куротсучи допустил гибель дедушки, а потом издевался над ним до его смерти (уже второй); Урью, неопытный мальчишка, нанёс ему, одному из капитанов Готэй-тринадцать, позорное поражение, после которого тот несколько дней был недееспособен; Куротсучи пришёл на помощь Урью и Ренджи, и победить ему помогло то, что он посадил на Урью следящих бактерий во время их первой схватки, бактерий, которые передавали информацию и о частной жизни Урью; он помог Урью на время отразить удары Ямми… В конце концов — он нашёл и спас его теперь, а ведь мог бы и бросить, зачем он ему? На исследования вроде бы не пустил пока, хотя чёрт его на самом деле знает, что у него на уме… — Не думай так усердно, а то мозги сломаются, — Урью уставился на него непонимающим взглядом, а Куротсучи показал себе пальцем на переносицу. — У тебя вот здесь такая глубокая морщинка залегла, будто ты мысленно интегралы вычисляешь. — Я не интегралы вычисляю. Я вспоминаю всё, что между нами было. — Звучит как фраза из женского сериала, не находишь? — Вы смотрите женские сериалы? — Нему смотрит. И иногда — слишком громко. — Ну-ну. Оправдывайтесь-оправдывайтесь, — Урью спрятал улыбку. Куротсучи закатил глаза. — Ками, и мне с этим хамом малолетним ещё целых восемнадцать часов вместе сидеть! — А вы сделайте, как я — засните. — Заснуть в одной комнате с квинси и кучей острых предметов? Ну уж нет, спасибо. — Вы что же, думаете, что я на спящего способен напасть? — Урью настолько возмутила эта мысль, что он даже на колени поднялся (на ноги встать не решился — голова всё ещё нет-нет, да и делала пару-тройку оборотов). — Да за кого вы меня принимаете? — Ах да — я совсем забыл про эту вашу… как её там… — Куротсучи щёлкнул несколько раз пальцами, и тут его "озарило": — Гордость, да! Всё время про неё забываю… Урью потом так и не смог понять, что он попытался сделать: то ли замахнуться, чтобы ударить Куротсучи, то ли схватить его за грудки и высказать ему в лицо всё, что он о нём думает, то ли ещё что — понял только, что голова закружилась сильнее прежнего и он начал заваливаться набок, когда его подхватили. — Идиот! — с чувством выругался Куротсучи, прикладывая ему пальцы к шее. — Уйми уже свой гордый нрав хотя бы на время! Вздумаешь помереть здесь — закажу потом тебе могильный камень с надписью большими буквами "…ЗАТО ОН УМЕР ГОРДЫМ!". Урью полулежал-полувисел на его правой руке и смотрел снизу вверх на обеспокоенное лицо над ним. Странно было видеть Куротсучи так близко и без маски, странно было видеть его волнующимся. Всё было странно. Урью закрыл глаза, когда Куротсучи осторожно уложил его на футон. — Лежи. И не дёргайся. Не хватало мне ещё из-за твоих заскоков сейчас снова к операционному столу становиться. Операционный стол. Урью повернул голову и посмотрел на него, ощущая в груди смутную тревогу, — интересно, почему? Стол как стол — он много таких видел. В кабинете отца, например. Отца… "Папа, папа, зачем ты это делаешь?" "Папа, папа, она ведь уже умерла, папа, зачем?" — Ой, Урью, ты чего? — но он уже не слышал. Его уже трясло: всё как тогда, как тогда! И равнодушный взгляд обернувшегося на его голос отца, и его хирургический халат, измазанный кровью… (её кровью) Урью закрыл лицо руками и закричал. * * * Маюри не понял, почему мальчишка вдруг забился в истерике — вроде бы ничего не предвещало, лежал себе спокойно и лежал. По имени дозваться он его не мог, так что пришлось хватать за плечи и трясти, хотя было это сейчас ой как нежелательно. Но в любом случае тело лечить легче и быстрее, чем психику, так что Маюри разрешил себе рискнуть первым в пользу второго. Мальчишка не переставал кричать, и Маюри отвесил ему почёщину: одну, вторую, третью. Не помогло — как бился в его руках как припадочный, так и продолжал. И всё ж сумасшедшим не казался — а значит, достучаться