Антураж

      Однотонная простыня на кровати в отеле. Дымчато-серая, измятая моим и её телами, скомканная пальцами. Без людей, без пятен, без подушек и одеяла. Безо всего. Использованная. Отвратительная. Монохром очередного номера. Просторного, ничем не отличающегося от сотни предыдущих. Без излишеств, без уюта, без шансов когда-либо называться домом. Безо всего. Идеальный. Приевшийся. Отвратительный ли? Монохром побывавших здесь тел. От праведных трезвенников и почитателей здорового образа жизни до пьяных вхлам после очередных вечеринок. От влюблённых с горящими глазами до одиноких, загнанных в углы собственного подсознания. Живых.       Шею защекотал томный выдох. А затем номер медленно окутал тошнотворный запах вкусовых женских сигарет. Противно. Совесть? Ха! Удовлетворение собственных животных потребностей. Ногти, выкрашенные в кричащий красный цвет, проводят за ухом. Ведут вниз по шее. Где-то внутри вспыхивает чувство временной петли. Это уже было. Это повторяется из раза в раз абсолютно в любом городе. Каждая из них думает, будто чем-то отличается от предыдущей. Однотипные. Однотонные. Отвратительные.       Антураж. Шею снова щекочет выдох. Она, касаясь губами плеча, кладёт руку мне на грудь. И в этой области что-то моментально обжигается и разливается секундной теплотой. Что-то. Кто-то. Воспоминания. Не она. Мои пальцы резко сжимаются на её локте, отшвыривая в сторону. Нечто абсолютно ненужное. Вещь. Она недовольно фыркает, подбирает с пола розовые трусы и вновь делает попытку подойти.       – Проваливай, – кидаю хриплым голосом. – Надоела.       Хлопок двери эхом отлетает от стен, выкрашенных слоем молочной краски. Без картин, без рисунков, без шероховатостей. Безо всего. Идеальных. Отвратительных. На чёрном стекле подоконника пепел и несколько бычков. Космос с млечными путями и метеоритами. Искусственный. Метафоричный. Отвратительный.       В отражении затянутых вечерними сумерками окон мой силуэт. Я стою, разминая татуированными руками облапанную множеством чужих пальцев, шею, а эта редкостная сука память подкидывает картины из прошлого. Моего. Её. Нашего. Потерянного. Живого. Она выходила из ванной, когда я также стоял в квартире. Её руки непозволительно холодные. Непозволительно тонкие. Непозволительные. Касались моей спины, без слов призывая развернуться. Обнять. Забыть на некоторое время монохром случайных прохожих по ту сторону стёкол. Угрюмых. Одинаковых. Словно бы исчезнувших в самих себе. Без эмоций, без взаимодействия с окружающим миром и друг другом. Безо всего. Уткнувшихся в телефоны. Утонувших в проблемах. Отвратительных.       Самая большая ошибка. В первую нашу встречу она казалась мне первокурсницей, которая пыталась получить все прелести самостоятельной взрослой жизни в первую неделю. Отвратительной. Живой. А затем, день за днём, нырял в поток её мыслей, тонул в них и жадно хватал воздух. Маленькая дрянь. Отражение криво растягивает в усмешке правый уголок губ. Ма-ле-нь-ка-я-дря-нь. Смех дрожью бьётся о стеклянные поверхности, словно бы в каком-то лабиринте. Смех, который заставлял её отшатнуться. Озлобленный. Устрашающий. Мой.       В такие моменты монохром её глаз становился особенно ярким. Напополам с шоколадными вкраплениями зажигался испуг. Напополам с медными озорными молниями вокруг зрачка рождалось осуждение. Живое. Льющееся через край тем самым отравленным заменителем моря. Тишина приходила внезапно и резко. Оглушала. Словно бы эти осколки под действием компьютерной графики вновь собирались в вакуум. Изолирующий. Давящий на плечи. Без вздохов, без жестов, без чувств. Безо всего. Идеальный. Отвратительный.       – Воплощение идеального зла, – она отходила на несколько шагов назад. – Однажды перестанет придавать тебе некий шарм.       – Империя держится на идеальном зле.       Она не понимала. Не хотела понимать. Как те самые подруги хлопала ресницами. Она разрушила всё собственными непозволительно тонкими руками. Огромное количество фактов сыпались сквозь неё, как песок сквозь пальцы на пляже у крепости. Баннеры словно бы специально переключались, когда она подходила ближе. Её однокурсниц постоянно отвлекали на какие-то неважные мелочи, когда те пытались что-то сказать. Всё, что окружало меня изо дня в день. Однотипное. Однотонное. Отвратительное. Всё это растворялось рядом с ней. Империя стремительно теряла смысл.       На подоконнике, разгоняя пепел в разные стороны, мигнул белой вспышкой и завибрировал телефон. Наизусть заученный однажды номер. Ожидаемый. Мог я себе представлять пару дней тому назад? Я провожу по экрану и ставлю громкую связь. Пусть весь номер заполнит этот до отвращения искажённый микрофоном голос.       – Между вокзалом и прошлым последнее явно лидирует, – я услышал, что от глотка кофе по её рукам пробежались мурашки, как высшая степень наслаждения. – Даже несмотря на то, что выходит из моды.       Короткие гудки прерывает мой смех. Подсказка. Она ждёт меня у того самого кафе, где в похоть вплетается кофе. Морщусь. Ревность? Ха! Чувство собственного превосходства, ведь она звонит мне, а не тому самому бармену. Однотипное. Однотонное. Отвратительное. Это окружает меня изо дня в день. Двадцать три пятьдесят одна. Завтра перевернёт всё. Завтра наступит через девять минут.       Табличка с требованием уборки качается из стороны в сторону на ручке запертой двери номера и с глухим звуком падает на пол.