Черный рыцарь и дикая кошечка

Вечностью для Гая обернулось время до начавшего закатываться за бескрайний горизонт вечернего солнца. Какие только мысли и чувства попеременно не раздирали Гая за этот день! Сотню раз он хотел броситься следом за Марион. Проверять, не удрала ли она прочь из замка. Перехватывать, возвращать, молить простить за сомнительную недостойную рыцаря шуточку - вдобавок над дамой сердца. Еще сотню Гай пытался разгадать тайну того, считает его Марион не монстром, но отморозком, способным отыграться в случае побега на ее хитро…продуманном пенсионере-папашке, заключенном в темнице Ноттингемского замка. Последний раз, с факелом в руке, поджигающий занавесочки на окнах ее фамильного особняка, Гай был крайне убедителен... Насчет того, что играя им, Марион играет с огнем. Не одну сотню раз Гай представлял, как Марион велит слугам принести розги, как смущается и краснеет эта гордячка. Ну а сколько раз Гаю представлялось, как он всыплет ей по первое число, сосчитать не представлялось возможным. И столько же раз он приходил к выводу, что строптивая девушка наверняка ослушалась его. Поэтому, едва свечерело, Гай поспешил к ее покоям, рассеянно поигрывая плеткой, которой стегал своего коня, якобы забытой в руке. Он не знал и того, застанет ли Марион у себя, а не только сделала ли она, как он велел. И сейчас, в отличие от утра, не знал, что сделает, если застанет. И что будет делать, если нет… Марион была у себя. Она стояла в углу комнаты, возле небольшого бочонка с мокнущими в нем розгами, и смотрела на прутья, прикусив губу. При виде Гая с безумно счастливыми взглядом и улыбкой, появившимися на его лице при виде нее, девушка не удержалась от испуганного вскрика и отшатнулась. Что же этот чокнутый садист с ней сейчас сделает?! А «чокнутый садист», сам не свой от счастья из-за того, что любимая женщина осталась в замке, продолжал стоять, загораживая накачанной фигурой дверной проход, и все так же машинально поигрывая плеткой. - Сэр Гай? – осторожно окликнула его переставшая пятиться девушка, заворожено смотря на плетку, которой Гай пощелкивал о сапог. - Марион… - пришел наконец в себя молодой человек, бросив взгляд туда же. Нда… С трудом заставив себя не рассмеяться, и, с не меньшим, говорить и смотреть сурово, Гай быстро нашелся с ответом, - Я решил, что розг будет недостаточно. После этих слов наступила тишина, нарушаемая только взволнованным дыханием обоих. Каждому, и мужчине, и девушке, казалось, что они дышат слишком громко, выдавая себя и свои чувства, мужчина – страсти, девушка – страха. Обоим становилось все больше не по себе… - Где скамья? – отрывисто бросил Гай, нарушая неловкую паузу, и принимаясь стягивать с рук перчатки из черной кожи. - Вы ничего не говорили о скамье… - едва слышно прошептала Марион. Отчаянно пытаясь сосредоточиться на «хорошем» - Гай будет пороть ее сам… Может, еще не поздно выпрыгнуть в окно ко всем чертям, прямо в круг ада для самоубийц? Может, не поздно подлизаться, пав ему в ноги и облобызав сапоги? Не дождется, палач и сволочь, садист несчастный! - Не говорил. Я считал вас умной женщиной, Марион, - глумливо ухмыльнулся Гай, тающий в эту минуту от нежности к ней. Еще никогда ему не доводилось видеть ее такой. Настолько женственной, милой, растерянной и оробевшей. И от того еще более бесконечно желанной! - Палач! – сдавленно выкрикнула девушка, вдруг резко почувствовавшая себя беспомощным ребенком, смотря на Гая с отвращением и ненавистью. - К палачам попадают те, кто плохо себя ведет, - ничто не могло сейчас сбить млеющего от нежности черного рыцаря с игривого настроя, - А вы, Марион, вели себя очень дурно, и очень давно. Давным-давно и нужно было преподать вам урок того, как должно себя вести юной леди. – устрашающе медленно, картинно снятые