Таня Гроттер и посох некромага

      Сегодня я дарю тебе позднюю осень. Пей черное горькое вино дождей, вдыхай золотую пыльцу последней листвы, хватай широко открытыми глазами растрепанное небо, впускай в себя преддверие новой зимы, я угощаю. Потому что точно знаю одно, любая осень: волшебная рыжая лисица, кружащая голову хороводом листопадов, открывающая в прозаической душе слова поэзии или печальная сероглазая незнакомка, прикрывшая бледные влажные губы веером обнаженных ветвей, — она не в мутных лужах, не в промокших ботинках, не в каплях воды на окнах и лицах, не в криках улетающих птиц, нет… Осень — в душе человека. Как и весна, лето, любой сезон, любая погода. И поэтому одному и тому же дождю кто-то с радостью и предчувствием очищения подставит свои руки, а другой тяжело нахмурится, смахнет в случайный ручей свою печаль и потуже затянет плащ. Погода в нас, а дождь… он просто идет. Лишенный оттенков добра и зла, радости и печали. Дождь идет сквозь наши души, и этому не учат в школе, об этом не говорят родители. Сегодня я дарю тебе позднюю осень, завернутую в обертку слов. Бери и помни, что-то, каким станет этот странный нелепый подарок, чем станет он, легкой улыбкой или тоскливым взглядом в окно — зависит только от тебя. Аль Квотион. До отъезда бывших выпускников из школы оставалось всего пару дней, а потому они все чаще собирались вместе толпами и болтали «за жизнь», осознавая, что расставание уже очень близко. Перед самым отъездом неожиданно всех осчастливили Гробыня с Гуней. Как-то утром они заявились в гостиную с очень торжественным видом. Гробыня к всеобщему удивлению была одета очень скромно — в джинсы и водолазку и нежно держалась за Гунин палец. В ответ на удивленные взгляды Гробыня заявила: — А что? Вы поживите с Танькой в одной комнате, и не такого нахватаетесь. Скоро заведу себе скрипку и научусь играть. — Так у Таньки же контрабас, — сказал Кузя Тузиков. — Так она же и не играет на нем, а летает, — нашлась Склепова. — Но сейчас не об этом. Мы вот, зачем пришли-то. Грядут большие перемены. — Ты прямо как пророчество вещаешь, — усмехнулась Ритка. — В какой-то степени, так и есть, — кивнула Гробыня. — В общем, мы с Гуней решили пожениться и… Но договорить ей не удалось. Со всех сторон раздались крики, вопли и радостные возгласы. Все кинулись поздравлять жениха и невесту, крепко обнимая их и пожимая им руки. — Тьфу, товарищи, — морщилась Склепова, — знала бы, что в дурдом зашла, лучше бы всех письменно известила. Но было заметно, что ворчит она скорее для виду, и на самом деле ей приятна такая реакция на ее слова. Помолвку решено было отметить. — Жду вас всех сегодня вечером в нашей с Танькой комнате. Учтите, выпивку тащить, равно как и создавать веселую обстановку придется вам самим, — заявила Гробыня. — Сделаем, — пообещали ребята. — Ну умнички, а теперь нам с Гуней пора — дела-дела, знаете ли. Она изящно махнула всем ручкой и увлекла за собой Гломова куда-то. — Ну я прям зверею, мамочка моя бабуся! — усмехнулся Баб-Ягун, глядя им вслед. — Это ж надо, Гломыч-таки решил связать свою жизнь со Склеповой. Камикадзе! — Не болтай, — вмешалась Ритка Шито-Крыто, поглаживая тарантула на своей ладони. — Они — самая гармоничная пара в школе. Даже неповоротливый пень зацветет, если о нем заботиться и любить его. Они настолько разные, что им суждено быть вместе. Ритка замолчала и вновь принялась гладить паука, потеряв интерес ко всему окружающему. — Ну да, Гуня — пень, а Гробыня кто? — не унимался Ягун, но Шито-Крыто не проронила ни слова в ответ. — Ягун, хорош трепаться, займись лучше делом, — сказал Семь-Пень-Дыр, — надо слетать на Лысую Гору, раздобыть шампанского и еды какой-нибудь. — Зачем же летать? — подал голос Шурасик. — Мы можем с Еленой телепортировать все прямо по