Боже, храни Короля

      Морозный вечер, парящий над Леодрафтом, мягко взмахивает сизо-черными крыльями в последний раз и, наконец, завершает день, расцветая сверкающими звёздами на глади бескрайнего неба. Холодный воздух кружит в танце маленькие колючие снежинки, которые ни на секунду не останавливаются, переливаясь при свете фонаря, повисшего в руке советника. Тэхён, замерший у каменного выступа, не следит за временем, пока находится здесь, в месте, где всегда был с отцом. Сердце обливается кровью, отчего лицо, на это мимолётное мгновение гордого одиночества, превращается в совсем мальчишеское, юное, когда по щекам ползут слёзы. И отрезать язык тому, кто посмеет осудить Короля за такое.       Тэхён, на самом деле, любит оставаться наедине с собой, слушая глухие удары в груди и мёртвую тишину, залёгшую вокруг. Облачившись в тёплую шубу, он долго смотрит на глубокое чёрное озеро, стоит до тех пор, пока ноги не подкашиваются от холода, а глотать слёзы становится совсем невыносимо.       Отца не хватает. Очень сильно не хватает.       — Он пришёл? — между делом бросает Тэхён еле слышно.       — Пришёл, Ваше Величество, — Чанёль учтиво кланяется, подняв фонарь выше, чтобы видеть юного господина. — Ожидает вас в кабинете.       Тэхён кивает сам себе, в последний раз окидывая бескрайние засыпающие просторы, безмолвно трепещет губами, будто прощаясь, и уходит, поспешно до боли растирая солёные щёки. В замке он долго крутится у зеркала, греет руки в тёплой воде, пока служанка поливает их из большого ковша и боится спросить, всё ли в порядке, когда его потерянный взгляд упирается в стену. Советник сопровождает его в один из многочисленных кабинетов на одном из нижних этажей замка, где, стоя у большого окна, Короля ожидает его цепной пёс.       — Добрый вечер, Намджун, — Тэхён подходит ближе, получая в ответ низкий поклон. — Ты хотел поговорить?       — Ваше Величество, — главнокомандующий снова кланяется, пряча руки за спиной, и выжидающе смотрит на господина, который ведёт бледной рукой с перстнями вдоль стройного ряда ножей. — Этот разговор не должен занять много времени. Сегодня утром пришли вести с границ.       Король Леодрафта не отвечает, выхватывая из чехла один из клинков, с неким азартом оглаживает лезвие пальцем и оглядывается, проверяя, на месте ли большая доска со следами прежних игр. Тэхён, на самом деле, внимательно слушает своего главного воина. Даже если вместо трепетных расспросов метает нож в доску с такой силой и мастерством, что тот тут же вонзается в дерево так, будто это подтаявшее масло.       — Как обстановка?       — Печальная, — мрачно отзывается Намджун. — Пока сердце Леодрафта и близлежащие поселения в безопасности, граница страдает. Праосвен не успокоится — они прекрасно дают нам понять это. У них определённо творится что-то странное.       — С чего ты взял? — Тэхён любопытно оборачивается.       — Тактика атаки во многом отличается от той, что была раньше. От той, что была много лет назад, — Намджун, кажется, сделан из настоящей стали. — Нам неизвестно о деяниях, совершаемых на чужих землях, разве что военный переворот или свержение бывшего правителя. Вы прекрасно знаете о том, что некоторое время там правил кто-то ещё. Никто и никогда из наших людей не видел Его, а те, кому удалось, уже давно мертвы.       Тэхён нервно передёргивает плечами.       — Ты намекаешь на то, что в бойне мы убили их Короля? — он щурит синие глаза, крепко сжав в ладони ещё один клинок.       — Никак нет, — главнокомандующий мотает головой. — Я не имею права докладывать вам недостоверные вести и предположения, но ситуация обязывает. За свою жизнь я много чего увидел и много чего знаю, именно поэтому делаю вывод о том, что в Праосвене что-то происходит. Свержение правительства, переворот, заговор, волнения — что угодно, но из-за мелких нападений на наши границы это определённо касается нас, так как дальше они начнут играть по-крупному. Праосвенцы подобны вшивой пиявке, присосавшейся к Леодрафту. И наша кровь постепенно заканчивается.       На гладком лбу залегает задумчивая морщина, отчего лицо Короля вмиг становится гораздо старше.       — Понимаю, — он кивает, медленно ведя пристальным взглядом по изрезанной отметинами доске напротив. — Хочешь сказать, нужно окончательно напасть на них первыми? Застать врасплох?       Намджун непозволительно долго молчит, сомневаясь, стоит ли озвучивать свои мысли, и Тэхён его не торопит. Наконец, главнокомандующий, уважительно склонившись, заставляет Короля насторожиться коротким:       — Если позволите.       — Это нужно как следует обдумать, соберём совет, — Тэхён с силой метает нож. — А что со шпионами? По-прежнему молчат?       — По-прежнему без вести пропавшие.       — Печально, — потирая лицо пятернёй, он вздыхает и падает на резной стул, устало уронив голову на руку. — И как можно жить в неизвестности? Иногда мне хочется самостоятельно сесть на лошадь и отправиться в Праосвен лишь для того, чтобы взглянуть в лицо этому глупцу, посягнувшему на наши земли.       — Это исключено, — замечает Намджун, на что Король очевидно кивает. — Мы сделаем всё возможное, чтобы разузнать как можно больше о делах Праосвена. Ваше Величество, только прошу, подумайте над моим предложением. Думаю, другого выхода у нас нет и не будет.       Стоит ему договорить, как входная дверь кабинета приоткрывается, и в небольшую тёмную комнату заходит Чанёль вместе с Сокджином за своей спиной. Врач благодарно кивает советнику, когда тот, поклонившись, уходит на второй план, и сам низко кланяется Королю.       — В чём дело? — Тэхён мгновенно поднимается на ноги.       — Ваше Величество, я по делу, — негромко начинает врач, а застрявшая в его прозрачных глазах тревога заставляет внутренности собраться в комок. — Только что с границы привезли отшельника. Он очень сильно ранен и, кажется, у него заражение.       — Кажется?       — Нет, — Сокджин рвано выдыхает, понимая, что сглупил. — Он точно заражён. Я попытался сделать всё возможное, но, скорее всего, яд пошёл дальше. Дело не в том, что он ранен от рук праосвенцев. Этот мужчина из наших лесов. И там есть ещё, такие же, как он. Они что-то знают.       В комнате виснет напряжённое молчание, не нарушаемое даже вздохами: все трое будто перестают дышать, ожидая продолжения разговора друг от друга.       — Вот тебе и шпионы, Намджун, — его губы складываются в ухмылку, когда Король через плечо глядит на военного. — Как насчёт выловить парочку и отправить на допрос?       — Как прикажете.       — Будьте осторожны. Они способны вытворять странные вещи, — аккуратное лицо Сокджина, который определённо должен был родиться в королевской семье, озаряется напряжением.       — Насколько странные?       — Настолько, что неподвластно нам, обычным людям, — Сокджин с тревогой смотрит на Короля, уверяя, что с отшельниками действительно лучше не пересекаться. — Это может быть опасно. Будьте осторожны.       — Приказ ясен, — поймав на себе цепкий выжидающий взгляд Короля, податливо кивает Намджун и, снова склонившись, уходит прочь.       Тэхён на прощание безмолвно отворачивается от врача, возвращаясь к ряду блестящих ножей, но тот не уходит, продолжая наблюдать за своим правителем, словно между ними что-то осталось неозвученным. Немые гляделки продолжаются ровно до тех пор, пока Сокджин севшим голосом не говорит:       — Ваше Величество, игра с пантерой может плохо закончиться.       На секунду Тэхёну кажется, будто на него разом вылили ведро ледяной воды, а вдобавок ещё и хорошенько ударили по голове чем-то неимоверно тяжёлым, отчего теперь перед глазами замелькали яркие искры, а сама она предательски закружилась. Нож впервые отлетел от стены и со звоном упал на деревянный пол.       — Ты о чём? — медленно повернув голову, спрашивает он.       — Я узнал вас ещё в самый первый день, — крайне тихо продолжает Сокджин, про себя решив, что если уж лишится головы, то хотя бы прежде предостережёт мальчишку от игры с огнём. — И во все последующие, когда мы сталкивались в коридорах подземелья. Почему вы ходите к нему?       Не то чтобы Тэхён баловался, ежедневно подвергая себя и свою честь опасности, но после того случая и разговора с диким зверем, привлекающим своей непохожестью на лощёных леодрафцев, Король спускался вниз ровно три раза. И все из них он просто смотрел в дверную щель, наблюдая за одиноким праосвенцем, окончательно превратившимся в животное благодаря отросшей щетине и вороху угольных волос. Эти наблюдения напоминали ему уроки советника из детства, во время которых они вдвоём следили за дикими зверями на природе и изучали их повадки. Только сейчас ему не хотелось взять лук и запустить в хищника стрелу.       Его хотелось понять.       — Я не знаю, — также тихо отвечает Тэхён. — Я... не знаю.       Сокджин понятливо кивает, когда молчание между ними неприлично затягивается.       — Я поддержу вас в любом случае и спрячу эту тайну, Ваше Величество, — он подходит к двери, в последний раз поклонившись. — Просто знайте: если хищник не кусается сегодня, это не значит, что завтра он не откусит вам голову.       Врач уходит, оставляя Тэхёна наедине с его запредельно громкими мыслями.

