Not strong enough

      POV Она       Февральское утреннее солнце уже пробивается в спальню сквозь неплотные шторы, добавляя полумраку холодный оттенок. Удивительно ощущать безмятежное спокойствие, которого многие годы не было в моей душе. Я проснулась уже давно и теперь сижу в кресле напротив кровати, разглядывая Леру, которая все никак не желает покидать царство Морфея после вчерашней истерики.       Наверное, это лучшее утро за очень долгое время. Потому что, зарывшись в одеяла, в моей постели безмятежно сопит человек, ставший неожиданно очень важным.       Когда-то очень давно мое сердце разбили вдребезги, проехавшись по осколкам на бульдозере, — видимо, для пущей надёжности. Доверие к людям оказалось утеряно безвозвратно, а страх привязаться к кому-то вновь заставлял обходить стороной всех людей, у которых появлялся ко мне интерес.       Я сложно привыкаю к новому и отвыкаю от старого. Поэтому боль давно минувших дней, которую я пронесла сквозь все прожитые годы, всегда была моим верным спутником. Она заставила меня обозлиться и отгородиться от всего мира, стать циничной и равнодушной к чужим переживаниям. Мы уже давно срослись с ней, и я даже не допускала мысли о переменах.       А эта девчонка, сама того не подозревая, заложила трещину в самый фундамент так старательно возводимой мною стены.       Мне нравилось на неё смотреть, ещё когда я вела занятия у их группы. Нравилось ощущать ее полный восторга взгляд, хоть она и старалась скрыть его за маской серьёзности. Я игнорировала зарождающийся интерес определённого рода, потому что она была слишком юна, а взгляд ещё не потерял детской наивности. Конечно же, я стала замечать, когда простой интерес в ее взгляде стал сменяться чём-то иным. Я все чаще ловила на себе ее взгляды украдкой, изучающие меня с головы до ног. А она всегда слишком быстро отводила глаза в сторону, когда я оборачивалась к ней.       Тот учебный год прошёл, и я забыла о ней моментально, как и о других студентах. Но, увидев ее в начале сентября у стенда, повзрослевшую, с изменившимся взглядом и выглядящую ещё более привлекательной, неожиданно для себя я почувствовала влечение к ней.       Я никогда не лишала себя интрижек, установив лишь строгое табу на студенток и вообще всех женщин, имеющих отношение к университету. Девушки сами сбегали от меня очень быстро из-за моего невыносимого характера, а тех отважных, что пытались перевести наши отношения из горизонтальных ещё и в вертикальные, я быстро сама выставляла вон.       Сама не знаю, почему решила позволить себе сделать исключение из своего непреложного правила и сама же проявила инициативу. Мне доставляло большое удовольствие наблюдать, как Валерия всякий раз старалась не смотреть в мою сторону, вести себя непринужденно, и при этом каждым взглядом выдавала себя с потрохами, кажется, сама того не замечая.       Меня влекло к ней с каждым днем все сильнее, и в один день я совершила непростительную вещь, совершенно нагло загнав несчастную девушку в угол. А когда она убежала, испытала даже облегчение, что все не зашло слишком далеко, твердо пообещав себе не повторять ничего подобного впредь. И все мои запреты рассыпались в прах, когда спустя несколько недель она вихрем ворвалась в мой кабинет.       Она всегда знала, когда уйти. И бывало делала это даже раньше, чем мне бы хотелось. Каким-то удивительным образом ей удавалось оставаться именно на той грани, когда с каждой нашей встречей мой интерес лишь возрастал, вместо того, чтобы гаснуть. Показать свои чувства для меня всегда было подобно маленькой смерти. А она ни на что не претендовала.       Та простуда в декабре подкосила меня неожиданно сильно. И лучше бы, конечно, только физически, но дела обстояли куда хуже. Потому что чувство тотального одиночества и беззащитности нахлынуло на меня неожиданно и поглотило с головой, когда я лежала в постели и изнывала от лихорадки. Не в силах отгонять непрошеные мысли, я лежала и представляла перед собой образ Леры, и это почему-то меня утешало. А когда раздался звонок в дверь и она появилась на пороге, я всерьез засомневалась, что это галлюцинации на фоне жара.       Самой большой слабостью были не сами мысли о девушке. Нет, вовсе не это. Хуже всего было то, что она поняла: она интересует меня не только как сексуальный объект. И я испугалась. Липкий страх отозвался где-то внутри меня болью давно прошедших лет. Признаться в своей привязанности — все равно что добровольно заковать себя в оковы зависимости и отдать власть над собой и своими чувствами другому человеку. Нет ничего хуже и уязвимее, чем открыть кому-то свое запертое на сотню замков сердце.       Доверие к кому-либо во мне отсутствовало по умолчанию. Доверить себя и свои чувства всегда оставалось непростительной слабостью.       Поэтому я замкнулась в себе окончательно, ограничила наше общение с Валерией как только смогла. И она даже не подозревала, как я ждала на самом деле каждой нашей встречи. Я надеялась, что со временем мне, или нам обеим, это все надоест и само собой сойдет на нет, но меня только тянуло к ней все сильнее и сильнее. И каких невероятных усилий мне стоило никак это не показывать.       И лишь вчера, увидев ее на пороге своей квартиры, совершенно пьяную и несчастную, я осознала, что все это время была так зациклена на собственных страхах и переживаниях, что мне даже в голову не приходило, как тяжело приходилось ей. «Просто скажи, чтобы я ушла» — слова, полные отчаяния, заставили меня почувствовать невероятные сожаления и вину. Я должна была хотеть ее прогнать, выставить вон, устав от ее истерики. Но все, чего я хотела — чтобы ее душа перестала болеть. Чтобы моя душа перестала болеть.       Я сдалась. Я вела битву с самой собой многие годы и сама же ее проиграла.       Она недостаточно сильная, чтобы уйти. Я недостаточно сильная, чтобы ее прогнать. Но, может быть, пришло время поверить, что я достаточно сильная, чтобы снова кому-то довериться?       То объятие, в котором я прижала Леру к себе, готовую в любой момент разреветься от безысходности, было самым теплым и искренним за многие годы.       Конечно, она не вспомнит, как ее, насквозь замерзшую, но все еще безобразно нетрезвую, я побоялась отправить под горячий душ и поэтому только раздела и уложила в постель. Конечно, она не вспомнит, как я бормотала ей на ухо, что в жизни на за что никуда ее не отпущу, и целовала куда-то в шею. Она не вспомнит, как я обнимала ее, согревая и стараясь унять ее дрожь, и как мы так и уснули. Она — уткнувшись носом в мою ключицу, а я — вдыхая запах ее волос.       Хорошо, что она не вспомнит.       «Просто скажи, чтобы я ушла».       Ни за что. Ни за что.