Однажды в сказке

Регина Миллс дошла до своего домика в полном одиночестве: он был точно такой же, как и 20 других строений, предназначенных для офицеров – одноэтажный, каменный, состоявший из двух комнат, в одной из которых располагалась спальня, а другая представляла собой нечто вроде гостиной, с диваном, столиком и шкафом в углу. Кухни не было, но Регина не готовила, как и большинство офицеров КДС – в лагере для них работала превосходная столовая, в которой трудились бывшие повара лучших ресторанов, ныне ставшие заключенными. Мебель, как и скудное украшение домика – несколько безликих картин и пара ваз – была во всех домах одинаковая, и Регина не привнесла в интерьер ни одной вещи, которая бы указывала на то, что это жилище принадлежит ей. Можно было подумать, что в доме вообще никто не живет – всюду царила идеальная пустота и чистота. В ванной комнате на раковине лежало мыло, электрическая щетка, в шкафу, идеально отглаженные, висели три формы – две повседневные и одна парадная. И все. Ни косметики (она офицерам КДС не полагалась), ни радио, ни телевизора, ни даже телефона – в домике Регины не было никаких свидетельств того, что здесь обитает живой человек с его слабостями и интересами, а не робот, которому нужна лишь розетка для подзарядки. Войдя внутрь, Регина взялась рукой за тугой узел галстука, как будто он душил ее. Она не жеманничала перед зеркалом. Она прошла в спальню и разделась, не бросив ни одного взгляда на свое отражение, не думая о том, какую вещь снимет первой. Потом она легла в кровать, совершенно обнаженная, вытянулась на белых простынях, хранящих запахи прачечной, и неожиданно подумала об Эмме Свон. Регине исполнилось 34 года, и, повзрослев раньше, чем научилась ходить, она привыкла бороться за свою жизнь. Дочь ревностного КДС-вца, Генри Миллса, беззаветно любившего свою страну и дело, ради которого он жил, она привыкла получать все и не спрашивать о цене. Она не думала о том, правильно ли поступает, выбрав тот же путь, который стал уделом ее отца. Из нее сделали орудие еще до того, как она родилась – и ее мать была настолько предана новой республике, что, когда Регина еще малюткой лежала в колыбели, над ней уже склонялось непримиримое лицо ревностной охранительницы нравственности, которой она принялась пичкать дочь, едва та начала понимать слова и отличать одну абстрактную вещь от другой. Долг, мораль, общество, устои, вера, нравственность – Кора Миллс вливала в Регину отвар своих неколебимых убеждений при каждом удобном случае, как по расписанию, и девочка начала понимать, какую важную роль ей уготовили, примерно в то время, когда обычные дети только начинают взаимодействовать с другими детьми, своими соседями по песочнице. И Регина умела и понимала дело, ради которого ее взрастили. Она миновала все стадии, положенные девушке, с каменным лицом некой вечно девственной богини справедливости и мести – у нее не было первой любви, первых робких поцелуев, она не знала, что такое по ночам шепотом доверять подружке страшные секреты, она не умела дружить и не видела себя в иной роли, кроме как в той, к которой ее подвели вплотную и сказали – это твоя жизнь, и тебе надлежит поступать так. И хотя она прекрасно понимала, что то, что делает сейчас, то, чем они все занимаются – это уничтожение других людей из плоти и крови, таких же, как она и подобные ей, Регина не собиралась умирать вместе с ними, она скорее рассматривала свое положение как удачное стечение обстоятельств – будто всерьез верила в то, что мы получаем свою жизнь как некий лотерейный билет, и одному везет, и он выигрывает миллион, а другой вынужден остаться и без выигрыша, и без денег, что он уже потратил. Люди для Регины были всего лишь массой, определявшей пространство вокруг нее. Она не верила в бога, хотя спокойно изображала веру каждый раз, когда это требовалось, не понимала, чем евреи отличаются от