Боже, храни Короля

daniel pemberton — journey to the caves

      Чонгук совершенно не понимает, что происходит вокруг, когда лошадь продолжает нести его вперёд, а все праосвенцы неожиданно остаются позади подобно злым волкам, которые не будут тратить время, чтобы поймать вторую жертву — первая слишком заманчива и беззащитна сейчас. Он тут же, задыхаясь от страха, остервенело хлещет коня поводьями и слегка привстаёт, когда животное послушно разворачивается, дико ржа, и несётся назад, прямо в руки к врагам. Сердце в груди сходит с ума от осознания: он просто-напросто может не успеть; всё вокруг происходит настолько быстро, сумбурно, что времени думать о поступках — правильные они или нет — у бывшего Короля Праосвена совсем нет. Он видит, как праосвенцы перешептываются, тычут пальцами в Тэхёна, растянувшегося на земле в длинном плаще. Его лицо, бледное, с ссадинами от веток и листьев, с закрытыми глазами и подрагивающими веками обращено к небу.       — Эй, — Чонгук воинственно вскидывает серебряный меч, пару раз взмахнув им над головой, привлекая к себе внимание, — пошли отсюда, сейчас же!       — Смотри, па, он сам к нам вернулся, — пищит девчонка и ловко наводит стрелу на Чонгука.       Но ему почему-то не страшно за себя. Ему как будто всё равно.       В тот самый момент, когда Чонгук готов ринуться в бой и почувствовать, как десятки стрел и лезвий протыкают его насквозь, а Тэхён, боящийся пошевелиться, слушает лишь родной голос, происходит что-то непонятное. Чужие лошади начинают хрипло ржать, брыкаться и прыгать по кругу, разгоняя мощными ногами остальных праосвенцев. Животные остервенело воют, будто их настигла дикая агония или лихорадка, пытаются скинуть со своих спин людей, а откуда ни возьмись появляется несколько больших воронов, враждебно накидываясь на обидчиков. Чонгук смотрит на происходящее, боясь в любую секунду быть сброшенным, но его лошадь спокойна как никогда, поэтому он, решив не медлить, наспех убирает меч и срывается с места.       Он с ужасом думает, что Тэхён упал слишком неудачно, но после замечает, как тот ползёт по земле из последних сил, своими обезумевшими глазами смотрит на озверевших лошадей и птиц и пытается на помощь позвать. Чонгук реагирует быстро: замедляется, рывком хватает протянутую руку, тянет на себя, и в следующее мгновение Тэхён оказывается позади него. Он испуганно вжимается в чужое тело, крепко-накрепко прижавшись грудью к широкой спине; cквозь бешеный стук пульса в ушах он отдалённо слышит, как погоня возобновляется с новой силой: по вершинам оврага скачут новые всадники в чёрных плащах, пришедшие на помощь своим собратьям.       Тэхёну дико хочется плакать, стоит слегка обернуться и выглянуть из-под большого капюшона — несколько десятков стрел направлено им вслед. Ледяной ветер забирается под плащ, развевает широкие чёрные полы, но Король сильнее жмётся к праосвенцу не от холода: надеется до последнего, что тот вправду спасёт его. Когда обоим кажется, что пути дальше нет, глаза слепит осознание безвыходности, а пятки щекочут страх и ужас, прыткая лошадь перепрыгивает через большую яму и исчезает прямо в воздухе будто по щелчку пальцев. Праосвенцы мгновенно тормозят, останавливаются на том месте, где исчезли беглецы, и удивлённо осматриваются.       Вороной конь быстро скачет по сухой траве дальше, а Тэхён несмело оборачивается и тут же замирает, понимая, что за ними уже давно никто не скачет.       — Эй! Они отстали! Их нет!       Чонгук машинально оборачивается, столкнувшись с испуганными синими глазами, и осознаёт, что хвоста и вправду нет. Только после этого его лошадь слегка замедляется, однако продолжает целенаправленно нестись трусцой в неизвестном направлении.       — Она... она не слушается, — Чонгук дёргает поводья на себя, но те будто превращаются в бесполезное украшение, утратив своё предназначение. — Куда мы едем?!       — Не знаю, — осторожно выглянув из-за плеча праосвенца, Тэхён смотрит по сторонам и молчит ровно до тех пор, пока лошадь не привозит их к небольшой хижине с высокой трубой, откуда клубится пушистый дым. Король чувствует, как праосвенец напрягается всем телом, ведь он по-прежнему обнимает его; чувствует, как тот распрямляет спину, в любой момент готовый схватиться за меч. — Я не знаю, что это за место. Чертовщина.       — Чертовщина обычно случается в другом месте, — раздаётся чей-то голос поблизости, и Тэхён оборачивается, скинув с головы капюшон. Никого. — Левее. Ещё немного. И ещё. Здравствуйте!       