⚔ ⚔ ⚔

syml — mr. sandman

      Отдалённый звон цепей разбивает вдребезги хрупкий сон, который является единственным спасением в этом месте. Закрыть глаза и забыться, утонуть в собственных мыслях и чувствах, находясь на грани реальности и мира сновидений, — что может быть лучше? Особенно в тот момент, когда живот почти прилип к позвоночнику от голода, а рука с трудом может оторваться от соломенного ложа, содрогаясь от напряжения и боли. Всё тело дико ноет от внутренней агонии, каждое движение даётся с трудом. Грязные кирпичи каменного пола жадно впиваются в истощённые бока, норовя разбудить праосвенца. Он снова слышит, снова вдыхает затхлый запах, снова с трудом ворочает сухим языком. Он снова просыпается в этом котле для того, чтобы ответить за свои грехи.       Дышит Чонгук шумно, надсадно, будто каждый вздох даётся непосильным трудом, а горло кто-то невидимый и очень вредный трёт наждачной бумагой, раздирая в клочья. Через какое-то время воздуха становится слишком мало, потому Король захватывает грудью как можно больше и тут же давится от режущей боли внутри. Где-то в груди, нет, в том же горле мечется бешеное сердце: от этого чувства содрогается всё тело. Иногда Чонгук ловит себя на мысли, что начинает буквально задыхаться здесь. Рёбра болят, ноют, дышать тяжело. Господи, как тяжело дышать…       Тщетные попытки распахнуть глаза и увидеть перед собой хоть что-нибудь не венчаются успехом. Ему бы правда стоило поесть нормальной еды, но даже жидкая каша и несчастный кусок старого хлеба из рук леодрафцев противны. Чонгук понимает, что последний раз ел полноценно только тогда, когда худощавый юноша, слишком красивый для этого места, заставил его съесть ужин. После его ухода он впервые жадно накинулся на тарелку, получив в благодарность спокойную ночь без головных болей и страха задохнуться от бессилия.       Лопатки упираются в провалившуюся колючую подстилку, а пальцы беспомощно скребутся по земле в попытке почувствовать хоть что-нибудь кроме сводящего спазма в груди. Внезапно, словно птица из клетки, с сухих, украшенных ударами надзирателя губ срывается облегченный кашель.       Мрак. Повсюду беспросветный мрак, заставляющий мозг паниковать. И непонятно, темно вокруг или в голове? Чонгук жмурится, чувствуя жгучую боль, и мелко подрагивающие реснички заставляют веки трепетать. На миг кажется, будто бы в этой непроглядной, скользкой мгле нечто касается его щеки своими ледяными пальцами. Становится щекотно, немного мерзко, когда дорожка воды стекает вниз, по скуле, оставляет за собой влажный след и исчезает на матрасе, пропитавшемся кровью, потом и слезами. Голова трещит то ли от голода, то ли от допросов, а в ушах неустанно звенит.       Он чувствует себя таким маленьким, таким беспомощным и определённо жалким, лёжа здесь, под грязным потолком, с которого тянутся холодные капли. Время вокруг застывает. Только он и три глухих стены; он и позор, сторожащий у двери. Чонгук лежит здесь, на выпачканной подстилке, с ноющими костями и онемевшими губами, которые он вечно лижет сухим языком, будто слепой щенок. В голову уже давно пришло понимание масштабности собственного поражения, и Король вправду чувствует себя сопливой собачонкой, которой остаётся только облизывать кровавые губы и скулить от досады.       Чонгук жалеет, что слишком слаб, чтобы разбить себе голову самостоятельно.       