адресу. Другое дело, что комната Татианы и Гробыни едва ли вместит в себя семнадцать человек. Да и сидеть там, мне кажется, особо будет не на чем. Тут без магии не обойтись. Я бы мог, конечно, но … — Я помогу им, — подал голос Глеб Бейбарсов, мгновенно приковав к себе с десяток пар глаз. — В смысле с комнатой. Могу прямо сейчас пойти. — В другой раз, — отозвался Ванька. — Магия Пятого Измерения доступна не только некромагам. — А кому еще? Неужто ветеринарам? — съязвил Глеб. — Сама все сделаю, — перебила их Таня. — С вас только напитки и еда. Ну и свои стулья, само собой. Сказав это, она вышла, даже не взглянув в сторону Глеба. Бейбарсов сузил глаза и скрылся ровно в противоположной стороне. *** Ля-минор… фа-мажор… противный скрип и звон бьющегося стекла. Таня вздрогнула и отложила смычок в поисках того, что могло разбиться. — Знаешь, малютка Гротти, еще пара таких симфоний, и я начну прятать от тебя вещи, ради их сохранности, — заявила Гробыня, входя в комнату. — Ты угрохала все хрустальные бокалы, которые были приготовлены для вечеринки. Таня смутилась и спрятала контрабас в футляр. — Прости, я не специально, — пробормотала она смущенно. — Прощаю, они все равно мне не нравились, — Склепова пожала плечами и отправила осколки с помощью искры в корзину для мусора. — Хрусталь — это банальщина. Предлагаю одолжить у наших приятелей — некромагов их милые чашечки — черепушечки. Таня при упоминании о некромагах нахмурилась и отвернулась. — А-а-а, вижу, нажала на больную мозоль? — заметила Гробыня. Малютка Гротти кивнула. Склепова забралась с ногами на кровать, уселась по-турецки и принялась листать каталог магических товаров в поисках подходящей посуды для вечера. Впрочем, даже поглощенная этим занятием, она ухитрялась искоса поглядывать на Таню. — Знаешь, Танька, чем отличается журавль от синицы? — спросила Склепова. — Тем, что он в небе? — предположила Гроттер, вглядываясь в темнеющий за окном пейзаж. Близилась ночь. — Умница, детка, — одобрительно кивнула Гробыня. — Он в небе и пусть там и остается. Потому что, гоняясь за ним, можно потерять синицу. И вот, когда синица станет журавлем — пиши пропало. — Зачем ты говоришь это мне? — нахмурилась Таня. Склепова пожала плечами. — Да к слову пришлось. Тянет меня сегодня на метафоры. Знаешь, сколько я журавлей видела? Тьма тьмущая. Караваны пролетали. И кто остался? Только одна маленькая синичка. Потрепанная, взъерошенная, не такая, как другие, но зато моя. И я знаю, что это навсегда. Более того, я хочу этого. По сути, кто такой Гуня? Не красавец, умом не блещет, силы только в нем до одури, ну и все. Так ведь ты думаешь? Таня неопределенно пожала плечами. — Все так думают. А знаешь, как он не культурен и не воспитан? Знаешь. А знаешь, что ради меня он отдаст свою жизнь, не задумываясь. Одно только это перевешивает все его недостатки на чаше весов. Он прямолинеен как танк, зато верен и надежен. И ради него я брошу все и стану хорошей женой. Рожу ему кучу детей, научусь готовить, стану домоседкой, но зато самой счастливой в мире. Таня удивленно уставилась на нее. Услышать такое от Гробыни — было не просто странно… К тому же тон, которым она сказала это, подтверждал, что Склепова не кривит душой и сделает все именно так. — Я очень рада за вас, — произнесла Таня искренне. Гробыня хмыкнула и щелкнула пальцами. В окно постучался купидончик. Сделав заказ и вручив ему письмо и шоколадку, Склепова подошла к Пажу и погладила пальцами его скулы. Скелет довольно защелкал зубами. — Оставь тьму тьме, Танька. Ты же из светлых, ни к чему тебе якшаться с мраком. Он хорош, я не спорю. Красив, силен, умен, властен… да что уж там — любая бы хотела такого. Но он шагает по жизни, не глядя под ноги. Перешагивает лужи, моря, горы. Ведь живущий ради себя не видит ничего вокруг. А