Оба мгновенно удивлённо смотрят на неизвестного в длинном плаще с росписью жёлто-красных клякс — будто сама осень расписала его одежду яркими красками. Юноша осторожно снимает капюшон, встряхнув рубиновыми волосами, из которых сыпятся сухие ветки и трава, словно он долгое время возился в кустах или среди деревьев. Ему от силы лет двадцать: рослый, худощавый, в одежде, сшитой из льна, листьев и старых тряпок, плетёных сандалях и с широкой улыбкой от уха до уха. А глаза — колдовские, дьявольские, изумрудно-зелёные. Отец предупреждал Тэхёна, что с такими рождаются только те, кто своими руками способны сжигать целые деревни, гнуть сталь и топить флотилии. Дети природы. Отшельники.       — Ты кто?       — Тот, благодаря кому вы живы, — незнакомец кладёт на лавку корзину, полную листьев и веток, отряхивает грязные ладони и улыбается, завидев несколько собак, несущихся к хозяину. — Могли бы быть повежливее!       Чонгук и Тэхён переглядываются, недоверчиво косясь в сторону отшельника, а затем одновременно вскрикивают от неожиданности, когда лошадь под ними встаёт на дыбы, встряхивает передними копытами, и оба летят на землю. Тэхён жалко всхлипывает, когда оказывается прижат тяжёлым телом сверху, а незнакомец, скрестив руки на груди, довольно усмехается и поглаживает по морде подошедшего к нему коня, благодарно подкармливая морковью.       — Как ты... как ты это делаешь? — Чонгук садится на пятую точку, удивлённо хватая ртом воздух, а Тэхён впервые видит его таким: наивным, простым и по-настоящему заинтересованным.       — Что именно? — незнакомец оборачивается через плечо, за поводья дёргая лошадь в сторону небольшой конюшни, а собаки, весело резвясь, машут хвостами и наперегонки несутся к дому. — Почти все дети природы умеют это делать. Если Короли, которые не видят дальше своих носов, не рассказывают об этом народу, вам двоим ещё многому предстоит удивиться.       Тэхён, растянувшийся на земле, поднимается и протягивает руку Чонгуку, чтобы тот встал, но он игнорирует его, вскакивая и порывисто направляясь за странным юношей из леса. Леодрафец еле успевает нагнать знакомого и схватить за плащ прежде, чем праосвенец вцепился бы в чужое одеяние. Да и вряд ли собаки, ныне оскалившиеся, позволили бы сделать это; ещё и большие вороны, кажется, те самые, что напали на мародеров в лесу, кружат наверху и присаживаются на соломенную крышу.       — Что ты собираешься делать? — Чонгук щурит глаза, наблюдая за незнакомцем, который бережно снимает с лошади оголовье и кидает на траву.       — Молча предлагаю вам остаться здесь на ночлег, потому что сегодня ночью несколько групп чужеземцев вторглись на земли Леодрафта. Сейчас в лесах неспокойно, — он заботливо ставит большое ведро с чистой водой перед животным, а Тэхён чувствует, как внутри что-то тревожно вздрагивает.       Он даже на мгновение делает шаг назад, желая порывисто сорваться с места и понестись назад в замок, чтобы как можно скорее предупредить об этом остальных, но вряд ли лошадь будет его слушаться: он не умеет управлять животными, как это делают дети природы. Да и бежать туда сейчас — настоящий абсурд, его прирежут за считанные секунды. Тэхён нервно кусает губы и шуршит травой, когда неосознанно начинает пятиться назад, но Чонгук, подобно ловкому зверю, грубо хватает его за запястье и заставляет встать рядом с собой.       — Дело ваше, — тот жмёт плечами, весело подмигнув зелёными глазами. — Мне понадобилось приложить усилия, чтобы помочь вам удрать, — схватив ленту, повисшую на балке, он легко вяжет её на голове, убирая со лба рубиновые волосы. — Поэтому будьте благодарны, пожалуйста. Я вам, вообще-то, ночлег предлагаю, а не на плаху лечь.       Он деловито обходит гостей, заходит на крыльцо и приоткрывает скрипучую дверь в свой небольшой дом, откуда за версту веет уютом. Чонгук пристально следит за дверью, что медленно закрывается за хозяином, а затем оборачивается и смотрит на Тэхёна, побледневшего и растерянного.       — Странный тип, — хмыкает он, развязывая шнурки на плаще.       — Ты собираешься остаться?       — Почему нет? — Чонгук жмёт плечами. — Он спас нас, и вряд ли сделал это ради того, чтобы убить или съесть. Пойдём; посмотрим, что за койку он нам предложит, — и тащит Тэхёна, как послушного щенка, следом за собой.       — Очень рад, что вы остались! Мне иногда бывает так скучно, что приходится искать путников, которые повеселят меня, — незнакомец ставит на огонь большой котёл, и дрова под ним мгновенно вспыхивают так, что чугунок скрывается в языках пламени. — Меня зовут Хосок. Рад встрече.       Дом у Хосока небольшой, но уютный и тёплый: одна большая кровать в углу, стол, маленькая кухня и огромное количество сухих веток, прутьев, листьев, камушков, древесины и свисающих с потолка диковинных украшений, сплетённых будто из маленьких кристалликов. Жилище напоминает Тэхёну светлую опушку в чёрном лесу, и пахнет здесь действительно лесом. Гости несмело снимают свои плащи, оставляют у входа и продолжают оглядываться по сторонам, а Хосок добродушно улыбается.       — Хватит бояться! Если ваши родители пугали вас этим мерзким словом, это не значит, что мы плохие люди! — под «‎мерзким»‎ он явно подразумевает «‎отшельник», и Тэхёну отчего-то становится стыдно, что в своей голове это звучит именно так. — Садитесь. Сейчас я вас накормлю, а потом покажу место для ночлега. Только поговорите со мной, ладно?       — Мы будем спать не здесь? — Чонгук невольно зевает, неуклюже усевшись на табурет, хотя за окном небо уже начинает светлеть.       — От ваших ответов зависит, отпущу я вас вообще или нет, — усмехнувшись, Хосок достаёт с полки две плошки.       — Ответов? — переспрашивает Тэхён.       — Ага, — усевшись напротив гостей и подперев щёки руками, отшельник мигает зелёными глазами, наполненными азартом, и предвкушающе улыбается, потому что наконец-то в его мышеловку попала мышь, и даже не одна. — Я загадываю вам загадки, а вы отвечаете. Ответите правильно на всё — покажу вам волшебное место и разрешу остаться там на столько, на сколько захотите. Провалитесь — не уйдёте отсюда никогда. Идёт?       — Что за чёртовы игры? — праосвенец смеётся.       — Конечно идёт, у вас нет выбора, — Хосок по-доброму смеётся, игнорируя вопрос, а скрипучая дверь громко захлопывается; два больших пса ложатся рядом с ней и поглядывают в сторону гостей. — Да ты ешь-ешь, мальчик, — обращается к Тэхёну, что упрямо прячет глаза за колючей чёлкой, — не бойся меня. Мне просто хочется поиграть. Такие вот мы, отшельники.       Молчание прилично затягивается, пока Хосок заваривает травяной чай и медленно разливает по чашкам. Беглецы молча переглядываются, Чонгук готов схватиться за меч в любой момент и прирезать этого сумасшедшего, но последствия слишком непредсказуемы. Когда дитя природы ставит чайник на стол и отпивает немного отвара, игра начинается.       — Ответьте мне, что увеличивается, чем больше исчезает?       Чонгук разом напрягается, сглотнув, водит растерянным взглядом по столешнице и буквально слышит, как тикают старые часы, давно потерявшие счёт времени. Тэхёна вопрос вводит в полнейший ступор, поэтому он лишь удивлённо смотрит на лукавое лицо незнакомца.       — Дыра, — заявляет Чонгук, будто он сам придумал эту загадку и просто выждал немного, чтобы дать правильный ответ, который раззадоривает Хосока ещё больше.       — Верно! — тот хлопает в ладоши. — Где можно увидеть своё отражение, которое нельзя разбить?       — Вода, — вдруг быстро парирует праосвенец. — Дальше.       — Правильно, — удивлённо вздыхает Хосок и поглядывает на Тэхёна, но ничего не говорит. — Когда дверь — не дверь?       — Когда она открыта, — в воздухе буквально пахнет напряжением, что растет за этим столом с каждой минутой всё больше и больше. Хосок смеётся, прикрывая рот ладонью, хватается за живот и выглядит как самый счастливый человек. Вот такие игрушки и вправду способны развеселить его? — Дальше.       — Ого! Единицы доходят до последнего вопроса, — он снова хлопает в ладоши. — Я так рад! Если ты угадаешь, я подарю вам самые лучшие фрукты! — его глаза загораются диким пламенем, а рот растягивается в неестественно широкой улыбке. — А если нет, то все предыдущие ответы сгорают, — внезапно травинка, торчащая из горлышка чайника, вспыхивает огнём. — Что есть у каждого, но никто не может это потерять?       Именно в эту секунду Чонгук понимает, что не знает. Он не имеет ни малейшего понятия, что это такое, поэтому его напряжённое и самоуверенное лицо мгновенно окрашивается оттенками холодной растерянности и отчуждения. Он поднимает чёрные глаза на Тэхёна, слегка приоткрыв губы, но тот, кажется, тоже не знает.       — Ум?.. — неуверенно спрашивает Чонгук.       Улыбка сползает с его лица.       — Увы, как жаль, — теперь Хосок выглядит чертовски разочарованным. — Ты хорошо повеселил меня, но недостаточно. К сожалению, мне придётся оставить вас здесь навсегда.       — Стой! — когда собаки встают на дыбы, одичав за считанные секунды, Тэхён говорит громче обычного. — Я знаю ответ. Это тень.       Всё останавливается. Губы Хосока снова неестественно растягиваются, а послушные псы отступают назад. Чонгук ловит себя на том, что облегчённо выдыхает, ведь он совершенно не знает, чем всё это может закончиться. После увиденного за сегодня он вообще не уверен в том, что происходит вокруг него. Реально ли это? Или это сон? Или те праосвенцы всё-таки убили их там, на дне чёрного оврага, оставив два бездыханных тела на обед диким животным?       — Правильно, мальчик! — Хосок хлопает в ладоши. — Спасибо, что подняли настроение! Теперь должок за мной. Ешьте, а после этого следуйте за мной.