Мягко и медленно он открывает глаза, словно одно, даже столь маленькое движение может причинить боль. На кончиках длинных ресниц-стрел виснут блестящие капельки, но Чонгук смахивает их, ещё раз сжимая веки. Разжимает — перед глазами всё тот же осточертевший потолок. Он словно нависает сверху, давит своей чернотой и пустотой: лишь толстые глухие стены помогают ему не рухнуть на пленника. Праосвенец заносит над головой руку, что так дико ноет где-то в плече. Тонкие, местами изрезанные засохшей кровью пальцы, машут ему откуда-то издалека, заставляя легко прищурить и без того узкие глаза-полумесяцы.       Видит. Уже хорошо.       Болит. Значит, живой.       В груди всё ещё ноет, сердце постепенно замедляет бег, но перед глазами продолжают мелькать чёрные точки, крутясь в бешеном танце и заставляя горло сжиматься от желания выблевать дикое отвращение к самому себе. Сквозь головную боль и полный мрак, он частично понимает, что происходит вокруг; слышит, как у клетки возится врач, гремя ключами и шаркая своими большими сандалями. Чонгук безжалостно прикусывает зубами разбитую губу, цепляется дрожащими пальцами за цепь и садится. Лекарь, представившийся Сокджином, закрывает дверцу камеры, спокойно проходит внутрь, уместив два ведра с чистой водой поблизости, и присаживается рядом с пленником.       Чонгук трясёт мутной головой. Сначала он вправду хотел прирезать мужчину, окончательно одичав, но вовремя остановился. Наверное, побоялся сдохнуть от заразы в руке. А может не сделал этого потому, что врач очень сильно напоминал ему оставшегося в Праосвене Чимина.       — Как самочувствие? — интересуется Сокджин, прохладной ладонью трогая горячий лоб. Чонгук молчит, неопределённо мотнув головой, на что врач понятливо кивает, научившись понимать праосвенца без слов. Он осторожно касается впалых щёк, обросших щетиной, и лёгким движением заставляет пленника посмотреть в глаза. — Мне нужно вас помыть. Вставайте.       Король жмурится, шумно выдохнув и поёжившись от внутренней дрожи, мучающей его изо дня в день. Врач ведёт длинными чистыми пальцами по шее, тормозит на пульсирующей вене, долго перебирая губами цифры, после встаёт с подстилки и помогает ему подняться. Он позорно горбится на дрожащих ногах, всхлипывая, опирается на мужчину, что ведёт его к стене, бережно придерживая за обе руки. Чонгук сжимается от мерзкого чувства в животе, будто его вот-вот вырвет, хрипло кашляет, смаргивая мучительные слёзы, и радуется где-то в отголосках сознания, что Сокджин смотрит на него совсем без осуждения, отвращения и ненависти.       — Не спешите, — приговаривает он, поставив ведро с водой рядом, пока Чонгук ослабшими руками стягивает с себя грязную одежду и кидает её на пол.       Он вымученно выдыхает, уперевшись голой спиной о стену. Ранее смуглая мускулистая грудь побледнела и сейчас выглядела так, будто вот-вот лопнет от очередного вздоха. Чонгук обессиленно сжимает кулаки, буравя мрачным взглядом пол, когда Сокджин берёт в руки чистую тряпку, плещет её в тёплой воде и выжимает. Отросшие спутанные волосы спадают на почерневшее лицо, и праосвенец прислоняется затылком о стену, пока врач быстрыми, но мягкими движениями омывает его ослабшее тело. Он чувствует себя настолько разбитым и опустошённым, преданным и раздавленным в эту самую секунду, что не остаётся сил даже думать.       Но он должен встать на ноги. Завтра или через месяц — он ни за что не позволит себе сгнить в этой камере.       Капли жадно ползут по ключицам, ласково очерчивают грудь, тянутся ниже и ниже, а вместе с ними приходит некое облегчение: становится не так противно, потому что теперь он хотя бы чистый. Чонгук послушно поднимает руки вверх, позволяя мужчине растереть мыльную воду по бесцветной коже, вдыхает терпкий аромат, от которого голова кружится ещё сильнее. Сокджин бережно снимает бинт, очерчивая кончиками пальцев затянувшуюся рану, слегка надавливает, задумчиво перебирая в голове варианты диагнозов, но в итоге делает вывод, что ранение почти зажило.       