Двадцать четыре часа

Маюри сел, прислонившись спиной к стене, и усадил одуревшего от возбуждения мальчишку к себе на ноги, заставил его положить голову на любезно подставленное плечо. Квинси не сопротивлялся — оно и видно: совсем крыша съехала по смазанным гормонами рельсам. Маюри поморщился: вот уж правда низшие существа. И эта сексуально озабоченная юная макака два года назад умудрилась его чуть ли не убить? Стыд и позор тебе, Куротсучи Маюри, стыд и позор… А сложён-то парень недурно, очень даже недурно. А заматерел-то как за эти два года, совсем по-другому держится… когда держится. А тут, с ним наедине — всё тот же глупый мальчишка-квинси, каким был, таким и остался. Но вот подавать себя он научился, тут не поспоришь. Однако стоит сделать вот так… как с него мгновенно слетает весь его тщательно выпестованный самоконтроль — вместе с хвалёной гордостью квинси. Стонет как последняя руконгайская шлюха — Маюри порой слышал их крики в казармах двенадцатого по ночам после больших праздников. И этот туда же. А ведь с виду приличный парень — образцовый ученик, хороший воин… Маюри продолжал полупрезрительно разглядывать выгибающегося под его руками Урью, но ласкать его при этом не переставал, словно проверяя на ощупь тело, которое сам же недавно и сшил в единое целое из нескольких почти разделённых кусков. Урью в те моменты о морали не задумывался — думать ему вообще было трудновато, тут с ума бы от пылавшего внутри жара не сойти, какие уж там высокие материи. Чувство близости другого человека впервые за долгое время было таким ярким, таким острым, что под кожей словно бы разбегались вереницы нанизанной на тончайшие нити стеклянной крошки; Урью улыбнулся, и улыбка не сходила с его губ до самого конца. Пока правая рука Куротсучи скользила вверх-вниз по члену, массировала головку, перебирала яички, пока сильные пальцы нарочно мягко нажимали на чувствительные точки промежности, левая ладонь блуждала по всему телу Урью, то зарываясь в мягкие волосы на затылке, то очерчивая контур слегка раскрытых губ, то задевая соски, то оглаживая бедро. Чувствуя приближение пика, Урью дрожал и плавился в чужих руках — о ками-сама, как же давно он этого не испытывал, как же он соскучился по близости другого человека, именно по такой близости, ох, как же он… Он всхлипнул и неловко вцепился в остановившуюся на его груди руку. Левую — потому что правой Куротсучи продолжал мягко сжимать его опадавший член. — Хорошо… — прошептал Урью и провёл по губам языком: пересохли. Поднял руку к по-прежнему закрытым глазам, коснулся ресниц: влажные. У него даже слёзы от восторга и облегчения выступили. Кажется, Куротсучи тоже это заметил, потому что пробормотал с явным удивлением: — Ну ты даёшь, юный квинси. За тебя бы все бордели мира передрались. — Это комплимент? — Урью слабо усмехнулся. Вместо огня по венам теперь растеклось блаженство, и ему было так уютно полулежать на… — О, — он поднялся — немного резковато, надо признать — и Куротсучи зашипел. — Осторожней, ты..! Урью встал на колени, лицом к Куротсучи, так, чтобы он оказался между его расставленных ног, опустил взгляд — и присвистнул. — У вас что, на меня встал? — довольно тонкое кимоно очевидной реакции своего хозяина не скрывало. — Нет, на тот камень за тобой, — сварливо отозвался Куротсучи и твёрдо взял его за плечо, намереваясь стащить с себя, но Урью не дался: дёрнул плечом, сбрасывая с него непрошеную гостью, и наклонился, обеими руками решительно задирая кимоно Куротсучи. Жёлтые глаза расширились в ужасе, а Урью стало почти весело. "Боишься, да? Сейчас я тебя ещё больше напугаю". Однако коснуться стоявшего по стойке смирно члена он не успел — Куротсучи перехватил его руки раньше, но сделал это слишком резко, так что Урью чуть не упал на него. Куротсучи пришлось выпустить его руки и хватать самого Урью, иначе от внезапного столкновения им бы обоим не поздоровилось. В результате Урью теперь фактически лежал на нём, животом чувствуя его член, а седьмым чувством — его недовольство. Куротсучи буравил его злым взглядом, как будто это лично он был виноват, что он так отреагировал… а вообще-то да, был. "А нечего было по моей заднице всякими штучками водить!" — с азартом пьяного самоубийцы подумал Урью и потянулся, чтобы шепнуть прямо в искривлённые гримасой презрения губы: — Позвольте мне… — и