Однажды в сказке

Регина направлялась на плац. Она шла по ровным асфальтированным дорожкам, пересекавшим в разных направлениях лагерь - стройная, подтянутая, спокойная - шла, не замечая ни идеально подстриженных кустов, окружавших домики офицеров, ни стоявших навытяжку солдат, которые охраняли вход в виллу Голда - перед ее глазами проносились картины, одна страшнее другой, и первой из них была Эмма, скрючившаяся на земле под безжалостными ударами дубинок. Этот звук - звук врезающегося в плоть тяжелого металла, до сих пор стоял у нее в ушах. Она была так уверена в своей судьбе, в том, что сможет вынести все на свете, в свои силы, и жестокий мир вокруг заставлял ее сделать выбор: с волками жить - по-волчьи выть или... Но она именно поэтому и убивала людей, чтобы не допустить ни одной, самой малюсенькой мысли о том, чтобы стать одной из них, чтобы видеть, как ужасна та, другая сторона, перейти на которую означало бы умереть... Сладкий ужас сжал сердце при мысли о том, что ждет ее на плацу. Она хорошо знала, на чем зиждется основное убеждение республики С. - вовсе не на мнимой приверженности античным образцам, почему-то в данном случае четко разделившей общество на эпикурейцев и стоиков - а на присущей и ей, Регине, ненависти к серой массе людей, которая не имела ни собственного мнения, ни лица, а только раздутую, как шар, сущность, в которой смешивались совершенно противоположные вещи - ненависть и любовь, грех и святость, жалость и бессердечность. Но она убивала всех подряд, не делая различий между умными и глупыми, добрыми и злыми, а они считали себя высшими существами, решившими возродить древнюю, утраченную культуру и усовершенствовать ее. Они завели себе рабов, которых уничтожали ее, Регины, руками, и никакой самообман, что рабы - не люди, уже не спасал ее, хотя и держал на плаву вот уже сколько лет. И теперь она шла на плац, потому что там ее ждало полсотни новоприбывших заключенных, и именно ей предстояло решить, жить им или умереть. Ее так измучила Эмма, мысли о ней опустошали, и Регина неожиданно подумала о страхе этих обычных людей, которые жмутся от холода ради того, чтобы она убила их и осталась жить сама. Она добралась до серых бараков Большого лагеря, прошла между ними и, двигаясь к плацу, подняла меховой воротник своей форменной куртки, сразу вспомнив об Эмме, которая недавно сделала точно так же, тоже пытаясь согреться на ледяном ветру. Чтобы отогнать эти мысли, она нарочно задела рукой шершавую кладку одного из строений и продолжала идти, прижимая тыльную сторону ладони к стене так долго, что почувствовала боль. Это отвлекло ее и немного успокоило, хотя ободранную руку пришлось сунуть в карман. - Регина, добрый день, - окликнул ее офицер-КДСовец, когда она обогнула барак. Регина обернулась, и ветер ударил ей в лицо, дохнув холодом и мелким дождем. Офицер стоял поодаль, держа в руках фуражку и улыбаясь. Это мог бы быть мягкий и хороший человек, если бы на ее глазах два месяца назад он не отрубил голову семнадцатилетней еврейке Констанс Зибровски, обнаружив у нее в вещах фотографию своего сына, молодого офицера, занимавшегося делом девушки. Сына его казнили выстрелом в затылок спустя несколько дней. Внезапно сквозь серые тучи проглянуло солнце, и Регина сразу подумала о том, что ей ведь всего 34 года, она образованна, привлекательна, умеет улыбаться и шутить, что она могла бы сидеть на пляже и пропускать песок между пальцами, и ее могут любить, и хотеть, и надеяться на нее, а она должна от всего этого отказаться только из-за того, что кто-то считает себя лучше других. После она вспомнила, что так и не ответила на приветствие офицера, но было поздно - солнце скрылось, и она вошла на плац, едва взглянув на ряды людей, стоящих у стены, и небольшую группу КДСовцев, которые вытянулись в струнку, увидев ее. Мощный порыв ветра качнул деревья, зашуршал черепицей на крыше, офицеры схватились за фуражки, а Регина остановилась и продолжила разглядывать дрожавших от холода и страха людей. Кто-то подал ей список, и она пробежалась по нему глазами, прижав указательным пальцем первую страницу. Антиправительственная пропаганда, гомосексуальность, аборты, статья 38, 42, 34-б... - и другие преступления против С. - она привыкла читать эти формулировки, не задумываясь над тем, что каждая из них означала смерть, или штрафную роту, или рудник... А была ли она здесь год назад, когда в лагерь привезли Эмму Свон? И что, если она бы отбраковала ее, послала туда, в темное здание, извергавшее дым, где каждую ночь сжигали тех, кто не подошел для непосильной работы и медленной смерти? Было бы ей сейчас легче смотреть на них и делать то, чему ее учили так долго и жестоко? В центре первого ряда стояла молодая, пухлая, дрожащая девушка, с ужасом глядящая на нее сквозь слезы, замерзавшие на ветру. Регина мельком бросила взгляд на ее ноги в дешевых