Антураж

      Однотонные красные полосы на моей щеке. Однотонные. Они даже кровью не наливаются. Отпечатываются ровно так, словно бы специально мазнули кистью. Отвратительные. Отпечатываются какой-то омерзительной внутренней теплотой, а затем, в момент, обжигает так неестественно. Осознание. Растекается под кожей как тот чёртов кофе в день нашего знакомства.       Она ударила меня. В квартиру не успела зайти. Впилась монохромом кеборовых глаз куда-то сквозь меня. Без эмоций. Без малейшего намёка. Безо всего. Наклонила голову набок. Без слов. Я лишь чувствовал. Смотрела, будто ничего и не произошло. Без сожаления. Смотрела, будто не видела. Без раскаяния. Встретилась со мной взглядом. Идеальная. Живая.       Касаюсь пальцами щеки. Она понимает. Впервые, кажется. Делает шаг назад, но с глухим звуком врезается спиной в моментально захлопнутую мною дверь. Осознание. Сыплется на неё как те ненавистные снежинки зимнего Питера. В кеборовом монохроме вновь зажигаются те самые шоколадные вкрапления. Осознание. Она ударила меня.       Антураж. Она, быстро и сбивчиво извиняясь, уже пыталась дотянуться до однотонных следов. Банальная, предсказуемая и нелепая ситуация. Секундное замешательство. Мои пальцы сжимаются на её запястье. Всё это уже было. Её руки непозволительно холодные. Непозволительно тонкие. Непозволительные.       Вдох. Толкаю её на кровать. Вдох. Простыни под её телом мнутся, струятся причудливыми серыми полосами. Там, где секунду назад были мои пальцы, отпечатывается аметистовый след. Космос в одно касание. Вдох. Всё исчезает в один момент. Тот самый, в который она резко села на кровати, а я опустился вниз по стене. Одновременно. Она швырнула в стену излюбленный розовый смартфон, а я — пустую пачку сигарет. Одновременно. И мы с ней сейчас такие однотипные. Отвратительные.       — Так вот ты какой, отец целой культуры, — на её щеках заблестели неровные дорожки слёз. — Я такая дура, знаешь.       Она понимала. Теперь понимала. Все однотипные взгляды и перешёптывания. Все однотонные отмазки. Всё то отвратительное, что окружает меня изо дня в день. Теперь понимала. Подняла с пола кинутую мною пачку и, убедившись, что она пуста, сжала пальцами с какой-то истерической ненавистью. Живая. Моя. Она плакала.       — Чем ты отличаешься от Гуру? — её ебучая способность работать с информацией уничтожала все ранее заготовленные ответы. — Империя строится на идеальном зле, помнишь? Но идеальное зло не строится на идеальной лжи!       Он плакала. Её плечи тряслись от всхлипов. Локоны прилипали к щекам, размазывая по ним следы коричневой туши. Отвратительная. Живая. Моя. Кем бы я ни был. Ей это важно было. Важно, чтобы я говорил. Такая маленькая прихоть. И я говорил. За все времена года нашего знакомства говорил так много и долго, умалчивая лишь важнейшие аспекты своей жизни, что, кажется, сам поверил в этот образ.       — Какого чёрта, Мирон?! — слишком едко. — Я просто не понимаю, какого чёрта?!       Я и сам не понимал. Как и она когда-то, не хотел понимать. Сидел напротив, запрокинув голову и разглядывая потолок. Так, словно бы меня отпускал самый чистый кайф. Болезненно. Отвратительно. Идеально. Так, словно бы отпускало от её присутствия в том придуманном образе. Однотонном. Однотипном. Отвратительном. Живом.       Империи больше не существовало.       Смех заставляет её отшатнутся. Смех бьётся эхом в разбитом экране её смартфона. Озлобленный. Устрашающий. Мой. Она понимает. Впервые, кажется. Теперь это будет окружать нас с ней изо дня в день. Ничего не изменится после того, как я перестану смеяться. Ничего не изменится после того, как она отведёт глаза. Ничего не изменится даже после того, как она уйдёт. Всё, что можно было изменить, она уже изменила тем отвратительно блядским утром.       А когда она ушла, устав от моего молчания и собственных слёз, я курил из новой пачки, выпуская дым под потолок.