поцеловал, не дожидаясь ответа, и скользнул быстро рукой вниз. Куротсучи тихо вскрикнул ему в губы, когда ладонь Урью добралась до своей цели, но сопротивляться не стал — он хотел этого, пора было уже в этом признаться. И в первую очередь — самому себе. * * * Куротсучи не издал ни единого звука, но закрытые глаза с дрожавшими ресницами и непрестанно прикусывавшие нижнюю губу зубы его выдавали: ему чертовски нравилось. Урью наблюдал за ним с улыбкой, а когда понял, что тот на грани, поцеловал его в губы, и почти болезненный стон наслаждения, вырвавшийся из тела Куротсучи, отразился вибрацией в его собственном теле, на миг заставив Урью испытать почти мистический ужас: они словно слились во время него в единое существо. Отпрянув, он испуганно посмотрел на Куротсучи: в его глазах, теперь открытых, ничего похожего на страх не отражалось, зато отражалось удовлетворение пополам с чем-то подозрительно смахивающим на гнев. Урью еле подавил в себе желание нервно рассмеяться — Куротсучи сейчас выглядел на редкость человечным — и на редкость недовольным тем, что его таким увидели, да ещё кто. "Один-один, зараза", — подумал Урью — и всё-таки не сумел удержать улыбку. Опалив его злобным взглядом, Куротсучи поднялся и снова направился к полкам с лекарствами. Урью закрыл глаза и устало привалился спиной к стене — кажется, у него и правда ощутимо недоставало сил, раз он после всего лишь одного оргазма выдохся. Точнее, после двух — ради второго ему пришлось самому поработать… Урью фыркнул. "Такие мысли, будто у нас с ним могли бы быть ещё оргазмы, — он чуть приоткрыл глаза, наблюдая за вознёй Куротсучи сквозь опущенные ресницы. — А может, и могли бы… Делать тут, как он верно заметил, всё равно нечего, и я…". — На, вытрись, — в него прилетели две влажные салфетки. — И оденься уже, — добавил Куротсучи, поджав губы, и тут же отвернулся. Неужто я его смущаю?.. Урью послушался и, отложив использованные салфетки в сторону, надел юкату; с поясом возникла небольшая проблема: руки слегка дрожали и не могли как следует его затянуть. Урью уже отчаялся нормально одеться, когда на его руки легли ладони Куротсучи, и он сам завязал на нём пояс. — Спасибо, — шепнул Урью. Куротсучи как-то странно на него посмотрел, а потом притянул к себе за талию, коротко прижался губами к шее и сразу отстранился. Урью улыбнулся, подался всем телом ему навстречу, прижался губами к губам, ощутил, как Куротсучи раскрывается перед ним… и понял, что не может дышать — ему зажали нос. А в рот меж тем потекла тёплая жидкость. Урью упёрся ладонями в грудь Куротсучи, но сил у него уже совсем не оставалось, и он вынужден был проглотить предлагаемое, чтобы снова получить возможность дышать. Куротсучи отпустил его сразу же, как только он сглотнул, и только ниточка вязкой слюны, протянувшаяся на миг меж их губами, свидетельствовала о только что случившемся поцелуе — если, конечно, это всё-таки был именно поцелуй, а не просто бессовестный способ заставить Урью принять то, что он принимать не хотел. Впрочем, это же Куротсучи — какие тут вообще могут быть сомнения?.. — Что ты мне дал? — спросил Урью, демонстративно вытирая губы. Куротсучи оскалился. — Снотворное. И не три так сильно — ты сам ко мне в рот забрался, нечего теперь тут из себя жертву строить. — Сволочь, — прошипел Урью. — Не трогай меня! — закричал он, когда Куротсучи снова обнял его. — Ну-ну, успокойся, — он провёл ладонью по волосам Урью в жесте, издевательски пародирующем заботу. — Сейчас ты уснёшь крепким глубоким сном, и все твои фрустрации останутся позади… Вырваться опять не получалось, и Урью, напоследок ударив Куротсучи в грудь ребром сложенной в кулак ладони, тихо всхлипнул. — Ненавижу… — Собственную беспомощность или меня? — бесстрастно уточнил Куротсучи, устраиваясь поудобнее и фактически затаскивая Урью на себя — снова. — Хотя это, в общем-то, и неважно — ответ-то всё равно один: ты собран по кускам и собран не кем-нибудь, а именно мной. Так что твоя беспомощность логична, а твоя злость на меня необоснованна… и выглядит как чёрная неблагодарность. — Заткнись. — Ты меня сейчас заткнуть не можешь, поэтому молчи и слушай… квинси-истеричка, — Урью поднял голову и удивился, увидев глаза Куротсучи, — удивился так сильно, что на секунду даже перестал злиться. А всё потому, что в жёлтых, как у хищного зверя, глазах