вот Ванька… не пройдет мимо бабочки, не наступит на цветок. Вроде, казалось бы, какая мелочь? Но он мыслит глобально, стараясь разделить свою доброту со всем миром. Тань, это твой человек. К тому же, у него красивые глаза. Гробыня подмигнула ей и полезла в шкаф. — Склеп, скажи, — не выдержала Таня, — почему все вокруг уверены, что Бейбарсов мне интересен? Не выныривая из недр гардероба, Склепова ответила ей: — А ты не заметила? Когда он смотрит на тебя, ты краснеешь, смущаешься, непроизвольно поправляешь волосы. А еще, встречаясь с ним взглядом, долго не можешь отвести глаз. Будто между вами немой диалог. Это все видят, не я одна. К тому же тот поцелуй… моя вина, конечно, но он был красноречивее всех слов и загадок. Ты любишь его. Тоже. Таня поморщилась. Она уже пожалела, что вообще открыла рот. Гробыня, наконец, выбралась из шкафа с кучей одежды и принялась примерять ее. — Давай тебя тоже нарядим, а? — предложила она, надевая на себя платье с длинными рукавами. — Не хочу, — ответила Таня. — Вот противная. Свитер сними хоть, сейчас водолазку дам красивую. В комнату постучали, а через мгновение в дверном проеме показалась голова играющего комментатора. — Опа, девчонки, а чего это вы тут делаете? — поинтересовался он. — Музицируем, — ответила Склепова, — Ягун, поди сюда, застегни мне молнию на платье. — Я? — удивился Баб-Ягун. — А Гуня меня потом не придушит? — У тебя же пылесос быстро летает, не догонит, — улыбнулась Гробыня. — Ну не знаю даже, — внук Ягге поломался для виду, но потом шагнул в комнату и принялся застегивать Склеповой платье. Делал он это осторожно и почему-то очень медленно. — Ягун, ты не перепутал команды? — не выдержала Гробыня. — Застегивать — это молнию вверх поднимать, а не вниз. — Да? То-то я смотрю, не получается, — ухмыльнулся играющий комментатор и отошел, наконец, от Склеповой, усаживаясь на Танину кровать. Вид у него был довольный. — Танюх, а ты переодеваться не собираешься? — поинтересовался он. — А то пока я тут, помогу, чем смогу. — Щас в глаз получишь, — замахнулась Таня. — Ты по делу притащился? Или как обычно? — По делу, как обычно, — съехидничал он. — У нас все готово. Шампанского море, еды куча, даже музыка у кого-то есть. — Зачем нам музыка? У нас свой музыкант есть, — ухмыльнулась Гробыня. — Правда, после его мелодий мало что остается целым и невредимым… — Склеп, я же извинилась, — напомнила Таня. Гробыня показала ей язык. — Ягунчик, через часик-полтора, подваливайте к нам, Танька пока комнату начнет увеличивать, — сказала она, решая, в какой цвет ей перекрасить волосы. То она была платиновой блондинкой, то огненно-рыжей, то роковой брюнеткой. Все цвета Гробыню раздражали, и потому волосы ее перекрасились в вишневый. Оставшись довольной своим видом, Склепова принялась забрасывать весь хлам, что без дела валялся в комнате, в шкаф. Гробыня называла это генеральной уборкой территории. Ягун ретировался, а Таня принялась колдовать. Комната росла постепенно. Сначала отодвигалась одна стена, потом другая… Пока спальня не достигла размеров небольшого спортзала. — Достаточно, — одобрила Гробыня, — и чего мы раньше до этого не додумались? Столько места… просто мечта, есть, где разгуляться. Гротти, предлагаю после сабантуя ничего не менять. — Ага…, а общаться мы через купидончиков будем? — улыбнулась Таня. — А в этом что-то есть… *** Внемля советам (более напоминавшим истеричные приказы) Гробыни, Таня все-таки переоделась в платье. Зеленое, свободное, но очень откровенное, оно безумно ей шло. Волосы ее непокорными локонами струились по плечам и спине, но уж их-то Гробыня трогать не стала, сказав, что «грива — это твоя визитная карточка». Народ собирался постепенно. Первым пришел Семь-Пень-Дыр и начал от нечего делать предлагать девушкам взаймы. — Дыр, у тебя