⚔ ⚔ ⚔

      Отшельник не обманул.       Место, в которое он приводит беглецов, заставляет обоих на несколько секунд задержать дыхание. Здесь совсем не холодно, спокойно и тихо; оно похоже нa большую пещеру, скрытую от человеческих глаз настоящим волшебством — не иначе. Острые камни блестят при свете факелов, а в конце длинного туннеля открывается вид на кристально чистый пруд, у которого расстелены пушистые меха. Тэхён удивлённо вздыхает, останавливаясь и обводя взглядом потолок каменных сводов, где будто холодные звёзды сияют.       — Здесь вы можете остаться на столько, на сколько захотите, — Хосок любовно поправляет большие шкуры, раскинутые на каменном берегу. — Чувствуйте себя как дома.       Хосок уходит, весело напевая песню на неизвестном языке, а две послушных собаки резво скачут следом за ним, и все трое исчезают в длинном туннеле, оставляя беглецов наедине. Тэхён непроизвольно зевает, усевшись на толстые мягкие шкуры, и трёт сонные глаза: только сейчас он понимает, насколько вымотался и морально, и физически. Происходящее пугает его, но одновременно радует и приятно удивляет, а вот Чонгук всё ещё немного напряжён и держит меч наготове, хотя опасности действительно нет. Не сейчас. Не в тот момент, когда они остались наедине друг с другом. И это напрягает ещё больше, потому что нужно как-то нарушить эту тишину. Почему нужно? Потому что сильно хочется сделать это.       — Тебе не кажется всё это странным, — Чонгук садится на корточки перед леодрафцем и задумчиво цепляет длинными пальцами гроздь спелого винограда, лежащего на блюде, не зная, съедобен ли тот вообще. — Мы ведь ничего такого не сделали, а?       — Отец рассказывал мне, что отшельников нужно веселить, чтобы задобрить, — Тэхён поднимает на него свои васильковые глаза, нервно прикусив губу. — Нам повезло, что он услышал нас и решил прийти на помощь.       Чонгук молчит, пристально наблюдая за лицом напротив.       — У тебя нет отца?       Тот вздрагивает, не ожидав подобного вопроса, и молча мотает головой, опустив взгляд:       — Умер.       — У меня тоже, — вдруг говорит Чонгук, совершенно не обдумав, но он не жалеет об этом, лишь садится рядом, так, что их плечи теперь соприкасаются. Тэхён протягивает ему яблоко. — Я бы всё сделал, только бы отомстить человеку, который посмел сделать... это.       Тэхён сглатывает, видя, как чужие губы слегка подрагивают, а угольные глаза, озарённые пламенем факела, блестят.       — Твоего отца убили?       — Весь клан, — чеканит он, словно ждал этого несколько лет. Чонгук задыхается от чувств внутри себя, порывисто подняв голову и столкнувшись с синими глазами напротив. — Твой Король сделал это.       Тэхён чувствует, как по спине скользят когтистые лапы животного страха. Он ничего о подобном раньше не слышал, поэтому сказанное кажется ему полнейшим бредом. Нет, отец в большинстве случаев наоборот старался решать конфликты мирным образом. Это исключено.       По крайней мере, ему очень хочется верить, что это ложь или заблуждение.       — Нет, — резко отвечает он, слегка отпрянув в сторону. — Король Леодрафта никогда не вёл кровопролитных войн. Это неправда.       — Может, твой Король и не вёл кровопролитных войн, но он вёл нечистую игру: напал со спины, что может быть бесчестнее? — Чонгук вспыхивает прямо на глазах. — Не только моя семья — мой народ пострадал от рук этой лживой твари, а вы, леодрафцы, не знаете о нём ничего, кроме того, что вам было положено знать. Разве он мог бы признаться в таком подлом поступке своим людям? Едва ли, — получается слишком громко, Тэхён даже перестаёт дышать. — Прекрати верить в сказки и молиться на него.       В чёрные глаза разом возвращаются боль, обида и едкое разочарование, настолько отчётливые, что Тэхёну хочется отвести взгляд. Он никогда прежде не видел таких мёртвых и одновременно горящих глаз.       — Уйди, — внезапно просит Чонгук, встаёт и отворачивается, зарываясь пальцами в чёрные волосы. — Дай мне побыть одному. Хотя бы немного.       