Перед глазами мелькают тысячи вспышек, когда приходится развернуться и упереться лбом в мокрые кирпичи. Сокджин осторожно ведёт по коже, обводит каждый синяк и ссадину от побоев надзирателей, выжимает чистую воду прямо на широкие плечи, вздымающиеся от редких вздохов. Чонгук жмурится, до боли прикусив губу, редко и мелко вздыхает сквозь сжатые зубы, каждой клеточкой ощущая, насколько он одинок. Врач увлечён своей работой, бережно оглаживая бёдра прохладной тряпкой, а Чонгуку отчего-то хочется сгореть на месте от этой доброты, заботливости и понимания, которые дарит ему леодрафец.       — Закройте глаза, — еле слышно звучит из-за спины, и Чонгук послушно опускает веки.       Сокджин кидает мочалку в воду, отставляет ведро в сторону и берёт второе, принимаясь поливать волосы пленника. Чонгук мелко дрожит, обхватив себя руками, передёргивает плечами от тёплой воды и задерживает дыхание. Всё вокруг уже не кажется таким призрачным, бесцветным и обтянутым дымкой полуобморочного состояния. Дикое желание подняться на ноги просыпается в груди, но не спешит воодушевлять: он действительно слишком слаб. Он скучает по прежней жизни, так сильно, что чувствует, как с каждым днём всё больше и больше теряет голову, сходя с ума.       Пока врач аккуратно обмакивает каждый сантиметр податливого тела жёстким полотенцем, Чонгук поворачивается к нему лицом, несмело поднимая мутные глаза выше. Ему нравится чувствовать эту близость, нравится находиться рядом с кем-то, кто относится к нему иначе, нежели надзиратели, избивающие до потери сознания, пажи, подъедающие пайки пленных, — да все в этом чёртовом замке, золотой клетке с прогнившей сердцевиной внутри. Сокджин бережно зачёсывает спадающие на лицо волосы назад, сушит их полотенцем, а сам задерживает взгляд на чёрных глазах, внимательно смотрящих на него. Чонгук красивый. Дикий зверь, способный зубами перегрызть глотку любому.       Заботливо очертив каждый мускул, всё ещё виднеющийся на натренированном теле, Сокджин ведёт вдоль ряда шрамов, подаренных праосвенцу в боях, сосредоточенно останавливается на ранении в руке и в итоге совсем неосторожно задевает большой синяк на бедре, от которого Чонгук несдержанно всхлипывает, тут же прикусив язык.       — Извините, — Сокджин машинально поднимает глаза вверх, оценивая реакцию.       Чонгука как током прошибает, отчего дикий зверь в груди распахивает заспанные веки. Он чувствует, как мысленно скользит в пропасть моральных устоев и тянется к врачу. Сокджин удивлённо вскидывает подбородок, когда дрожащие ладони берут его за локти, ползут по плечам и в итоге осторожно ложатся на шею. Чонгук обводит пальцами острую линию челюсти, наспех притягивая к себе мужчину, и неосторожно прижимается губами к его. Всё происходит столь быстро, что оба с опозданием осознают, какую черту пересекли.       Сокджин, опешив, роняет полотенце, замерев с дрожащими руками навесу, и не может думать ни о чём, кроме лёгкого привкуса крови израненных губ. Чонгук, словно осознав, что произошло, поспешно отрывается, тяжело дыша и прикрыв глаза. Его трясёт от внезапно накативших чувств, он ненавидит себя за содеянное, он ненавидит и винит во всём только себя. Хотя терять ему уже нечего: самое дорогое — империю, которую обещал хранить и защищать после погибшего отца, он уже упустил.       Они долго стоят друг напротив друга, не шевелясь и не дыша ровно до тех пор, пока не гремит захлопнувшаяся дверь, где минутой ранее замер Король Леодрафта.