проценты больше, чем Танькин контрабас, — отмахнулась Склепова, — хочешь просто денег дать — давай. А нет — не приставай, а то сглажу. Семь-Пень-Дыр не обиделся, но замолчал и не проронил больше ни слова. За ним явились Верка Попугаева с Дусей Пупсиковой. Обе тут же принялись вздыхать и охать, как они завидуют Гробыне. Склепова слушала их снисходительно, но было видно, что представление такого рода и в таком исполнении ей не нравится. Потом как-то сразу нагрянули все остальные. Они притащили еду и кучу ящиков с шампанским и пивом. Возглавлял процессию Баб-Ягун. Он шел впереди и указывал, куда что ставить. Делал это внук Ягге очень уж командирским тоном, до тех пор, пока Рита Шито-Крыто, пристально глядя на него, не принялась поглаживать своего скорпиона. Одета она была в черный кожаный комбинезон, а скорпион мирно покоился у нее на груди. Поняв, что дело пахнет керосином, играющий комментатор сдал позиции и стал помогать остальным. Ритка улыбнулась. Она умела убеждать. — Гробыня, ты что же, возьмешься теперь за ум? — спрашивал Шурасик, магически увеличивая количество кресел и стульев в комнате. — Остепенишься и станешь хорошей девочкой? Склепова усмехнулась и взяла Гуню за руку. — Для него стану, — заявила она. — И кстати, зовите меня просто Аня. Все же это имя мне роднее. — И идет тебе куда больше, — одобрила Катя Лоткова. Судя по взглядам, которые бросал на нее Баб-Ягун, он еще не помирился с ней, но был уже к этому близок. — Я не знала, что тебя зовут Аня, — произнесла скучающая в углу Зализина. Вид у нее был кислый. — Ну вот видишь, Лизон, день прожит не зря, — подмигнула ей Склепова. Лиза нахмурилась и отвернулась. — Хорошее имя, солидарен с Катей, — сказал Ванька, не сводя с Тани восхищенных глаз. — Да-да, Валялкин, — кивнула Гробыня, прослеживая его взгляд. — Только не Таня, а Аня, — усмехнулась она, но Ванька ее не слышал. Он подошел к Тане и улыбнулся ей. Улыбка у него всегда была заразительная, и девушка улыбнулась в ответ, легонько целуя его в щеку. Ванька положил ладонь на ее талию и сладко поцеловал в губы. — Ну-ну, хорош тут нежиться, — вмешалась Гробыня. — Это у нас с Гуней помолвка. На вашей будем гулять в другой раз. Ребята, чуть покраснев, разорвали поцелуй и заняли соседние места на стульях. Последними в комнату вошли некромаги. Лена тут же присоединилась к Шурасику, а Жанна осталась с Глебом. Он украдкой скользнул по Тане оценивающим взглядом, а потом отвернулся. — Ну раз все в сборе, начнем-с, — торжественно объявил Ягун. — Сейчас бы световых эффектов… — Не вопрос, — пожал плечами Глеб и слегка стукнул тростью об пол. Вначале стало темно, а потом вдруг, точно звезды на небе, начали зажигаться одна за одной лампочки. Они вспыхивали, меняли цвета и очертания, а над Гробыней с Гуней проливались золотым дождем. — Другое дело, — похвалил Ягун. Он первым взял бокал с шампанским и вышел на середину. — Итак, дамы и господа, с вами снова я, никогда не унывающий и всеми любимый, а так же неизменный и прекрасный в любую погоду, Баб-Ягун. И мы начинаем наш матч… в смысле нашу тусовку, с того, что выясняем, зачем мы вообще здесь собрались. Кто знает — подскажите, я шпоры потерял. — Ягун, — предупредил Гуня. — О, вспомнил! Сегодня свершилось чудо — два любящих сердца решили навеки связать свои жизни в одну. А потому я буду краток. Горько! — крикнул Баб-Ягун и залпом осушил свой бокал. Под всеобщее «горько» Гробыня не раз целовалась с Гуней, а под конец так устала это делать, что пообещала первому, кто крикнет «горько» откусить язык. Кто-то включил музыку, начались танцы. В полумраке трудно было понять, кто, где и с кем танцует. Таня отметила лишь, что Ягун затеял с Ванькой спор о пылесосах и драконах как средствах передвижения. В этот самый момент она вдруг ощутила, что кто-то