Тэхён понимает, что послушаться действительно стоит, поэтому мгновенно вскакивает и беззвучно исчезает в длинном туннеле, свет в котором погас следом за Хосоком. Здесь гораздо холоднее, и становится не по себе от тьмы вокруг, но он всё-таки садится на каменный выступ, забирается на него с ногами и обнимает колени, положив на них голову. Слова праосвенца не выходят из его головы, порождая миллионы вопросов и догадок, но спросить об этом теперь не у кого. Отец никогда не ответит на них. Как такое могло произойти? Правда ли это, которую от Тэхёна тщательно скрывали с самого детства и кормили народ сказками? Зачем праосвенцу лгать? Ему очень хотелось срочно поговорить с советником и попросить объясниться. Ведь почему-то он верит Ему, а не Леодрафту, империи, которая слишком долго была благородной в его глазах?       Тэхён прислушивается к плотной тишине, а затем слышит лёгкие всхлипы, которые больше похожи на всплески воды. Когда услышанное повторяется несколько раз, любопытство берёт верх над ним, и он бесшумно крадётся назад, прислушивается, выглядывая из-за каменного выступа. Кристально чистые лучики, отражающиеся от поверхности прозрачной воды, скачут по каменистым стенам голубыми полосками, а спина Чонгука, украшенная хрустальными капельками, беззвучно подрагивает. Тэхён не верит своим глазам: тот, кажется, плачет. От этого становится немного страшно, но теперь уходить он точно не будет, поэтому движения становятся более уверенными и резкими, когда он выходит из своего укрытия и подходит ближе.       — Я же сказал, — Чонгук раздражённо оборачивается, блеснув широкой грудью, усыпанной мелкими шрамами и ссадинами.       — Не прогоняй меня, — упрямо просит Тэхён, снимает с себя робу, брюки и быстро заходит в воду, не дав ни секунды, чтобы разглядеть своё изящное худощавое тело. — Я хочу побыть с тобой.       Вода холодная и бодрящая, поэтому он вздрагивает и ведёт плечами, прикрыв глаза и выгнувшись. Задержав дыхание и наплевав на колючий холод, Тэхён ныряет вниз прямо с головой, проплывает пару метров, чуть не врезавшись в Чонгука, и выныривает прямо рядом с ним, неловко оступившись. Они долго смотрят друг другу в глаза, пытаются подобрать слова, чтобы заполнить звенящую тишину в голове, однако не до конца уверены, нужны ли они. Тэхён боится сделать ещё один шаг ближе — это всё, что между ними осталось. Он видит, как покраснели глаза праосвенца, как в них будто мир треснувший отражается. Чонгук губу прикусывает изнутри, не в силах и слова вымолвить, потому что впервые за всю жизнь не знает, что делать дальше. На тонких ключицах леодрафца лунные зайчики прыгают, хрустальными каплями отливая, на его лице — некая наивность, но взгляд... этот взгляд заставляет Чонгука сломаться окончательно. Он смотрит на него так, как никто и никогда не смотрел: не с наигранным сожалением и бесполезным сочувствием, а понимающе; как будто сам Тэхён знает, что это такое: остаться одному.       — Я... — начинает Чонгук.       — Тише, — Тэхён стирает расстояние между ними, осторожно скользнув мягкой ладонью к чужому плечу.       — Нет, — он мотает головой, закрывая лицо руками и ощущая, насколько болезненно сжимается что-то внутри; чувствует, как постепенно душу свою, давно разбитую и склеенную неаккуратно, оголяет перед леодрафцем в надежде, что тот не оттолкнёт, поможет излечиться от боли и вечного отчаяния. — Я... так запутался.       — Я здесь для тебя.       И он говорит правду.       Поцелуй получается немного смазанным, но таким желанным, что хочется потерять сознание. Они целовались до этого лишь дважды, но именно этот раз вышибает у Тэхёна всю почву из-под ног. Он еле держится на них, чувствуя, с какой жадностью Чонгук целует его. С долго сдерживаемой яростью и желанием одновременно, комкая ладонями узкие бёдра под водой, праосвенец не останавливается ни на секунду. Получив настойчивый толчок, Тэхён послушно вжимается спиной в каменную стену — пусть это и приносит дискомфорт — и трепетно пятернёй зарывается в мокрые угольные волосы, боясь отпустить, словно всё это разом может закончиться.