⚔ ⚔ ⚔

hildur guðnadóttir — bathroom dance

      Подняв вверх руку с длинными тонкими пальцами, он медленно перебирает ими, с упоением разглядывая блестящие перстни, которые Чонгук так никогда и не позволил себе надеть. Фиалковые, янтарные, рубиновые, они томились на дне отцовского сундука вместе с наследством семьи Чон, истинными правителями праздной земли Праосвен. Юнги никогда не понимал, почему друг ведёт себя так, будто под ним не королевский трон, в руках не мощная власть, а тряпка и швабра, которыми драят конюшни. Чонгук за всё время правления ни разу не позволил себе осквернить священный трон, ни разу не позволил даже взглянуть на него нечистым взглядом. Юнги не такой.       За троном, выпрямив спину и устремив взгляд в пустоту, стоит послушный сторожевой пёс, высокий Ли Юнмён в блестящей робе, усеянной маленькими железными колечками. Юнги подпирает щеку рукой, пестрящей чужими осквернёнными перстнями, зевает, мазнув скучающим взглядом по своим подданным.       Чёрный замок Праосвена превратился в настоящий цирк: новый Король приказал одеть служанок в дряхлые награбленые платья, пажей — в расшитые камзолы, грязные и почерневшие от старости, а вишней на торте стали звериные маски. Каждый актёр Его театра носил на себе лисью, медвежью или волчью морды, скрывая за ними свои лица. Главный зритель сидел на троне, развлекаясь и отдавая распоряжения Юнмёну. Такая жизнь была ему по вкусу.       — Ударь его, — лениво вырывается сквозь плотно сжатые губы, которых осторожно касается бокал с пряным вином.       Служанка нервно дёргается, повернув заячью морду на Короля, знает, что за непослушание на спине останется новое напоминание в виде кровавых полос. Она подходит к пажу, разыгрывая очередную глупую сценку перед неугомонным мальчишкой на троне, и из всех сил толкает его в грудь, отчего парень напротив громко охает и отшатывается. Девушка уходит, шурша подолом юбки, паж театрально воет просто от того, что боится получить от разгневавшегося правителя. Весь этот дешёвый пафос, неудавшаяся пародия и откровенное издевательство доводят Чимина до исступления, и он откровенно задыхается под маской. Ослиная морда, насильно натянутая на его голову, тесная и душная, от неё чешется кожа и потеет голова. Чимину плохо. Настолько, что стоять на ногах незаметно помогает Лола, не ставшая исключением для новой власти.       — Скоро закончится, — шепчет она, нервно поправляя лисью морду, и осторожно гладит младшего по спине, чувствуя неумолимую дрожь. — Потерпи.       По ушам бьёт стук барабанов, а глаза приходится отводить в сторону от развернувшейся оргии. Чимин просто не в силах смотреть на кружащихся в танцах полуголых девиц, на довольных военных, которые не перестают свистесть и лапать чёрными руками оголённые молочные бока. От вакханалии рябит в глазах, но он всё равно танцует, мнётся на месте, потому что иначе тут же получит розгами по спине. У стен перешёптываются воины армии Праосвена, жадно поедают пошлыми взглядами целующиеся парочки и готовятся наказать тех, кто не слушает своего правителя. На глазах Чимина одну девчонку уводят в сторону, ставят на колени, а что происходит дальше — он знать не хочет. Голова кружится в бешеном подобии танца, язык сохнет от рвотных позывов, а удержаться на ногах помогает лишь заботливая рука Лолы.       — Следующая часть, — медленно и громко произносит Юнмён. — Выходи, — шевелит одними губами, но Чимин, содрогнувшись, и без того знает, что это обращено к нему.       Он чувствует, как в последний раз женская рука гладит его спину и отпускает, а сам на негнущихся ногах подходит к знакомому пажу в волчьей маске. Они не понимают, что делают, когда по приказу Короля приближаются друг к другу всё ближе и ближе. Чимина тошнит, он не верит в то, что это взаправду. Чужие грубые руки рвут пуговицы шёлковой рубахи, хватают за морду и заставляют смотреть прямо перед собой, не отводя пустых глазниц прочь.       — Нежнее, — просит Юнги. — Иначе тобой займусь я и собственноручно пришью эту морду к твоей роже. Ты знаешь, я и не на такое способен, — приказывает он грубому пажу, для которого Чимин послужит игрушкой на сегодняшний вечер.       Младший крупно вздрагивает, когда волк обхватывает его за талию и начинает кружить в танце. Праосвенцы совсем не умеют танцевать и даже никогда не слышали красивой игры музыкальных инструментов; только толстокожие барабаны и резные дудки на разный манер. Осёл и волк быстро передвигаются по залу маленькими кружками меж полуголых парочек, смотрят друг на друга из бездонных дыр вместо глаз и читают каждый про себя: играй, и тогда всё закончится. Таковы правила Юнги, нового правителя Праосвена, а имя Чон Чонгука нельзя вспоминать даже перед сном в самом чёрном углу комнаты, нашёптывая и моля, чтобы тот всё-таки оказался жив. Слуги, похожие на пешки на большой шахматной доске, вдруг коченеют прямо на своих местах, когда в зал входит старик. А затем зверинец, будто по команде, кланяется.       