будто дергает ее за подол, стараясь увести за собой. Она уже поняла, кто это, хотя в комнате его почему-то не оказалось. Жанна хмуро глотала шампанское и не обращала ни на кого внимания. Таня поняла, что давление не ослабнет, и незаметно выскользнула за дверь. Она нашла его на чердаке сидящим на старом диване с бокалом вина в руках. Рядом стояла пустая бутылка. Пьяным Глеб, однако, не казался. Он, откинувшись на спинку дивана, пил вино и смотрел на нее. Сесть не предложил, она сделала это сама. Таня заняла кресло и вопросительно посмотрела на некромага. — Пошла последняя ночь, — сказал Бейбарсов, опустошив бокал и швырнув его об стену. Таня вздрогнула, то ли от звона бьющегося стекла, то ли от его слов. — Завтра придет она, и мы с тобой больше никогда не увидимся. — Что это значит? — спросила Таня. — Месяц назад я вызвал из Тартара тринадцатую из его правителей. Ее зовут Королева Духов, но имен у нее много, и истинное не знает никто. Она предложила мне сделку. Вот этот посох в обмен на душу. — Чью душу? — Любую душу любого белого мага, — ответил Глеб. — Как ты мог…? — опешила девушка. — Вот представь себе, как-то смог. Оправдываться не буду. В твоих глазах мне и так ниже падать некуда. Посох некромага — великий темный артефакт, который питается грехами владельца. Он же известен, как аспид. — Аспид? Тот самый, который напал на тебя? — воскликнула Таня. Бейбарсов кивнул. — Он убивает любого светлого чародея, едва тот лишь дотронется до него. И дается в руки только некромагу. Но вот беда, посох перестал получать от меня темную энергию, когда я… увидел тебя здесь снова. Королева пришла в ярость и натравила посох на меня, потребовав, чтобы я принес ей в жертву тебя, в противном случае, она заберет меня с собою в ад. Тебя я отдать не могу, а потому уйду сам. Тихо, мирно, как положено. Без прощаний и слез. Все будет лишь на пользу. Мир, наконец, избавится от твари с именем Глеб Бейбарсов. Он умолк и закрыл глаза. Таня не проронила ни слова. Теперь ей была известна правда, но почему же не стало легче? Почему в ней борются два чувства — накричать на него, задушить, сглазить и желание обнять его и поцеловать? Девушка стиснула кулаки и подошла к нему, чтобы… что? Что она ему скажет? Какая он мразь? Похоже, ему это известно и так. — Я тебя ненавижу, — прошептала она. — Забавно, но ты едва ли можешь ненавидеть меня сильнее, чем я сам ненавижу себя, — ответил он. — Зачем ты притащил меня сюда? Клясться в любви? Давить на жалость? Не выйдет! Жанна показала мне свои воспоминания о вашей ночи! — бросила она ему в лицо. — Я знаю. И вариантов у тебя два. Либо уйти, либо остаться. Я, лично, склоняюсь ко второму, но решать тебе, — ответил Бейбарсов, не открывая глаз. Таня дернулась было к двери, но потом остановилась. Он не смотрел на нее, запрокинув голову вверх, что-то насвистывал. — Ты не похож на человека, который вот-вот сойдет в Тартар, — сказала она вдруг. — Ты предпочла бы, чтобы я забился в истерике? — спросил Глеб. — Извини, я не опущусь до этого. К тому же, моя жизнь, какой бы дрянной она не была, все же имела светлые моменты. Это ты, Таня, и моя любовь к тебе. — Замолчи! — вспыхнула девушка. — Что вообще можешь знать о любви ТЫ? Он открыл глаза и резко встал. Было видно, что ее слова резанули его как сотня кинжалов. Сократив расстояние между ними в два шага, Глеб схватил ее руку и приложил к своей груди. — Слушай! — велел он. Таня почувствовала биение сердца, но не ощутила ничего особенного. — И что? Сердце, как сердце, — пожала плечами девушка. — У некромагов оно не бьется! Только у тех, кто имел несчастье полюбить! Пойди, прочти это в любой книжке, — Бейбарсов одернул руку. Таня удивленно посмотрела на него. — Странно, не так ли? — спросил Глеб. — Думала, я бесчувственная скотина? Девушка