hildur guðnadóttir — erupting light

      Они отрываются друг от друга всего на секунду: Чонгук смотрит на это богоподобное лицо напротив, украшенное бриллиантами и игривыми лучами, с веером склеившихся ресниц и успевшими припухнуть губами и не верит, что эта запретная красота досталась именно ему. За неё поистине хочется убивать, хочется нести разруху, сжигать целые деревни и себя заодно, без остатка. Тэхён под ним дрожит совсем не от холода, крепко цепляясь за мускулистые руки, старается прижаться как можно сильнее, ведь надеется, что Чонгуку станет легче от этой близости. Он осознанно впитывает чужую боль, тычась в побагровевшие губы, пока праосвенец, сильнее обнимая покорное тело, утыкается в изгиб шеи, слегка прикусывает бледную кожу, надсадно выдохнув, а в ответ получает еле слышный стон.       У Тэхёна кружится голова от происходящего; ему страшно, непривычно и неловко от этой близости, да ещё и с кем — с праосвенцем. Но несмотря на страх, чужие неутолимые движения, осознание того, что новое чувство может помочь справиться с болью, разобраться в себе, берёт над ним верх. Ему не хочется останавливаться. А Чонгук и не будет, потому что уже слишком далеко зашёл. Он не понимает, что с ним происходит, и это ему не нравится, но времени и желания думать нет. Праосвенец чувствует, что это — чёртова мания, помешательство; хочется поглотить Тэхёна, захватить и запереть внутри себя, поэтому каждое движение, каждый вздох и робкий стон он старается запомнить, выжечь на подкорке сознания.       Когда леодрафец призывно запрокидывает голову, поддаваясь мокрым поцелуям, Чонгук жадно, по-хозяйски хватает его за бёдра и рывком приподнимает, заставляя обхватить свою талию ногами. Тэхёна дико колотит от жарких прикосновений, властных и местами жёстких, которым хочется беспрекословно подчиняться; колотит судорогой, лихорадкой, агонией, виной которой тот, кого Король неосознанно пытается к себе привязать, чтобы они больше никогда не расставались. Тэхёну нравится слышать невнятный шёпот, заставляющий спину покрываться мурашками, похожий на бред помешанного, а Чонгук чувствует себя именно таким, ведь как ещё он может объяснить то, с каким отчаянием хватается за леодрафца?       У Тэхёна ключицы цвета самого дорогого фарфора, и Чонгук неистово целует их, оставляя за своими губами краснеющие цветки их первой близости. Плечи у него круглые, мускулистые, жемчужные, татуировками выцветшими покрыты, и леодрафец нетерпеливо каждую пальцами исследует, оставляет полумесяцы от ногтей, прижимаясь ближе и чувствуя чужое возбуждение всем своим дрожащим телом. От этого сносит крышу окончательно: ничего подобного доселе ему не довелось испытать, но сейчас хотелось узнать и ощутить всё до мельчайших подробностей. Тэхён не осознаёт, что делает, когда призывно давит ногами на чужие крепкие бёдра, потому что в этот самый момент внутри праосвенца все демоны просыпаются, воют, кричат и молят поскорее насладиться этим телом в его сильных руках.       Чонгук издаёт подобие рыка, запустив пальцы в золотые волосы, и грубо тянет за них, слыша в ответ глубокий хриплый стон — он и не знал, что леодрафец способен на такое. Для него эти стоны оказываются слаще любого мёда, помогают лучше любого лекарства и заставляют сходить с ума моментально, без права вернуться назад. Чонгук ныряет рукой между их плотно прижатыми друг к другу животами, нарочито осторожно касаясь чужого члена, и с упоением замечает, как Тэхён начинает в истоме дрожать, прикрыв веки и наморщив лоб. Праосвенец не давит, не ускоряется, трогает медленно, языком облизывая подрагивающий кадык, а разум сотрясает очередной стон — несдержанный, развязный, эхом звенящий в черепной коробке, подвергая самообладание адским мукам.       Пальцами дрожащими зарываясь в чёрные, как ночь, волосы, Тэхён утыкается носом в чужой висок, тяжело дыша, тянется к уху и принимается играться с серёжкой припухшими губами, заставляя праосвенца зашипеть. Чонгук понимает, что ещё ни с кем и никогда ему не было так... безудержно. В какой-то момент ему дико хочется отнести юношу на берег и сделать своим во всех смыслах прямо сейчас, но тратить на это время он не желает. Это сумасшествие кружит голову обоим, мешая разумно соображать и действовать поочерёдно; они жадно хватаются друг за друга, смешивая скользкие долгие поцелуи с жаркими прикосновениями. У Тэхёна на спине — узор от камней, у Чонгука — от его ногтей.       