перчатки были небрежно сунуты в карман плаща, а плащ сброшен с плеч и хозяйски кинут на девичью постельку. – Обойдемся без скамьи. Выдвиньте тот сундук у стены на середину комнаты, миледи. Марион вспыхнула и хотела обозвать Гая сволочью, а то и как-нибудь из лексикона торговцев репой. Но решила, что не снизойдет до ответа этому низкому и подлому человеку. А ближайшей же ночью проберется к нему в спальню Ночным Дозорным так накостыляет, что… Что неизвестно удастся ли ей сделать после порки и на следующую ночь, и через день… Гай настроен серьезно, вон как глаза горят! Тактически глупо злить превосходящего силой противника еще больше… - Вам не тяжело, леди Марион? – сверхзаботливо поинтересовался Гай, наблюдая за тем, как любимая пыхтит, послушно двигая сундук для хранения платьев. Наибольший интерес у рыцаря вызвала откляченная упругая попка миледи, – Могу я предложить вам свою помощь? Пока Марион думала, что лучше, гордо промолчать или послать Гая… за репкой, ей неожиданно захотелось рассмеяться. Дикость какая-то, полное безумие. Гай точно шутит! Нахватался у шефа! Сволочь! Что один, что другой! - Достаточно. Теперь задерите подол, нагнитесь, и обопритесь руками о сундук. И начинайте молиться. – голос Гая неожиданно сел от волнения, от чего прозвучал глухо и угрожающе. В то время как ему захотелось просто пошутить. Гаю вновь расхотелось наказывать такую милую и послушную сейчас домашнюю кошечку. Делать ей больно. Захотелось свести все к шутке. Пока не поздно. - Будьте вы прокляты, Гай Гизборн. Я ошиблась, я вас не ненавижу. Слишком сильное и благородное для вас чувство – моя ненависть! Вы заслуживаете только величайшего презрения! – выпалила Марион на одном дыхании. Тайная надежда на то, что Гай на самом деле не собирается пороть ее, рухнула, рассыпалась и испарилась без следа и остатка. - Вы заставляете себя ждать, Марион, - бесстрастно ответил Гай, со значением перекладывая кнутовище с одной ладони на другую, и обратно в правую. На миг испугался того, что Марион откроется тайный и истинный смысл произнесенных им слов. Прозвучавших продолжением тем, что приходили ему в голову днем. Что он готов ждать ее всю жизнь и следующую. Когда понял, что, конечно же, боялся зря, с горечью усмехнулся, незаметно, самым краешком левого уголка рта. Стиснул зубы и плетку в руке, изо всех сил, когда Марион еще раз выплюнула ему в лицо это слово – палач. И забыл обо всем на свете, когда его взору открылось то, что, в том числе, он представлял себе бессонными одинокими (бывало и такое) ночами. Стройные ножки, аппетитные, в самую меру полные бедра, и верх совершенства – кругленькая пухленькая и крепенькая попка горячо любимой и мучительно желанной девушки. Сама собой, будто в зыбком сладком сновидении, потянулась к манящей плоти рука. Осторожно легла на одну из ягодиц и медленно заскользила вниз, впитывая в себя ее атласную нежность и живое настоящее тепло. Ожидавшая удара девушка вскрикнула и дернулась вперед, инстинктивно уходя от него, не последовавшего. Ее вскрик привел молодого человека в себя. Гаю не оставалось ничего другого, как грубо сжать спелую девичью мякоть, а потом со всей силы огреть ее ладонью, как круп лошади. Пряча за грубостью то, что сейчас в нем к Марион одна только нежность, как еще в начале кончающегося дня ему ни хотелось как следует проучить ее. Как хотелось давно. Как же давно хотелось! И как захотелось вновь прямо сейчас, после того, как любимая назвала его так, как он никак не ожидал услышать от трепетно любимой девушки и высокорожденной леди. Гай взмахнул плеткой, и как следует хлестнул Марион по голой попе. По тому же самому месту, которое только что погладил. Стирая ударом воспоминание о ласке. Отважная девушка, только что давшая себе слова молчать, корящая себя за то, что какой-то