Двадцать четыре часа

Лучшая защита — это нападение. Поэтому, когда Куротсучи вернулся и снова подошёл к шкафчику с медикаментами, Урью возмутился: — Вы что, оставите Иноуэ-сан и Куросаки в одной комнате? Куротсучи резко захлопнул дверцу. — Уговорил, чёрт! Выметайся к нашему бравому мессии, а девица пусть идёт сюда! — ЧТО-О?! Нет! — Тогда не ной, — сказал Куротсучи и снова открыл шкафчик. — Я всё равно никуда тебя от себя не отпущу, пока не смогу убедиться, что ты достаточно здоров. А тебе до статуса "достаточно здоров" ещё здороветь и здороветь. — Но… мы что, в одной постели спать будем? — неожиданно для себя спросил Урью и сразу же прикусил язык: вот какого ёкая он это вслух сказал? Куротсучи заинтересованно взглянул на него. — Сдаётся мне, когда мы на одном футоне в том убежище спали, тебя это не смущало… Что изменилось, квинси? — Там была вынужденная ситуация. А тут… — …а тут она тоже вынужденная — иначе ноги бы никого из вашей весёлой троицы тут не было, — отрезал Куротсучи и снова захлопнул дверцу. — И убери с меня свои грязные мысли — сил уже нет подтекст в твоих словах слышать! Не собираюсь я тебя домогаться. — Но вы же сказали, что вы мной заинтересовались. — Вот только не говори, что это не взаимно, мальчик! — Это взаимно. …и тишина. Куротсучи вышел прочь, хлопнув на этот раз дверью комнаты, а Урью остался в одиночестве сидеть на огромной двуспальной кровати. "Туше, квинси", — подумал он и слабо улыбнулся. * * * Его не было очень и очень долго. От скуки Урью даже позволил себе залезть во все шкафчики и найти несколько пачек записей об опытах над квинси. Взбесившись при мысли, что Куротсучи их хранит, словно развлекательное чтиво, в своей комнате, он быстро поостыл, поняв, что тот, скорее всего, просто просматривал их во время войны с Ванденрейхом, чтобы понять, как можно победить превзошедших самих себя квинси. Делать Урью в любом случае было нечего, и он решил эти записи прочитать. Переборов сочувствие к своим давно погибшим соплеменникам, он сосредоточился на полученных из опытов фактах и только молился, чтобы ему не попалось описание пыток дедушки, — но оно ему, к счастью, и не попалось. Когда Куротсучи вернулся, он принёс с собой что-то. Урью не разглядел, что это было, да и, честно сказать, не особо пытался, — мало ли что там оказаться могло. Куротсучи скрылся за правой дверкой (в его комнате, в отличие от той, где он поместил Иноуэ-сан и Куросаки, была не одна, а две маленьких дверки: левая, как Урью уже убедился, скрывала за собой санузел, а вот правая оказалась заперта… и он не стал лезть, куда его не просят). Вышел он оттуда уже с пустыми руками. — Так, с этим разобрался. Уф! — он провёл ладонью по лбу, посмотрел на неё и скривился. — Ну просто замечательно! — Урью притих, пока он вытаскивал из шкафчика шприцы. — Время обеда, квинси: иди-ка сюда, — он послушно подошёл и получил свой укол. — Сейчас я вернусь и осмотрю тебя, — сказал Куротсучи и ушёл — наверное, к Иноуэ-сан и Куросаки. Вернулся, впрочем, быстро. — Раздевайся, — спокойно сказал он, и Урью вздрогнул. — Что? Опять? — А тебя что, так часто просят раздеться? — усмехнулся Куротсучи, вытаскивая уже знакомый Урью прибор. — Я, помнится, только раз просил. — Раз помните это, значит помните и то, как это закончилось, — нервно произнёс Урью. Куротсучи взглянул на него насмешливо. — Боишься, что у тебя снова встанет? Не волнуйся: если сам не сумеешь справиться, я тебе помогу… как и там. — А если у вас тоже встанет? — Раздевайся! — рявкнул Куротсучи. Урью мотнул головой. — Не буду! — Тогда проваливай! — Куротсучи указал рукой на дверь. — Вперёд! Не хочешь обследоваться и лечиться — вон. Светлый новый мир ждёт тебя. — Я не… — Урью осёкся. Опустил голову. — Извините. Куротсучи фыркнул. — Так-то лучше. Прекращай свои выкрутасы и раздевайся уже. Урью послушно распустил пояс; мягкая ткань соскользнула с его плеч вниз по телу и упала кучкой у ног. — Ложись на спину, — велел Куротсучи. Урью лёг, и уже знакомая ему процедура повторилась. Было приятно прохладно и спокойно: Куротсучи молчал, и он сам тоже не сказал ни слова. Всё было спокойно. — Набок, — тихо сказал он. Урью перевернулся и закрыл на всякий случай глаза. — На живот, — он немного напрягся. "Сейчас случится". Но не случилось: Куротсучи не водил шариком по его заду столь настойчиво и долго, как в прошлый раз, и со стороны Урью никакой физиологической реакции не последовало. — У меня две новости. И на этот