Нетерпеливо оторвавшись, Чонгук вдруг хватает леодрафца за подбородок, пристально всматриваясь в глаза, затянутые поволокой. Но даже сквозь томное марево он видит отчётливое желание стать его. Это пьянит похлеще самого лучшего вина, кружит голову хлеще любых наркотиков, поэтому хочется насладиться им сполна. Он снова подхватывает леодрафца на руки, прикладывает к стене и получает в ответ тягучий стон, опрометчиво сорвавшийся с губ. Чонгук замечает, как Тэхён, подобно маслу на солнце, растекается в его руках, и ничто, кажется, не сможет избавить от этого беспощадного желания, заставляющего цветам болезненно распуститься на сердце.       Их лбы сталкиваются, они критично задыхаются, но невозможно понять: бесконтрольные поцелуи тому виной или же дышать сложно друг от друга? Тэхён жадно хватает ртом воздух, пытается снова поцеловать, но не успевает, почувствовав, как чужая ладонь скользит вдоль позвоночника, ласково очерчивая бледную кожу, а затем ныряет вниз, и вот пальцы уже проскальзывают меж ягодиц. В этот момент становится страшно, а потом ещё и больно, когда первый проникает внутрь. Тэхён выгибается, уперевшись руками в мускулистые плечи, хочет отстраниться с непривычки, а чужие губы успокаивающе целуют его грудь. Он пытается закрыть краснеющее лицо, но Чонгук не позволяет: силой заставляет глаза в глаза переживать каждую секунду пылающей агонии.       Ему кажется это пыткой, особенно когда добавляется второй палец, но пытку эту остановить совсем не хочется, даже наоборот — нужно продолжение. Тэхён чувствует щекочущую прохладную воду, а чужие прикосновения всё равно кажутся ему самым горячим, что он вообще когда-либо ощущал. Думать о приличиях ему совсем не хочется, сейчас это ни к чему. Он просто чувствует, и понимает, что это нравится ему больше всего на свете. Если бы Тэхён не запрокинул голову, он бы увидел, как в угольных глазах праосвенца, мрачнеющих, властных, испепеляющих, горит неистовое пламя, отражающее настоящую адскую бездну. Чонгук прикрывает их, утыкаясь носом в изгиб шеи, еле слышно рычит, сдерживает себя из последних сил, когда леодрафец трясётся от того, как властно три пальца очерчивают копчик и с нажимом проникают внутрь. Он не собирается останавливаться и вообще не уверен, что его терпения хватит ещё хотя бы на пару минут. Чонгук предельно аккуратен, так, как ещё ни с кем и никогда не был; раздвигает пальцы внутри, испытывая податливое тело, видит, как на чужом лбу пролегает глубокая морщинка, и понимает: кроет дико от одного осознания того, насколько внутри узко.       Тэхёну немного больно, но поцелуи, неразборчивый шёпот и желание оказаться ещё ближе помогают двигаться дальше. Он широко раскрывает рот, тяжело дыша, задыхаясь от ощущений, чувствует лихорадочную дрожь и старается смотреть куда угодно, лишь бы не на лицо напротив. Чонгук по-хозяйски берёт его за подбородок свободной рукой и вынуждает беспрекословно взглянуть на себя:       — Смотри на меня. Только на меня. Всегда.       Когда пальцы свободно выскальзывают, Тэхён неосознанно всхлипывает и чувствует, как на их место возвращается член. Он весь собирается, слыша давно сорвавшееся дыхание на ухо, и в отчаянии царапает чужие плечи. Несмотря на животную страсть, распускающую по венам зависимость, Чонгук делает это с несвойственной осторожностью. Он задыхается от этой узости и невинности, от послушно-порочного взгляда и губ, раскрытых для беззвучного стона. Первый вырывается из праосвенца: пряный, хриплый он тонет между их губ. Тэхёну хочется залезть на стену от неприятных ощущений, но назад дороги нет, и он с трудом опускается вниз, мучительно медленно, до упора. Чонгук грубо сжимает его ягодицы под водой, оставляет следы от пальцев и нетерпеливо толкается бёдрами: проходит несколько мгновений, дающих ему возможность всем своим телом вжать леодрафца в камни, с наслаждением ловя каждый последующий вздох или вскрик. Тэхён дрожит от незнакомого чувства внутри себя, но с уверенностью может сказать, что теперь он принадлежит только Чонгуку, которому, кажется, вообще не составляет труда подчинить себе покорного леодрафца.       