он сейчас не увидел ни издёвки, ни злорадства — только странное напряжение, словно бы… словно бы Куротсучи по-какой причине находился в замешательстве. Вдруг переносица его собралась складками ("гримаса отвращения"), и он сердито сказал: — И перестань уже на меня пялиться, сколько можно! — Ладно, — спокойно ответил Урью и склонил голову к нему на грудь. Прямо под ухом мерно стучало сердце, и звук этот оказался неожиданно умиротворяющим — Урью и сам не заметил, как успокоился окончательно и как дыхание его становилось всё более и более глубоким… Через две минуты он уже спал. * * * Маюри попытался потянуться, но не вышло. "А, на мне же квинси… совсем забыл". И тут память его заполонили картинки того, чем они с квинси занимались перед тем, как заснуть. "Убью сопляка. Вот выберемся, узнаем, что там, наладим жизнь — и пущу эту заразу на опыты". Урью вздохнул во сне, и объятие его стало крепче — словно он услышал мысли Маюри и хотел их из него выжать… в буквальном смысле. Маюри в очередной раз невольно залюбовался спящим юношей, личико которого во сне становилось совсем детским: округлые щёки, губы, изогнутые в полуулыбке и чуть раскрытые, — ну чисто ангелочек-переросток. Маюри тихо фыркнул и самым бесцеремонным образом столкнул с себя спящего мальчишку. Тот шлёпнулся на футон, ойкнул в полусне и приподнялся на локтях, вглядываясь в окружающее пространство. — Ну и зачем вы это сделали? — недовольно проворчал он, укладываясь. — Я так хорошо спал, между прочим… — Ага. На мне. Синие глаза Урью сердито блеснули. — Во-первых, вы сами меня усыпили. Во-вторых, вы сами меня на себя затащили. В-третьих, раз уж вам надоело, что я на вас лежу, могли бы аккуратно меня переложить. Или вы уже собственный труд не цените? — он улыбнулся призывно, и Маюри передёрнуло. — Какой ещё "собственный труд"? — Так сбор меня по кусочкам же — сами говорили. А вы что подумали? — спросил он и невинно захлопал ресницами. Маюри подумал, что продажа этой кокетки в бордель, возможно, будет даже более выгодным решением, чем опыты. Урью меж тем сделал вид, что закрыл глаза, а на самом деле наблюдал за Куротсучи из-под опущенных ресниц: вот он встал, пошёл в сторону полок с препаратами, повозился там — и вернулся со шприцами. По старой доброй традиции, ага. — Датчики показывают, что атмосфера достаточно очистилась, чтобы мы могли выйти на поверхность, — сказал он, ставя себе и Урью уколы питательного раствора. — Так, хорошо. А это специально для тебя, — показал шприц, наполненный светло-зелёным веществом, — тонизирующий раствор. — Тонизирующий? А мне это не вредно? — спросил Урью, но сопротивляться не стал. — Вредно тебе и дальше оставаться здесь и не знать, что в мире происходит, — сварливо отозвался Куротсучи, отходя, чтобы выбросить мусор. — Если так обо мне беспокоитесь — так и оставили бы меня здесь пока что, сходили бы наверх глянули, что там, а потом вернулись бы за мной, — в тон ему отозвался Урью. Куротсучи подошёл и сел напротив него. Долго-долго смотрел ему в глаза (Урью взгляда не отводил), а потом спросил: — А если я не вернусь? Урью опешил. — Вы что, меня здесь бросите? Куротсучи медленно покачал головой. — Что, если я не смогу вернуться? — Если вы погибнете? Он склонил голову набок и кивнул. — К примеру. Каково тебе будет сидеть здесь одному… неизвестно сколько? Урью перспектива не понравилась, и он поёжился. Куротсучи улыбнулся. — Вот поэтому я и беру тебя с собой сразу. Если там будет что-то, с чем я не смогу справиться — с этим не сможешь справиться и ты в твоём нынешнем состоянии. Если же всё будет нормально, в чём я почти уверен, то нет смысла оставлять тебя здесь трястись словно загнанного зайца. — Звучит как "одна судьба на двоих", — Урью нервно усмехнулся и повёл плечами. — Да, вроде того, — Куротсучи ещё некоторое время внимательно смотрел на него — словно бы запоминая черты его лица, чтобы не забыть их и в другой жизни, окажись он внезапно обречён на перерождение, — и Урью ответил ему точно таким же взглядом. Когда Куротсучи открыл длинный изогнутый проход с лестницей, ведущей ступеньками к поверхности, Урью подумал: "Возможно, мы больше друг друга не увидим" — и почему-то эта мысль оказалась печальнее, чем более логичная "возможно, мы больше вообще никого не увидим". Куротсучи молча взял его за руку и повёл наверх, в неизвестное.