раз по стандарту: хорошая и плохая. — Начните с хорошей, — быстро попросил Урью. Куротсучи хмыкнул. — Ну ладно — ты выздоравливаешь. — А в чём же тогда состоит плохая? — не понял он. Куротсучи встал с кровати, из-за чего она протяжно скрипнула, подошёл к большому шкафу и убрал прибор для псевдо-УЗИ на самую верхнюю полку. А с самой нижней он что-то достал и повернулся к Урью. Эмоция, подозрительно похожая на жалость, промелькнувшая в его глазах, напугала Урью больше, чем все возможные плохие новости мира. — Что такое? — в ужасе спросил он шёпотом. Куротсучи тяжело вздохнул, подойдя к нему и сев рядом. — Помнишь, ты спрашивал меня, почему ты не чувствуешь боль? — Урью кивнул. — Помнишь, что я тебе ответил? — он снова кивнул как китайский болванчик. — Так вот: время пришло. И это для тебя плохая новость, потому что теперь тебе будет очень больно. Двадцать четыре часа боли. — Опять двадцать четыре часа? — Урью слабо улыбнулся. — Но без этого ведь никак, да? Я помню, вы говорили что-то про повреждения мозга, если сильные обезболивающие применять слишком долго… Куротсучи кивнул. — Верно. Думаю, для тебя лучше всё-таки сутки потерпеть боль, чем потом на всю жизнь остаться идиотом, не способным ни два и два сложить, ни шнурки самостоятельно завязать. — Вот даже как, — Урью понимал, что словосочетание "повреждение мозга" в любом случае ничего хорошего не означает, но не думал, что всё настолько плохо. — Тогда, конечно, лучше двадцать четыре часа боли, — он взял ладонь Куротсучи в свои. — Вы же будете со мной? Он снова кивнул. — Буду. И сделал отменяющий укол. * * * Когда он свёл на нет действие первого болеутоляющего, мальчишка потерял сознание от боли. Действовать надо было быстро: укол второго болеутоляющего, пусть и гораздо более слабого, всё же снижал боль до порога, который не позволял ей убить Урью. Вот только, к сожалению, этот порог находился как раз в том неприятном диапазоне, в котором человек чувствует страшную боль — но всё же не настолько убийственную, чтобы потерять от неё сознание и оставшееся время счастливо провести в забытьи. После второго укола Урью закричал так, что казалось, сами стены вокруг задрожали. Глупости какие, не могли здесь стены дрожать, эту лабораторию Маюри сам строил, все растворы готовились по его собственным рецептам, все материалы лично им проверялись. Не может тут ничего дрожать, даже если вокруг будет землетрясение. Хорошо, что он рассказал Куросаки и Иноуэ о ситуации с квинси. Хорошо, что вколол им сразу две дозы раствора; хорошо, что оставил им несколько полных шприцев и велел не беспокоить его, если только не случится что-то совсем уж из ряда вон. Урью выгнулся на кровати и закричал снова. Маюри обхватил его за плечи обеими руками и крепко сжал: тело квинси слегка расслабилось в его объятьях, но он начал глухо стонать. — Ничего, — сказал Маюри, касаясь губами темноволосой макушки. — Ты всё это переживёшь, Урью. Зато ты будешь жить. Будешь жить нормальным. Интересно, слышит ли он меня вообще?.. * * * Слышу. Урью слышал чей-то подбадривающий голос — очень тихий по сравнению с раздирающей его на части болью. Но этот голос был, а значит, кто-то там его ждёт, кто-то о нём беспокоится. Это успокаивало — если и не тело, то душу точно. И пожалуй, это было не так уж мало. * * * Самым скверным в боли было то, что она вмиг разлилась по всему телу, но в каждой отдельной его части словно переродилась: виски у Урью болели так, будто в них попали пули, застряли в кости и теперь упорно пытались выбраться обратно, вкручиваясь в череп со всем возможным усердием, как крутилась в своё время рука Куротсучи Нему при разборе завалов; зубы заставляли чуть не биться головой обо всё под неё попадавшее — так хотелось перекрыть эту дикую боль, что была как наждаком по обнажённым нервам; руки и ноги страшно ломило, в мышцах их ощущалась такая слабость, что Урью казалось, что он больше никогда ими двигать не сможет; горло вспухло как при ангине (или ему только казалось, что оно вспухло? Он уже ни в чём не был уверен); сердце изнутри давило на грудину, словно желая выпрыгнуть наружу — кажется, такая боль бывает у людей при инфарктах, но оно в придачу ещё и колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в горле; желудок скручивало попеременно то судорогами голода, то ощущением переполненности, приправленным изжогой; живот крутило так, что будь Урью в состоянии хотя бы ползать, он немедленно пополз бы в туалетную