вздохнула. Что было на это ответить? Она медленно подошла к горящей в подсвечнике крошечной свечке и посмотрела на огонек. Он постепенно плавил воск и уничтожал свечу. Почему-то Таня ассоциировала их отношения именно так. Он — огонь. Она — свеча. Либо он уничтожит ее, либо погаснет сам. Сильные руки легли на ее плечи и немного сжали, вынуждая ее обернуться. Таня повернулась и встретилась с ним взглядом. Он обжигал ее, заставлял дрожать. — Побудь со мной сегодня, — попросил Глеб тихо. — Если хочешь, я не притронусь к тебе, только не уходи. Пожалуйста, Таня. — Меня будут искать, — сказала она. Глеб подошел к ней совсем близко. Коснулся ладонью щеки и чуть склонился вперед, приподняв ее лицо указательным пальцем. — Я прошу тебя. Ну почему ей опять хочется ему уступить? Девушка нехотя кивнула, отводя взгляд, и вернулась в кресло. Глеб не сел на диван. Он отбросил в сторону посох и опустился перед Таней на колени, уткнувшись лицом в ее ноги. Она невольно запустила пальцы в его волосы и принялась перебирать их, поглаживая и немного ероша. Глеб обнял ее ноги и, положив голову ей на колени, закрыл глаза. Сколько прошло времени, Таня не знала, она потеряла ему счет. В какой-то момент веки ее сомкнулись, и девушка погрузилась в сладкую дремоту. *** Очнулась Таня, потому что замерзла. Глеб все еще сидел рядом, но ощутив ее движение, приподнялся. — Холодно? — спросил он. Девушка кивнула. Глеб встал, подхватил ее на руки и уложил на диван. Наколдовал плед и завернул ее в него как куклу. Сам же сел рядом. — Лучше? Таня кивнула, ощущая спасительное тепло. Бейбарсов сидел рядом в тонкой рубашке, и ей стало жаль его. — Иди сюда, — сказала девушка, — вдвоем теплее. Он удивленно вскинул бровь, но не заставил просить себя дважды. Привлек ее к себе и накрыл их обоих пледом. Таня прижалась к нему щекой и закрыла глаза. Мысли вновь спутались в ее голове, и девушка в очередной раз ощутила себя на краю пропасти. Что она творит? Зачем вообще осталась здесь с ним? А Ванька? Как ему потом в глаза-то смотреть? Таня почувствовала, что по щекам потекли слезы, но не стала их останавливать. Какой смысл? Изменить уже ничего нельзя. Глеб обнял ее и поцеловал в волосы. Что-то не обычное было в этом, не бейбарсовское. Если бы он просто самодовольно ухмылялся или пытался приставать, отшить его было бы куда проще. Девушка даже ударила его кулаком по плечу, но он лишь крепче прижал ее к себе и принялся нежно гладить по волосам. Таня сдалась. Теперь она просто лежала с ним в обнимку, поливала слезами его рубашку, иногда даже пыталась оцарапать его шею, но он не сопротивлялся. — Ненавижу тебя, — бормотала девушка. — Да, малышка, так и нужно, — отвечал он ей. — Лучше ударь меня еще сильнее чем-нибудь, так тебе легче будет смотреть, как я уйду. А еще лучше, давай я расскажу тебе что-нибудь мерзкое о себе. И стану тебе противен. Хочешь послушать? Таня замотала головой. — А давай я почитаю тебе стихи? — предложил он вдруг. — Ты пишешь стихи? — недоверчиво спросила Таня. — Нет, но я люблю их заучивать, — ответил Бейбарсов. — Особенно некоторые. Вот послушай. ГРЯЗНАЯ КРОВЬ… ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ — СЛОВНО СОЖЖЕННЫЙ СТИХ. НЕТ БОЛЬШЕ СЛОВ… А НА КРЕСТЕ ГЛУПО КРИЧАТЬ: «ПРОСТИ!» БОГ НЕ УСЛЫШИТ, И НЕ СПАСЕТ, ЧТО ЕМУ ДО МЕНЯ. ЧТО-ТО КРОВИТ… ЭТО ТАЕТ ЛЕД, РЕЖУТ ОСКОЛКИ ДНЯ. СЕРДЦЕ О РЕБРА СТУЧИТ, В ПОДДЫХ… РОКУ НЕ ПРЕКОСЛОВЬ. ЧТО МНЕ ОСТАЛОСЬ — ПОСЛЕДНИЙ СТИХ, СЛОВО, ПРОЩАНЬЕ, КРОВЬ… Он умолк. — Мрачно, — заметила Таня. - А ты думала, я о любви буду стишки цитировать? — усмехнулся Глеб. — Эти строки написаны не мною. Но мне кажется, обо мне… — Глеб, послушай, мне кажется… — произнесла девушка, но он не дал ей договорить и принялся читать дальше: — В земные страсти вовлеченный, я знаю, что из тьмы на свет однажды выйдет