неевреев, какой смысл ее начальники вкладывали в многочисленные кодексы, положения, воззвания, постулаты... и все же играла по правилам – это были не ее правила, но без них этот мир перемолол бы и ее, а этого она по-настоящему боялась. Эмма Свон привела ее в смятение. Ее слова, такие простые и страшные одновременно, сумели пустить трещину по прочной оболочке, которой Регина тщательно себя окружила, и теперь следовало предпринять что-то, что могло бы вернуть все на свои места. Заключенная должна быть сломлена или, что еще лучше - умереть, исчезнуть, потому что она не вызывала у Регины ненависти, а единственное лекарство от всех болезней, душевных и физических, которое было знакомо Миллс – это смерть. Она откинулась на подушки и выдохнула, с горечью открыв для себя, что еще не разучилась чувствовать что-то… ____________________________________________________________________ - Встать к стене! Упереться руками в стену! Быстро! Сотня полузамерзших людей, одетых лишь в тонкие штаны и рваные рубахи, повиновалась ее приказу, мигом превратившись в неподвижный ряд серых силуэтов, не двигающихся ни единым мускулом. Было 11 часов вечера, и температура воздуха опустилась до 3-х градусов, с поверкой затянули, и Миллс с легким сожалением думала, что ей осталось спать не больше семи часов. Впрочем, это было кокетство перед собой, которое она могла позволить лишь мысленно - сон давно оставил ее, и она привыкла просыпаться задолго до рассвета. Ее горячее дыхание медленно застывало в воздухе белыми клубами, пока она шла, глядя на сложенные у ног груды фуфаек, в которых охрана, шевеля прикладами, искала запрещенные вещи. Потом, торопясь, произвели поверку, во время которой один из голосов откликнулся на номер 734-567, и она вздрогнула, но не посмотрела в ту сторону, откуда донесся звук. Охрана приволокла несколько трупов опоздавших с завода, которых забили по дороге на плац. Сегодня трупов было многовато. Осень начиналась. Зима принесет большой урон для производства – почти все население лагеря обновится на 90 процентов. Регина знала это. В мужском лагере, где трудовая повинность была тяжелее, зимой умирало от 50-ти до 100 человек в день. Женщинам везло больше - они зачастую работали под крышей, особенно те, кто владел ремеслом или умел готовить. Она не знала, чем занималась Эмма Свон до прибытия в лагерь и как ей удалось выжить прошлой зимой. Больше инцидентов не произошло. Только у одной француженки с коричневым знаком на робе нашли маленькую плитку шоколада – вероятно, охрана приторговывала, в связи с вновь начавшимися военными действиями в Бэст поступило много необученных солдат. Девушку отвели в сторону. После поверки, когда заключенным разрешили одеться и натянуть ботинки, она подняла глаза на строй людей и неожиданно увидела Эмму. Та стояла в первом ряду, заложив руки за спину, как и все, но воротник ее фуфайки был поднят и упирался в бледные щеки. Регину пронзила дрожь. Она подняла руку, призывая охранников отойти, и медленно, как королева на смотре войск, прошлась вдоль рядов. Когда она подошла к Эмме, та без тени насмешки взглянула на нее, и Регина неожиданно подумала, что когда-то эта худая измученная девушка была красива и что приятно чувствовать ее взгляд на лице – это был честный взгляд. Тогда она размахнулась и изо всей силы ударила Эмму по лицу, рука у нее была тяжелая, и из носа Свон сразу потекла кровь, и какая-то высокая девушка рядом с ней прошептала: «Сука!», и она услышала. Медленно она перевела взгляд на узкое, немного лошадиное лицо с пухлыми губами, черными подглазьями, истощенное и некрасивое, и что-то подступило к ее горлу, когда она прочитала ненависть на этом лице. - Ты что-то сказала, заключенная? - Спросила она громко, сжимая в кармане ледяную сталь пистолета. Та высоко подняла подбородок, сжав зубы. Ледяной ветер дохнул в лицо, обдав Регину капельками дождя. Серое небо