комнату; солнечное сплетение застыло в сплаве ощущений страха и восторга — смесь получилась весьма неприятная; низ живота сводило до мерзкого тупой болью, то усиливавшейся, то ослабевавшей, но по-прежнему раздражавшей ужасно, а сквозь член словно бы периодически пропускали леску… толстую леску; ступни сводило бесконечной судорогой. Урью сначала вообще забыл обо всём из-за боли, забыл, где он, кто он, как его зовут. Потом он, сам себе удивляясь (эмоции вернулись первыми), постепенно стал вроде как привыкать. То есть он не перестал испытывать сводящую с ума боль, но теперь он хотя бы смог внутри неё думать. Хотя бы вспомнил, кто он такой и почему ему так чертовски больно. Позже он сумел расслышать и успокаивающие слова, которые ему шептал Куротсучи, — отдельное ему спасибо за то, что он их именно шептал, а то Урью был почти уверен, что для него сейчас любой звук громче шёпота показался бы взрывом барабанных перепонок. Он не знал, сколько времени всё это длилось, но боль продолжала однообразно скручивать его, а потом он вдруг почувствовал, как у него закружилась голова. Настолько удивился он смене ощущений, что не сразу осознал, что вертиго стало его единственной проблемой на тот момент, ведь боль ушла. Урью лежал, не смея пошевелиться, не веря, что всё закончилось. "Он говорил, будет двадцать четыре часа боли. Так неужели прошло уже двадцать четыре часа?..". — Квинси, — тихо позвали его, и Урью медленно-медленно повернул голову набок: Куротсучи смотрел на него, грустно улыбаясь. Он уже был не в светлом кимоно, а в простом шикахушо — значит, он всё-таки не постоянно находился рядом с Урью. — Боль закончилась. Но нужно будет сделать следующий укол, чтобы тебя обезболить, — Урью не понял, зачем нужно было ему об этом докладывать, но, когда игла воткнулась в его вену, его чуть не подбросило на кровати. Простое прикосновение пальцев Куротсучи уже само по себе раздражало измученные нервные окончания, но игла… Урью завопил в голос, когда одновременно с введением иглы Куротсучи ещё и руку ему к кровати прижал, чтобы она не дёрнулась невовремя. — Теперь всё, — шумно выдохнул он, убирая шприц. — Некоторое время ещё сохранится гиперчувствительность к прикосновениям, но совсем скоро она пройдёт. — Лжец, — шепнул Урью. По щеке скатилась слеза: он заплакал от облегчения. — Ты говорил, что будет только двадцать четыре часа. Куротсучи задумчиво посмотрел на него и вдруг нехорошо улыбнулся. — А знаешь, у твоей гиперчувствительности ведь можно найти и плюсы. — Какие ещё плюсы? — Такие, — Куротсучи легко откинул подол юкаты Урью и взял в руку его член. Урью ахнул от пробежавшей по телу волны удовольствия, член его мгновенно затвердел. — Вот так, — усмехнулся его мучитель и начал быстро двигать рукой. У Урью перед глазами несколько раз взорвались разноцветные пятна, а потом он потерял сознание. Когда он очнулся, ничего уже не болело и не чувствовалось как-то по-особенному, и он осмелился приподняться на локте и взглянуть на сидящего на другом краю кровати Куротсучи. — Что это было? — Урью озадаченно моргнул: когда он успел сорвать голос? — Это были семь оргазмов за полторы минуты. Можешь радоваться — вообще-то такое суждено испытывать лишь женщинам, да и то далеко не всем. Урью сел на кровати. Ноги самую малость дрожали, но в остальном чувствовал он себя замечательно. Вот только вспотел очень сильно. — Я… я помыться хочу. — Валяй, — устало отозвался Куротсучи, потирая лоб. — Выйдешь в коридор — вторая дверь направо. Там много кабинок, раз дверь открыта — значит не занято. Куросаки с Иноуэ там уже чистят пёрышки. — О. Спасибо, — Урью неуверенно поднялся с кровати, сделал пару шагов и чуть не упал: хорошо, что успел опереться ладонями о стену. — Не отошёл ещё? — недовольно спросил Куротсучи где-то неожиданно близко от него. — Видимо, нет, — тихо ответил Урью и почувствовал, как его подхватывают на руки. — Тогда пойдём, помогу тебе. Мне совсем не улыбается, чтобы мой заново собранный монстр Франкенштейна вдруг развалился на части в душе, — Урью не понравились ни чёрный юмор Куротсучи, ни то, что он снова взял его на руки "как принцессу", но он был слишком слаб, чтобы идти сам, а помыться очень хотелось. К тому же если Куросаки и Иноуэ-сан уже там, в кабинках — кто ж их увидит?.. И потому он только кивнул и обвил руками шею Куротсучи. Тот выразительно хмыкнул, но ничего не сказал. Урью закрыл глаза. Будь что будет. Главное, что эта жуткая боль прошла.