Девицы запахивают обнажённые тела, прячутся, руками вытирая мерзкий привкус насильных поцелуев, а Юнги молча поднимается с трона, пошатнувшись, и пьяно кривит горькие губы.       — Добрый вечер, папа, — он разводит руки в стороны, делая книксен. — Проходи. Мы только закончили генеральную репетицию, — и снова бухается вниз, придавив телом чёрную мантию с гербом Праосвена на спине.       Мин-старший обводит бесцветным взглядом слуг, опираясь на своего помощника, ведь сам ходит с трудом — ноги не ходят, а левый глаз почти не видит, отчего взгляд стал совсем белёсым и мутным. Его тонкие сухие губы подрагивают от гнева: он не представлял, что его сын способен сотворить такое ради своей безбашенной прихоти. Старик толкает помощника локтем, и они вдвоём медленно шествуют вдоль погружённого в пламенный свет зала, отчего слуги отступают в разные стороны и замирают у стен, там, где их лица будет не видно. Чимин стыдливо запахивает рубаху, оказавшись рядом с Лолой, а его острые бока всё ещё жжёт от грубых прикосновений чужих рук.       Юнги запрокидывает голову, когда отец поднимается по ступенькам и оказывается рядом с ним, а в следующий момент привстаёт: старик прилюдно хватает его за шею, больно сжимая, и со всей силы толкает вперёд. Его голова кружится от вина, и он тут же падает на пол и скатывается вниз по ступенькам, теряя рубиновую корону, что катится прочь.       — Спектакль окончен. Все свободны, — гремит хриплый голос старика, и слуги мгновенно разбегаются кто куда.       Юнги беспечен. Он хохочет, перевернувшись на спину, и раскидывает руки в стороны, устремив взгляд в высокий потолок, устремляющийся в бесконечную высь. Перед глазами начинают плясать винные круги, а сам Король прижимает каждый перстень к губам, жадно целуя, и вдруг снова взрывается диким смехом. Отец командует Юнмёну исчезнуть, помощнику — крепко-накрепко запереть двери и вернуться позже. Он берёт свою острую кривую трость, подходит ближе и с отвращением глядит на сына. Тот задыхается, разорвав запутавшийся на шее бант, и с облегчением запрокидывает голову, шумно выдыхая, будто только что смеялся над чертовски смешной шуткой.       — Ты так низко пал, — качает головой старик, но Юнги его не слышит.       Не хочет слышать.       Первый удар приходится по животу, отчего он радостно вскрикивает, словно ждал этого долгое время. Следующий, безжалостный и размашистый, падает на спину, когда Юнги всё же пытается увернуться. С губ срываются первые стоны, сдавленные смешки, рот режет адская улыбка, но Мин-старший не тормозит, продолжая размахивать тростью и со всей силы безжалостно бить собственного сына. Жгучая ярость слепит его глаза, разочарование душит где-то в глотке, а сердце, старое сердце давно ничего не чувствует. Первые капельки крови выступают на спине, прямо под чёрной мантией Священной Пантеры. Юнги беспомощно тычется носом в сложенные руки, не двигается, вздрагивая от смеха и обжигающих ударов.       Он и сам чувствует, как давно разбился, как треснул корпус его корaбля, наполняясь мутной водой. Юнги не дурак, он просто устал от всего, ему тошно существовать. Он старается залить своё горе рубиновым вином, потопить в себе любые чувства, чтобы в зародыше задушить желание сдохнуть: корона только-только получена, и плевать, что Чонгук, его бывший друг и товарищ, стоявший грудью за свою семью, за семью Мин, пропал на чужой земле по его вине. Юнги слишком тошно, чтобы взять на себя империю, он слишком труслив и никчёмен для такого, но пути назад нет. Он не может не согласиться с отцом, когда тот, украшая спину безжалостными ударами кривой трости, приговаривает, насколько жалок его сын. У него есть всё.       И в то же время ничего.       — Ты солгал собственному народу ради того, чтобы прилюдно сношать наших людей?!       Юнги виснет безвольной куклой, смотря куда-то в пустоту, когда его встряхивают над землей. Вместо ответа он снова прыскает со смеху, за что получает следующий удар в виде жгучей пощёчины, прилетевший неожиданно, и хватается за ужаленную щёку.       — С чего ты взял, что я лгу? — он ненароком облизывает треснувшую губу. — Он правда умер.       — Такие, как он, не уходят так просто, — цедит отец остервенело, будто пытаясь вытряхнуть из него всю грязь и трусость. — Ты бросил его, но это не значит, что сейчас его нет в живых. В семье Чон никто не уходит так глупо. Мне ли не знать.       Юнги всё же всхлипывает, когда мужчина отпускает его, и валится на пол, свернувшись в клубок на большой мантии, напоминающей гигантское крыло диковинной птицы. Старик выпрямляется, тяжело дыша, трясущимися руками сжимает трость и шаркает в сторону дверей.       — Ты нарушаешь Священный Кодекс. Прекрати устраивать вакханалии, возьми себя в руки и доведи дело до конца, — приговаривает он и осторожной поступью подходит к дверям. — Иначе я не пожалею тебя, собственноручно отрежу голову. Поверь, я способен и не на такое.

