Персик и мята.

Чимин уже полчаса пялился в экран телефона, снова и снова читая сообщение от парня. В груди засела легкая обида, потому что в голове не укладывалось, как он вообще мог так поступить в такой важный день. «Буду поздно, малыш, не жди». Злость так и кипела, пока он убирал со стола заготовки к вечеру и украшения со стен, но что поделать? У Юнги такая работа, которая требует много моральных сил, выдержки, терпения и времени.

***

Юнги ехал домой и иногда поглядывал на часы, понимая, что до конца этого дня уже не успеет. Черт бы побрал того, кто устроил фотосессию далеко за городом, куда, прошу заметить, выехал он в семь утра, а подъехал лишь к одиннадцати из-за пробок в центре города и скрытых дорог, которые от и до оказались завалены ветками. Десять моделей за десять часов работы с хвостиком высосали всю душу, а дома еще Чимин, который сожрёт и мозг. Усталость болью отзывалась в висках, неприятно растекаясь по затылку и задевая шею. Та, в свою очередь, начинала ныть из-за неудобного положения.

***

В три часа ночи он, крайне измотанный и дохлый на вид, пахнущий потом, сигаретами и машиной, зашел в квартиру, быстро разуваясь и тихо проходя в комнату. Чимин крепко спал в обнимку с его подушкой, пуская на неё слюни и вызывая улыбку на лице старшего. Он присел рядом на пол, кладя голову на свободную подушку и на пару минут прикрывая глаза. — Чимин-а, — начал он, стараясь не шелестеть бумагой, — малыш, я дома. Чимин мигом открыл глаза, сонно приподнимаясь и смотря на улыбающегося парня. — Приперся, да? Духами женскими вонять будешь, да? — Только потом, солнце, — он положил проснувшемуся Паку на колени букет гиацинтов, любимых цветов младшего. Чимин замер, смотря на цветы, а Юнги поспешил воспользоваться этой возможностью, — я знаю, что сейчас уже совсем не четырнадцатое февраля, а пятнадцатое, и что на девятнадцатое ноября ты снова подаришь мне носки с кактусами, которые в итоге будешь носить сам, но я все равно очень сильно тебя люблю и хочу всегда тебя радовать, — свои слова он заканчивает поцелуем в светлую макушку, пока Чимин молчит, что очень сильно удивляет. — Вот, — Юнги кладет рядом с его бедром бархатную коробочку, и у Чима ёкает сердце, начинает стучать громче, — это не предложение, пока что, но намёк. — Айщ, такой момент испортил, — шепчет Пак, но коробочку открывает и кусает губу, смотря на аккуратное, изысканное колечко, удобно устроившееся посередине, — блин… Старший забирает кольцо и нежно берет парня за руку, целуя тыльную сторону ладони и аккуратно надевая на безымянный ювелирное украшение. Чимин плавится, когда Юн плавно нависает сверху и целует в губы и, честно, ему даже почти плевать, что он пахнет потом, сигаретами и машиной. — И, вообще-то, это совершенно не носки с кактусами, — бормочет Чим через поцелуй и получает в губы тихий смешок, — я, вообще-то, серьезно! — Да-да, я буду очень рад получить галстук с ромашками или трусы со снежинками, — и снова смеется, за что младший, по старой привычке, тыкает его локтем в бок, — успокойся, маленький мой, успокойся. Юнги поднимается с кровати, оставляя Чимина одного, и уходит в ванную комнату, желая смыть с себя этот ужасный день. А потом… А потом он возвращается, готовый к хорошему продолжению, а Чимин крепко спит; все также обнимает и слюнявит миновскую подушку, не убирая счастливую улыбку с лица, и почти скидывает на пол букет цветов. Юн колеблется несколько секунд, а после все же уходит на кухню и ставит гиацинты в хрустальную вазу, не забыв выкинуть бумажное «оформление». Минутой спустя возвращается в комнату и забирается под одеяло, прижимаясь грудью к теплой спине младшего. Чимин, довольный, ворочается, не просыпаясь, а Юнги засыпает с мыслью, как же сильно он любит этого придурка.