кроссовках, думая о том, что ей так же страшно, должно быть, как этой заключенной, но та никогда об этом не узнает. Она поставила пометку "легкие работы" рядом с фамилией, хотя и знала, что "легкие работы" в лучшем случае означают прачечную и мытье полов, где эту девушку будут насиловать более привилегированные заключенные или издеваться над ней, пока охрана занята болтовней в теплой караульной... Конечно, если она не откупится от них едой или одеждой, но вряд ли это возможно, если учесть, как она выглядит. Вдруг Регине стало решительно все равно, кто из них выживет, а кто умрет. Видимо, это как-то отразилось на ее лице, и подскочил высокий офицер, услужливо держа руку на тот случай, если она вздумает на нее опереться. - Вы в порядке, полковник Миллс? - На дезинфекцию всех, кроме... - Она не смотрела в список. - Номеров 6, 12, 23, 24, 32, 34... Когда заключенных уводили, она все стояла, опустив руку со списком, и смотрела в серое небо, по которому гуляли облака, и пыталась прийти в себя, а потом побрела обратно, мечтая лишь об одном - вернуться в свой домик, где не было света, а в окно бился ветер, и некого было бы ждать. Но уже внутри, когда Регина, задыхаясь, рвала на себе тугие пуговицы кителя, она кожей почувствовала, что в комнате есть кто-то посторонний. Это был Джефферсон, сидевший в спальне на кровати, и лицо его было мрачно. Свою форму он уже снял, оставшись в майке и трусах, и его мускулистые руки лежали на коленях, а глаза, не отрываясь, смотрели на нее, будто он хотел понять, что с ней происходит. Она молча сняла китель, юбку, чулки и, оставшись в одной сорочке, прошла в соседнюю комнату, легла на кровать, закрыла глаза. Его руки касались ее груди, холодные, ощупывающие, возбуждающие своей чужеродностью, и она неожиданно попросила, глядя в потолок: - Ударь меня, пожалуйста. - Что? Его лицо оказалось прямо над ней. - Ты что, полковник? Что с тобой? Регина устало улыбнулась. - Ничего. Забудь. Ты пришел потрахаться? Прошу... Я к твоим услугам. - Она повела рукой на свое обнаженное тело. Джефферсон сел рядом и посмотрел на нее, потом закурил. Курить им не разрешалось, но ведь и спать друг с другом без брака тоже было нельзя, а они это делали. Наверное, это давало им сладкое сознание того, что они не так уж идеальны. - Я вообще-то думал, ты хочешь меня, полковник... В его голосе прозвучало что-то вроде обиды, и это было невероятно смешно - слышать от этого мужественного офицера, внушавшего страх и трепет новобранцам и заключенным, убивающего без единого сомнения, такие простые и жалкие слова. Как будто он был ее мужем, а она отказывалась от секса под предлогом того, что у нее болит голова. Регина громко расхохоталась, широко открывая рот и запрокинув голову. Вернее, ей казалось, что она смеется, но на самом деле она рыдала. Джефферсон Смит родился в семье врача. Он примкнул к КДС пять лет назад, после того, как его брата арестовали за статью в студенческой газете, обличающую произвол университетского руководства. Брата казнили за измену, а Джефферсон сумел настолько правдоподобно сыграть верность правительству и неподдельную ненависть к родственнику, что он быстро сделал карьеру в КДС. Назначение в лагерь было большой удачей - генерал Голд, правая рука президента, находился рядом, и для Джефферсона это оказалось шансом отомстить. Он спал с Региной Миллс уже год, но не знал, что она за человек и, скажем честно, не стремился это узнать. Наверное, он мог бы ненавидеть ее, если бы она не была злом во плоти, но ненавидеть зло нельзя - оно таким создано, и никто в этом не виноват. Джефферсон видел, как Регина убивает, видел ее красивое лицо, не искаженное злобой или сожалением - это было лицо Афины карающей, а пистолет в руке не дрожал. Он вспомнил, как впервые увидел ее - когда приехал в лагерь, и его пригласили на аудиенцию к генералу Голду, и там была она - надменный ангел смерти, чьи темные глаза пробежались по нему с таким же равнодушием, с каким она отбраковывала людей во время селекции. Ее тело, ее волосы, глаза, ее чувственный рот с маленьким шрамиком, ее безукоризненное самообладание - он сразу захотел ее и ничего не мог с собой поделать, и кладя Регину на постель, он сходил с ума от желания, возносился к вершинам блаженства, хотя и прекрасно осознавал, что хочет ее с такой силой только потому, что она была так прекрасна и так бездушна. Она отдавала ему себя с покорностью и опытностью шлюхи, для которой нет ничего постыдного. Он делал с ней почти все, что мог сделать, и знал, что ей это нравится - но сразу после соития каждый раз его посещало жуткое чувство опустошенности и презрения, будто они были мухами на подоконнике, которые на миг сцепились, а потом разлетелись в разные стороны. И тем не менее он продолжал приходить к ней в домик, играя в запретную связь, а она продолжала ложиться с ним в постель, хотя оба знали, что за этим