так или иначе можно. Вот только как? Ударить сильнее нельзя, а на слабые удары он не реагирует. Значит, надо его шокировать, сделать что-то из ряда вон. А из ряда вон может быть только… Куротсучи тяжело вздохнул, крепче сжимая Урью. — Я знаю: я об этом пожалею, — и наклонился, целуя его в губы. Урью затих моментально. Маюри улыбнулся, мягко раздвинул языком его губы и меж несомкнутых зубов проник в рот. Урью вздрогнул и попытался оттолкнуть Маюри, но силы изначально были неравны. А ещё мальчишка не особо-то и сопротивлялся, что, конечно, немного удивило Маюри, но не сказать, чтобы уж слишком, — этот мир и так в последнее время основательно чокнулся, так стоит ли удивляться тому, что какой-то соплюшка выдержал чуть меньше других? А Урью растворился в этом поцелуе. Операционная из воспоминаний детства вдруг оказалась далеко-далеко и не могла теперь причинить ему боль. Его обнимали и целовали бережно, словно самое нежное в мире существо, и тёплые эмоции захлестнули, смывая дикий вопль разума "ты подумай только, КТО тебя целует!" — он больше его не слушал. Дрожь ушла, и он снова почувствовал себя живым и кому-то нужным; снова почувствовал себя взрослым, а не маленьким беспомощным мальчиком, только что потерявшим нежно любимую маму. — Успокоился? — Урью открыл глаза, встречая внимательный взгляд Куротсучи. — Зачем вы это сделали? — прошептал он. — Честно? Не знал, как мне ещё привести тебя в чувство, — он облизнул губы. — Но мне понравилось. Так успокоился или мне тебя ещё раз поцеловать? Урью не поверил собственным ушам, услышав со стороны своё: — Поцелуйте. И он поцеловал. * * * Мальчишка явно вошёл во вкус, даже потянулся, чтобы обнять его за шею, но Маюри осторожно перехватил его руки, слегка сжимая запястья. Прежде закрытые синие глаза распахнулись в удивлении, а потом Урью застонал — низко, болезненно. Маюри мгновенно отстранился и, аккуратно выпустив его руки, спросил: — Что случилось? — Пятна… цветные… под опущенными веками, — он тяжело дышал, и Маюри подумал, что с поцелуем он явно перестарался, — мальчишка всё-таки серьёзную операцию пережил… — Сейчас приду, — он уложил Урью на футон, а сам отошёл. Вернулся буквально через несколько секунд и сделал ему укол. Урью не сопротивлялся. — Что это? — Снотворное. Лучше тебе ещё поспать. Длинные ресницы опустились. — Да, наверное. Когда он снова вернулся, лёг рядом с Урью и взял его за руку, нащупывая большим пальцем пульс. Так и остались они лежать: на расстоянии четверти метра друг от друга, лицом к лицу, а меж ними — согнутые в локте руки, и Маюри держит запястье Урью. И любуется удивлённым взглядом ярких глаз. Какой же ты ещё мальчишка… Несмотря на всё, что ты сделал, всё, что ты пережил, ты всё ещё мальчишка. Просто мальчишка. — Почему вы так на меня смотрите? — он ёжится, ему неуютно под таким пристальным взглядом. Маюри ненамного уютней. — Жду, когда же ты уснёшь. — Я не хочу спать. — Скоро захочешь. — Точно? — Да. И упаси тебя ками ещё раз усомниться в действенности моих средств. Он улыбнулся и закрыл глаза. — Вы меня не убьёте. Не сейчас. Не после того, как так отчаянно спасали и… и утешали. Маюри понимает, что мальчишка имеет в виду под этим "утешали". Понимает и фыркает. — Не обольщайся. Больше утешать тебя я не намерен. — Я знаю, — он слегка кивает, не открывая глаз. — Но наше прошлое становится всё богаче и всё запутаннее. — Есть хороший способ спасения от излишней путаницы в прошлом. — Какой? — Забыть половину. Короткий смешок. — Хороший способ. Я учту. Спасибо. — Да не за что. Мальчишка умолкает, и уже через несколько минут Маюри слышит его тихое сопение. Ками-сама, да он даже спит как ребёнок! Некоторое время он смотрит на спящего юношу, а потом, будучи не в силах больше бороться с усталостью и смутной тревогой за будущее, засыпает сам.