низко висело над бараками. - Имя? Молчание. Девушка опустила глаза, плечи ее слегка дрожали. - Имя? - Руби Торнтон. - Номер? Он был нашит на фуфайке, да и в чипе, который вживляли заключенным в руку, тоже имелась информация, но Регина хотела это услышать. Она ждала, не сводя глаз с неподвижного лица Эммы, ее бледных губ и невидящих глаз, устремленных вперед. - 356-848. - Вы свободны, леди, - сказала она, отступив, и тут же вспомнила, что обращается не к своим друзьям, не к слугам, а к измученным людям, живущим в аду. И злость охватила ее, сильная и по цвету такая же красная, как кровь, которая текла из носа Эммы. - Торнтон, - бросила она охране и услышала, как сзади, после короткого вскрика, шуршат по камням ноги той, кто будет лежать на «козле». На выходе с плаца ее остановил генерал Голд. Его морщинистое, худое лицо, бритые щеки, сливающиеся с линией фуражки, стройная фигура в безупречной форме, словно возникли из пустоты, в которой она плавала, материализовались, и на мгновение она поняла, что он недоволен, но ей было все равно. - Займитесь француженкой, - сказал он сухо, не глядя ей в лицо, и это она уловила. - Да, сэр. Карцер располагался в небольшом одноэтажном здании, с темными и узкими коридорами. Здесь, в подвале, занимавшем гораздо большую, чем само здание, площадь, было замучено, убито и истерзано такое количество людей, что ужас и боль, казалось, исторгались из самих стен. Регина сама со страхом заходила сюда, где настенные светильники еле-еле освещали комнатушки с разными приспособлениями для выпытывания информации – новейшие средства, вроде таблеток правды, не всегда работали, и особо упертые враги могли вынести многое, но для таких имелись различные классические виды орудий пыток, и Регине казалось, что это самое реальное место в мире, и после того, что она видела в этом здании, она уже ничего не боялась на белом свете. Француженка-сектантка, Белль-как-то-там, оглушенная ударом, лежала у стены, на буром от крови и времени полу. Из-за ее оплошности весь барак ночью бегал кругами, и больше уже спать никто так и не лег. Злясь на себя, на Эмму, на Руби, Регина приказала избить Белль до полусмерти. А выходя, отдала распоряжение посадить Эмму Свон в земляную яму за поднятый ворот фуфайки. Она знала, что Эмма знает, чей это приказ, и пришла посмотреть, как ее, раздетую до рубашки, опускают в яму – это была просто дыра в земле, диаметром около двух метров, глубиной три, сверху яму накрывали решеткой, и она видела, как Эмма обхватывает себя руками, пританцовывая на дне, где похрустывал ледок, и не сводит с нее глаз… Она запоминала каждое движение Регины, ее взгляд, сложенные руки, отброшенные назад волосы – все это она словно забрала себе, когда Регина ушла, оставив ее в яме. Накрапывал дождь. Эмма села на корточки и обхватила колени руками, чувствуя, как нарастает обжигающая, всепроникающая боль в тех местах, куда попадали острые уколы капель, падающих сверху… Сквозь решетку она видела звезды, желтые и холодные. Когда ее вытаскивали утром, у нее кружилась голова, всплывали обрывки снов, и она была наполовину мертва. - Растереть спиртом и в барак, - послышался голос, который нельзя было спутать ни с чьим другим, и ее куда-то понесли. Потом швырнули на нары, и, с трудом открыв глаза, Эмма увидела над собой разбитое лицо Руби, которая принесла ей кружку горячей воды. _________________________________ Регина Миллс была одна в своей комнате. Она уже два часа сидела в полной темноте и молча смотрела в окно, где серый туман все сгущался между улицами лагеря. Когда вошел Джефферсон Смит, она взглянула на него через всю комнату, но не произнесла ни слова. - Что с тобой, полковник? - Спросил он, и это могло бы прозвучать нежно и участливо, если бы вопрос задал кто-то другой. Регина мельком взглянула на его полурасстегнутый мундир, на холеную белую кожу в вырезе шелковой сорочки. Он был