стоит лишь скука, гнев и похоть... Во время этих сеансов совокупления они почти не разговаривали, и Джефферсон не пытался узнать ничего о ее жизни или мыслях - в первую очередь потому, что это могло стать помехой его плану, но и не только поэтому. Наедине с собой он осознавал, что, разговаривая с Региной, он будто стоит рядом с темным болотом и знает, что под черной жижей шевелятся пиявки, и стоит сделать шаг, как они облепят тебя и сожрут. ________________________________________________________________ Эмма лежала в бараке. К вечеру пошел дождь, а в сырую погоду ее всегда одолевали боли в суставах. Ломило все тело. Нары, а вернее, две широкие доски, покрытые соломенным тюфяком, располагались в несколько рядов, по трое друг над другом. Для того, чтобы спуститься, ей нужно было встать на кровать китаянки, лежавшей на первом ярусе, и ее соседки - с ней что-то сделали на дознании, и с тех пор она почти не спала, превратившись в скелет с вечно открытыми глазами. Наступил вечер, и сквозь худую крышу барака, набухая на досках, сочилась вода. Эмма повернулась на бок и посмотрела в окно, из которого тянуло свежим запахом земли, тронутой морозцем. Далекая лента реки блестела как посеребренная, и, казалось, стоит сделать шаг - и можно оказаться там, на этом поле, пройти по липкой земле, чертыхаясь от тяжести сапог, увязая, а потом обернуться, и уже не увидеть низких строений лагеря и метров колючей проволоки, и остаться одной, навсегда, и пойти дальше, гадая, какой город встретится на твоем пути, и знать, что тебя никто не остановит, потому что ты свободен и можешь идти, куда хочешь. Молнии сверкали на горизонте, но звука не было, и очень быстро темнело, а яркие сполохи продолжали освещать пустынный пейзаж причудливыми зигзагами. В детстве Эмме всегда казалось, что во время грозы небо покрыто прочным стеклом, а гром - это камни, которые катятся по нему с той, другой стороны, и ей захотелось, чтобы гроза была тут, над ними, и грохотала, чтобы вспомнить, каково это - быть ребенком, лежащим в теплой кровати. Но она гнала от себя эти мысли - в лагере нельзя было думать ни о чем, кроме выживания, и теперь, когда она ступила на путь, с которого уже не сойти, ей оставалось лишь сохранять в себе крохи жизни столько, сколько она могла. Насколько же человек может ко всему привыкнуть, размышляла она и сразу вспомнила о Регине. Рядом зашевелилась Руби, повернулась, и они, не сговариваясь, прильнули друг к другу, ища тепла. Они грелись телом соседа, как и все вокруг - одеяла были слишком тонкими, и на каждых нарах лежало по две, а то и по три слитых воедино фигуры, и можно было даже разговаривать, не боясь, что кто-то услышит, потому что одной из многочисленных пыток Большого лагеря было отсутствие приватности. Переполненный барак источал сотни запахов: немытое тело, пот, вонь сушившейся обуви, плохой еды и огромной параши в углу... Лагерная аристократия резалась в карты в углу, кто-то хрипло кашлял, кто-то стонал, и Руби, воспользовавшись шумом, возобновила разговор, начатый ею еще во время утренней поверки. Один глаз у нее заплыл, губы потрескались, но лицо все равно светилось энергией, которую не смогли убить даже спустя год пыток и лишений. - Эмма, - зашептала Руби ей на ухо. - Не делай этого больше... Обе знали, о чем она говорит, но Эмма промолчала, глядя в потолок, а Руби продолжала, тряся ее за плечо: - Ты не в себе, если продолжаешь нарываться на неприятности. Я больше не буду лежать на козле из-за тебя и твоих психов... Эмма пожала плечами. - Ты назвала ее сукой. Она могла убить тебя на месте. Руби гневно скривилась. - Я не выдержала... Когда она ударила тебя, я... Эмма устало вздохнула. - Однажды она убьет меня. И что ты сделаешь тогда? - Что ты там бормочешь? - Однажды она убьет меня, - громко и членораздельно повторила Эмма и закрыла глаза, словно эта фраза лишила ее сил. - Заткнитесь там, сучки драные, - раздалось громкое шипение снизу. Руби вполголоса выругалась. - Ты спятила, а я из-за тебя получаю. Хочешь, чтобы это чудовище убило тебя - давай, нарывайся, но я умирать не собираюсь... - Да мы давно все умерли, - сказала Эмма. Она все так же лежала с закрытыми глазами. - Ты что, не поняла? Мы все давно в аду, а этот барак - первый его круг. А дьявол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков. И она хрипло захохотала. Руби положила руку ей на лоб. - У тебя жар, я так и знала. Бредишь. Если мы в аду, Регина - дьявол, и я предпочитаю держаться от нее подальше, а не лезть на рожон. И тебе советую. Эмма не ответила. Она выглядела совершенно спокойной, даже когда ворвались охранники с вечерней перекличкой и согнали их с нар, выстроив на ледяном полу. А потом, наконец, погасили свет, Руби прижалась к ней, обняла за спину, и так они заснули, а на улице тем временем пошел снег, и так наступила вторая зима их пребывания в лагере Бэст.