жалкий, хоть и болезненный шлепок заставил ее вскрикнуть, закричала во весь голос. Ее никогда не наказывали раньше, никто. Не будь она с самого утра как в полусне, давно бы хлопнулась в обморок. Сперва от страха. Потом от унижения. Теперь от резкой боли. И вновь от стыда – за свой крик. И опять от боли – новой. От незамедлительно последовавшего второго хлесткого, унизительного и ужасно больного удара. Кто бы мог подумать, что всего-то удар плеткой может причинить ее так много! И все же Марион удалось заставить себя промолчать. За все то время, что Гай порол ее, ему больше не удалось выбить из нее ничего, кроме нескольких жалобных стонов, все-таки вырвавшихся из ее груди. А Гай и не пытался. Лупил свою любимую скверную девчонку даже не в полсилы. Любуясь открывшимися ему прелестями леди Марион. Тем, как неконтролируемо вздрагивало под ударами тело его возлюбленной, стараясь ускользнуть от них. Тем, как все сильнее розовела под плеткой ее нежная кожа. Чувствуя, как при взгляде на эту мягкую плоть, все сильнее твердеет его собственная - с противоположной стороны. Становящееся все более не поддающимся контролю безудержное желание почти полностью открывшегося ему тела возлюбленной, незаметно заставило Гая начать наносить удары сильнее и еще чаще. Зарозовевшая кожа на бедрах Марион начала краснеть. Только девушка почти не почувствовала разницы. Она чувствовала одну сплошную боль, перед которой отступило в тень испытываемое ею поначалу унижение. На смену которому пришел, перемешавшись и слившись с болью воедино, некий чувственный восторг. Скорее душевный, чем физический, тем не менее отдающийся негой во всем теле, кроме терзаемой болью наказываемой попы. Особенно сильно внутренний восторг ощущался внизу живота. Странный восторг, необъяснимый и непонятный. Ей, такой сильной духом и тренированным тайными восточными единоборствами телом, вдруг стало так хорошо и покойно, будучи полностью во власти более сильного… Во власти мужчины. Крутить-вертеть-обидеть-НЕ зависеть-ненавидеть которого… вот этого самого, порющего ее… она так привыкла… А теперь этот мужчина и его власть над ней… Этот мужчина и его власть… И отступили все мысли кроме этой. Которая тоже краснела и не додумывалась. Ничего не осталось, кроме нее и загадочного удовольствия, затеплившегося и разгоравшегося внутри души и тела девушки все ярче и жарче. Не смотря на боль. Или же… благодаря ей… Благодаря… ему... - Я буду снисходителен к вам, если вы попросите у меня прощения, - наконец нарушил Гай тишину незаметно все сильнее погружающейся в вечерний полумрак комнаты. Вечернюю тишину, до того нарушаемую лишь свистящим звуком плетки и ее сочными звонкими шлепками о голую попу наказываемой девушки. И несколькими тихими стонами Марион. - Палач, - упрямо и капризно повторила жертва рыцарского произвола. К сожалению, Марион не удалось произнести это твердо и негодующе как задумывалось. На этот раз данный эпитет раздраконил и без того возбужденного Гая, не ожидавшего сейчас своеволия, не на шутку. Вмиг ожило все накопившееся к сегодняшнему утру. Изначально не собиравшийся пороть девушку в два приема, Гай с силой толкнул ее в спину, стоило той договорить. Не ожидавшая этого Марион громко, с обидой и недоумением вскрикнула, и рухнула на колени, корпусом на сундук, руками в пол. Тут же попыталась подняться, и немедленно была пригвождена обратно ледяным, не знающим жалости и не ведающим пощады голосом. Произнесшим единственное слово, но так, что Марион оцепенела от страха. - Лежать. Произнося это, Гай резко ткнул рукой в сторону Марион, в точности как в собаку. Но девушка этого не видела, она не смела шевельнуться и боялась дышать. И внезапно нахлынувшее на нее удесятеренным испытанное ранее чувство было просто упоительным!.. Во всяком случае пока...