красив, с пухлыми чувственными губами и мужественным подбородком, но жесткое лицо КДС-овца, подтянутая фигура, аристократические манеры - от всего этого веяло льдом. Джефферсон поймал ее взгляд и неправильно понял его. Она просто сидела и смотрела, как он раздевается – сотни раз виденное действо, когда ты точно знаешь, что именно снимет сейчас человек, каким именно движением и в какой последовательности; от его тела толчками исходил холодный запах. Регина знала, что сейчас произойдет, и это было так ужасно и мерзко, что на мгновение к ней пришла мысль, которую она упорно гнала – Зачем все это? Зачем, подумала она, привычно потянувшись к лямкам сорочки. Ее тело казалось ей сосудом, наполненным вакуумом, хрупким и абсолютно прозрачным. Она не хотела его касаться, словно могла причинить самой себе боль, и поэтому она предлагала себя Джефферсону, и от этой мысли внизу ее живота зародилось возбуждение, потому что чем глубже была ее боль, тем дольше она могла ее выносить. И когда он обнял ее, когда потянул за собой, когда он использовал ее тело для своих собственных целей, она получила удовольствие лишь от того, что ее наказывали, а она заслужила это. Джефферсон кончил, оперся на локоть и взглянул в неподвижное лицо, на котором даже оргазм не мог оставить свой след. - Каждый раз, полковник, когда я занимаюсь с тобой сексом, я словно не кончаю, а принимаю дозу героина… Как ты можешь быть такой безучастной? Ты же кончила, я знаю… - Дай мне сигарету, - произнесла она. Сгустились сумерки, и оба лежали в кровати, не видя друг друга, лишь две красные точки в темноте. - Что происходит в мире? – Вдруг спросила Регина глухо. - Ты не смотришь новости? - Не могу себя заставить. - В мире все так же. Ты видела новую виллу Голда в Корпус-Кристи? - Я давно не уезжала из лагеря. Джефферсон коротко хохотнул и стряхнул пепел прямо на пол. - Тебе нужно больше бывать на воле, тут можно спятить... Регина покачала головой. - Здесь есть все, что мне нужно. - Все? - Переспросил Джефферсон, и она уловила в его спокойном голосе нотки, которые часто проскальзывали у людей, говоривших с ней - это были нотки страха, когда ты сталкиваешься с чем-то, что выглядит и действует как человек, но человеком не является. Впрочем, он быстро овладел собой и прикоснулся к ее плечу. - Держись от Голда подальше, полковник. Он очень опасный человек. Регина поднялась на локте, перегнулась через волосатую грудь Джефферсона и затушила сигарету в пепельнице, стоявшей на прикроватной тумбочке. - Мне нечего его бояться. - Этот скальд фашизма способен и нас с тобой сгноить в лагере, если что случится, знаешь? - Спасибо, Джефферсон, - с сарказмом отозвалась она, изучая его лицо в полумраке. Потом он ушел, а она лежала в темноте и думала о лете, об Эмме Свон и той, кем не стала. _______________________________________________________________ Эмму разбудила Руби. - Вставай, - шептала она,нагнувшись над негибким после ямы, холодным телом соседки по нарам. В барак ворвались охранники, и Руби получила ощутимый удар в висок. Их прикладами и сапогами выпинали наружу - даже после наказаний отдыха заключенным не полагалось. Когда обе появились на руднике, солнце уже взошло высоко. Было даже жарко, и после ледяной ямы Эмма с трудом двигала руками и ногами, перетаскивая камни на тележку, которую им с напарницей было приказано нагружать. Толпа заключенных сновала по краю огромного карьера, перевозя свой тяжелый груз. Метрах в десяти виднелся лагерь, отделенный колючей проволокой, которая слегка звенела от ветра, и по ту ее сторону, приминая жухлую траву ногами, шла Регина. Эмма не помнила как, но она встала с земли, оттолкнула тележку и подошла к ограде. Прошла секунда, взгляды их скрестились на один миг, потом Эмма упала на землю под ударами дубинок, а Регина повернулась и пошла прочь, и ее ноги вмиг промокли, потому что она не смотрела, куда ступала.