ангел черный и крикнет, что спасенья нет. Но простодушный и несмелый, прекрасный, как благая весть, идущий следом ангел белый прошепчет, что надежда есть. — Это уже о тебе, — задумчиво произнес он. — Обо мне? Там ни слова нет… — удивилась Таня. — А ты читай между строк… Он читал что-то еще, но девушка слушала его теперь лишь в пол уха. Усталость дала о себе знать, и Таня заснула прямо на его плече. *** Уже под утро, девушка открыла глаза и поняла, что уснуть больше не удастся. Это было ее первой мыслью. Чуть позже до нее вдруг дошел тот факт, что она провела ночь в объятиях некромага. И ей стало стыдно, тревожно и обидно. За себя и за Ваньку. Что ему сказать? Соврать? Ну уж нет, — решила девушка. — Хватит с меня лжи. Скажу ему все как есть, и будь, что будет. Глеб спал, и ей удалось бесшумно выскользнуть из-под одеяла и на цыпочках покинуть чердак. — Позор на мою седую голову, — услышала она скрипучий голос Феофила Гроттера. — Спуталась с некромагом… моя внучка… стыд и срам. Таня не отвечала. Она и сама знала, что перстень прав. Видимо, старик Гроттер тоже это понял и умолк. В школе было тихо. Свечи местами горели, местами их не было вовсе. Замок еще не пробудился ото сна, и ей казалось даже, что она слышит мирное могучее дыхание его стен. Хотя, вполне возможно, это были атланты. Изредка где-то скрипела половица, или вздыхало одинокое приведение. Порой такое вот приведение появлялось из ниоткуда и исчезало в каменной стене, слишком задумчивое, чтобы замечать хоть что-то вокруг. Таня добралась до Зала Двух Стихий и неожиданно наткнулась на Соловья О. Разбойника. Старый тренер сидел на каменной скамейке у окна и задумчиво разглядывал шрамы на своих руках. — Гроттер? Страдаете сомнамбулизмом? — спросил он, когда Таня села с ним рядом и подперла голову руками. — Тренер, почему все так сложно в жизни? — произнесла она. — Жить вообще вредно, — усмехнулся Соловей. — Но ты ведь имеешь в виду что-то конкретное? Она кивнула. Тренер внимательно посмотрел на нее своим здоровым глазом. — И все-то не живется тебе спокойно, Танька. Мечешься ты из огня да в полымя. А осталась бы в спорте, глядишь и горя не знала бы, — сказал он. — Все же метаться между двумя драконами куда проще. Таня вздохнула. Неужели ее проблема была известна всем в школе? — Знаете, я запуталась, — произнесла она, закрыв лицо ладонями. — Знаю, и не осуждаю тебя. Есть такая задача: представь ситуацию. Ты в лодке на середине реки, в лодке только одно место. А за бортом тонут двое. Один – тот, кого любишь ты, другой – тот, кто любит тебя. Кого ты спасешь? — А разве можно делать такой выбор? — спросила она. — отрезать себе левую часть сердца или правую? Болеть будет одинаково сильно. Проще выбросить само сердце. — Вот то-то и оно. Проблема выбора вечна и стара как мир. И я не советчик тебе в этом, Таня. Ванька хороший парень. Но мы ведь с тобой не делим людей на хороших и плохих? Все мы симбиоз света и тьмы. Вопрос только — что в нас доминирует? Но для сердца ни тьма, ни свет вообще не аргументы. Оно выбирает того, кто подходит ему. С кем комфортно и хорошо. Посмотри на Зуби и Готфрида, а Поклеп и Милюля? Меди и Сарданапал? Те еще сочетания, согласись? Но им не важно, что они разные. Ты же должна понимать, что противоположности притягиваются. — Вы хотите сказать, что я должна выбрать Бейбарсова? — Нет. Я хочу сказать, что, если ты выберешь его, значит, станет на одну ненормальную парочку больше. Но это не есть плохо. Возможно, ты была ниспослана ему свыше, чтобы он изменился. — Он не меняется, — ответила Таня. — Малышка, иногда даже титанам нужны годы, чтобы сдвинуть гору с места. Это нелегко. Но ты справишься, я уверен. Соловей Одихмантьевич похлопал ее по плечу и, хромая, ушел. В окно вдруг ворвался первый луч света. Наступало утро.