Чонгуку тоже немного больно, дико хочется сорваться и неконтролируемо вбиваться в чужое тело, но вместо этого он лишь тянет леодрафца за золотые волосы, с трудом борется со зверем внутри себя, и, сжав зубы, начинает постепенно ускоряться, игнорируя чужие всхлипы. Руки протестующе царапаются, Тэхён невольно сжимается вокруг него, но Чонгук не тормозит — больше не может, а каждое последующее движение только больше распаляeт его. Ему сложно признать, однако он готов кончить только от одних тягучих стонов, которые теперь, кажется, навсегда намертво застыли в его голове. Тэхён терпит вопреки боли, видит, насколько праосвенца ломает, поэтому не отстраняется, просит больше, глубже, сильнее. Хрипы, стоны и шёпот сливаются воедино, дрожащие ладони хватаются за плечи, после обнимают лицо, заставляя взглянуть в беснующееся море в его глазах.       Чонгуку стыдно признаться, но смотреть прямо, с присущей жгучей уверенностью не выходит. Он хочет снова взять власть в свои руки, но вдруг слышит обезоруживающее:       — Поцелуй меня.       Его будто по голове бьют, настолько он не ожидал, что подобное заставит разом умереть и воскреснуть вновь, чтобы увидеть в глазах напротив ничего, кроме мольбы. Чонгук не спешит, отчего-то задумывается, как этого хочет его котёнок: нежно, невесомо или наоборот, обрывая все цепи и разбивая вдребезги моральные устои? Он не думает о себе, на это совсем нет времени, потому что перед его глазами только Тэхён, в его мыслях — только Тэхён, которого хочется отправить на седьмое небо своими ласками.       Прежде, чем поцеловать, Чонгук слегка замедляется, обняв чужое лицо руками. Он пытается запомнить каждую ресничку и точку на радужке, каждую морщинку на бархатной коже, пытается высечь этот образ на своём сердце, потому что понимает: когда он смотрит на Тэхёна, становится хорошо. Тэхён обезболивает, сам того не зная. Чонгук шепчет что-то неразборчивое, иностранное: их губы непроизвольно сталкиваются, а дыхание становится одним на двоих. Леодрафцу жарко, душно, но он не двигается, лишь смотрит, не дыша, а потом ощущает, насколько крепко и чувственно Чонгук целует его.       Сердце готово сломать рёбра, всё внутри начинает неконтролируемо кружиться, и Тэхён не понимает, что с ним происходит и что это за чувство такое, рвущее изнутри на части и окрыляющее одновременно. Понимает лишь одно: избавиться от него теперь вряд ли сможет безболезненно, потому что в одно мгновение становится невыносимо от одной мысли, что праосвенец уйдёт. Вместе ведь им быть нельзя никак. Чонгук в эту секунду словно сам ощущает эту боль, жмурит глаза, смазанно оторвавшись и скользнув к шее, чтобы больше не испытывать эту нужную нежность. Иначе не сможет остановиться и с головой утонет в нём вопреки гордости и чести.       Темп снова нарастает, Чонгук начинает откровенно втрахивать его в стену, путается пальцами в золотых волосах, и заставляет хрипло и вымученно стонать, глаза закатывая. У Тэхёна внутри всё будто взлетает и так и остаётся парить, отчего сознание постепенно улетучивается. Он уже не видит перед собой ничего, кроме лица праосвенца, не чувствует ничего, кроме властной руки, размашисто поглаживающей член. Задыхаясь, леодрафец задушенно выстанывает, пока Чонгук толкается в него снова и снова, приближая их двоих к полному сумасшествию, в котором им будет суждено утонуть, захлебнуться. Тэхён плохо понимает, что происходит, сознание давно затянулось туманом, только глаза всё ещё безуспешно пытаются сфокусироваться, пока праосвенец продолжает вбиваться в его чувственное тело. Сквозь непрекращаемый звон в ушах он слышит, как Чонгук хрипло спрашивает:       — Þu min?..       И Тэхён, не медля ни секунды, отвечает:       — æfre.       Праосвенец тонет в звуках, которые вырываются из его рта, он тяжело дышит, а Тэхён послушно дёргает своими бёдрами, чтобы встретить новый толчок, и Чонгук кончает, вжимаясь в золотистую кожу и крепко сжимая дрожащее тело. Он чувствует, как тонет, как вода заполняет его лёгкие — он сходит с ума по леодрафцу, бесповоротно и бесконечно, до белых звёзд перед глазами. Теперь у них нет пути назад, оба это осознают, чувствуя, как одержимость друг другом бесповоротно растекается по венам.