kaleo — vor í Vaglaskógi

      Грохот закрывшейся двери приносит некоторое облегчение, и Юнги, жмуря мокрые от слёз веки, печально улыбается пустоте. Агония и боль тут же плотным рядом обступают его со всех сторон, перед глазами маячит укатившаяся блестящая корона, которую он наконец заполучил. В опустевший зал забегает Юнмён, метнувшись к своему правителю, и бережно усаживает его, рукавом робы вытирая окровавленные губы. Как самый послушный пёс, он не задаёт лишних вопросов, поднимает за руки, подставляя сильное плечо, и без слов несёт своего падшего Короля в пустые холодные покои. Юнги рад, что за ним есть такой человек, способный сохранить все его тайны и секреты даже под угрозой смерти.       Юнмён осторожно укладывает хрупкое тело господина на холодную постель, шёпотом интересуясь:       — Врача?       Тот медленно распахивает слипшиеся веки, взглядом пытаясь поймать обеспокоенное лицо напротив, и отрицательно мотает головой, отпуская чужие трепетные пальцы. Военный уходит, тихо прикрыв за собой дверь, а Юнги оглушает неожиданная тишина как снаружи, так и внутри. В ушах всё ещё гремят барабаны и собственный сумасшедший смех; перед глазами мелькает золотая корона, и он невольно переживает, позаботится ли об этом Юнмён.       Отец очень хочет, чтобы Юнги стал примерным Королём, властным, способным своей армией уничтожить всех, кто встанет на пути Праосвена. Поэтому ему нужно бороться: он ведь всегда делал то, что велит отец. Приоткрыв припухшие губы, Мин громко всхлипывает, окончательно и бесповоротно чувствуя себя падшим. В пьяной голове некстати всплывают воспоминания, заставляющие свернуться в клубок, появляется желание запеть. Еле слышно, почти беззвучно и хрипя, Юнги поёт на языке, который с детства люто ненавидел. Одно из правил кодекса гласило: три брата должны знать языки врагов своих. Слова даются с трудом из-за боли, стальными жгутами стянувшей где-то под рёбрами, а глаза медленно закрываются в такт знакомым строкам.

kvöldið er okkar og vor um Vaglaskóg, við skulum tjalda í grænum berjamó. leiddu mig vinur í lundinn frá í gær, lindin þar niðar og birkihríslan grær.

      В мраке сомкнутых век мелькают картинки из детства, когда Юнги, Чонгук и Чимин, поднявшись рано утром, сбегали из замка и весь день проводили у реки, куда родители запрещали ходить. Они наперебой смеялись, кричали, когда теряли друг друга меж изумрудных елей в поисках свежих ягод. Чонгук всегда хвастался своим английским, Чимин читал стихи на латыни, а Юнги пел. Он жутко стеснялся этого, потому что младший, расширив большие глаза, каждый раз с упоением слушал его и хвалил, ярко улыбаясь своей красивой улыбкой. Наевшись ягод досыта, так, что языки становились фиолетовыми, мальчишки бежали к реке, мочили ноги, скинув грязные рубахи, и подставляли лица под лучи золотого летнего солнца.       Воспоминания кружат голову, сменяясь глубокими водами, сказочным лесом, чувством свободы, дружбы и Чимином. Такой красивый Чимин, солнечный, яркий, непохожий на других; с россыпью веснушек на худых плечах, с трепетом карих глаз. Он улыбается солнцу в призрачном видении, и, Господи, как же Юнги это нравится.