Боже, храни Короля

iwasaki taku — fallen heroes

Десять лет назад

      С самого утра небо было затянуто голубыми облаками, сквозь которые изредка пробивалось жаркое солнце. Иногда капал мелкий дождик, тут же сменяемый тёплым сиянием — погода стояла непостоянная, но тёплая и приятная. На небе сияла радуга, а в лесах шумела листва, и по шелесту этому можно было узнать, какое сейчас время года. Это был яркий, задорный смех лета, который не мог не радовать. Солнце вставало рано, садилось поздно, сменяясь чёрной ночью с сияющими звёздами; воздух был тёплый, ласковый, как раз для того, чтобы купаться, нежиться на солнышке и просто наслаждаться. Праздный Леодрафт был на вершине своего процветания: поля пестрили зелёными рощами со свежими фруктами и овощами, прилавки в городе ломились от заморских товаров, только что привезённых специально для этих земель, и даже погода делала всё, чтобы империя не знала невзгод. На улицах ежедневно дежурила королевская стража: Король желал, чтобы его люди жили в безопасности. Границы были укреплены и защищены настолько, что никто не осмеливался подойти к ним даже на километр.       Смотря на этот идеальный мир, Чон Чжонду, правитель забытой Богом территории гор, откровенно не понимал, почему судьба обошла его земли стороной. Нет, он не хотел превратить Праосвен в сказочное место, где все люди счастливы, потому что, по его мнению, это всё было полнейшей ерундой, которую можно было смыть при первой же кровопролитной войне. У них с львиным Королём были абсолютно разные взгляды на жизнь, разные цели, которые оба преследовали до последнего, но кое-что всё-таки было одно: несмотря на строптивый нрав, Чжонду должен был подчиняться Ким Ёчжуну потому, что второй до сих пор, в каком-то смысле, являлся правителем Праосвена. Леодрафт оставался правящей империей, под контролем которой находились все окрестные земли до границы с Андеферой, соседней с Праосвеном. Но если остальные провинции и государства беспрекословно подчинялись Львам, с Пантерами дела обстояли иначе: Чёрный Король не собирался отдавать свои земли под чужой контроль, поэтому высокие и опасные горы находились под его воинственной защитой.       Жизнь в Праосвене была другой, и, наверное, если бы какой-нибудь леодрафец оказался на чужой территории, он бы обязательно сказал, что это место — настоящий ад на земле. Люди здесь не носили золотых одежд с рюшами, не улыбались друг другу по поводу и без, не хвалились казной и богатым урожаем, но при этом жили в несколько раз счастливее, нежели львиные соседи. Семьи были работящие, дружные и стояли грудью за Праосвен в случае опасности, потому что Пантеры привыкли жить в полной боевой готовности: Чжонду не позволял иначе. Трое братьев не давали государству сломаться под гнётом Леодрафта, ни при каких условиях не соглашались сотрудничать с львами и вели себя достаточно агрессивно, но однажды пришёл момент, когда — как бы унизительно это ни было — пришлось просить помощи у Ким Ёчжуна. Из-за того, что земли Праосвена были богаты самой лучшей древесиной, из которой получались хорошие судна, Андефера решила, что стоит отнять у соседей желаемое, а в одиночку им было не справиться. Именно поэтому Чжонду, на большом совете обговорив решение с братьями, отправился в Леодрафт вместе со своим наследником, чтобы попытать удачу и заключить пакт.       Леодрафт встретил пантер ярким солнцем и приятным ветерком, что не могло не радовать маленького Чонгука, привыкшего к ледяному ветру и покалывающему кожу холоду. Львиный экипаж радушно сопровождал их от самой границы до большого золотого замка, который было видно издалека. С каждой минутой, проведённой на этой земле, Чжонду не мог осознать до конца, что и его могла ждать такая жизнь. Много лет назад он был связан узами брака с сестрой правителя Кима; брак получился странным, и львиное семейство не одобрило выбор дочери, ведь Чжонду принадлежал к народу гор. Только Ёчжун был всегда рад видеть его, поэтому и помог молодым добиться согласия главы рода на свадьбу, после которой молодожёны уехали на родную землю праосвенца. Ким чувствовал: добром это не кончится, не пускал сестру, просил остаться; говорил, что готов отдать половину замка, только бы её не забирали из отчего дома. Как знал ведь, потому что спустя несколько месяцев на королевский экипаж напали и сильно ранили его молодую жену. С этого момента Чжонду стал для Ёчжуна самым ненавистным человеком во всем мире, поэтому леодрафец, только что взошедший на престол, отдал ему покрытые снегом горы Праосвен, вычеркнув эти земли из своих владений, чтобы больше никогда не видеть того, кто погубил его сестру.       А вот маленький Чонгук не грустил, наоборот, восхищался и удивлялся, потому что прежде он никогда не видел ничего более сказочного. Ему только исполнилось двенадцать, но он уже дал бы фору взрослому мужчине благодаря каждодневным тренировкам под контролем отца, знаниям боевых искусств и обучению военному делу. Увиденное поражало, восхищало, но не вызывало в мальчишке желание остаться: всё это казалось хрупким, фальшивым и недолгим; как будто Леодрафт — просто праздник, который вот-вот закончится. Он знал, что они едут унижаться перед львиным Королём, просить о помощи, знал, что отцу, если нужно, придётся на коленях стоять, и от этого было ещё противнее: натянув на лицо капюшон плаща, Чонгук упрямо смотрел в землю до того момента, пока двери замка не закрылись за его спиной.       — Здравствуй, Чжонду! Давно не виделись.       Ёчжун был похож на нечто сказочное и бесконечно красивое: аккуратные светлые волосы с паутинками седины, широкая белоснежная улыбка, золотой пиджак, расшитый жемчугом и рюшами, и стальная власть, застывшая в голубых глазах, что напоминали Чжонду о погибшей жене. Он поймал себя на мысли, что старого друга время совсем не поменяло, словно вовсе стороной обошло. Сам же Чон-старший выглядел иначе: строгая, чопорная роба, обтянутая железным жилетом, чтобы защитить сердце от стрел, угольные волосы и треснутый чернильный лёд в глазах. Чонгук невольно подумал, что оба мужчины — будто шахматные Короли.       Чон-старший, натянув на губы кривую улыбку, лишь пожал королевскую ладонь, думая о том, как бы выйти победителем из этой встречи, потому что проигрывать он ненавидел больше всего на свете, да и находиться рядом с тем, кто напоминает о прошлом, ему тоже не хотелось.       — Твой сын? — Ёчжун деланно улыбнулся, сверкнув синими глазами, от которых у Чонгука дыхание перехватило. Голос его был похож на звенящий колокольчик, отчего мальчик неловко дёрнулся, будто испугался, и поспешно стянул капюшон, чтобы не выглядеть невежей в глазах того, кто знает о манерах всё. — Какой красивый, а взгляд просто ангельский! Вылитый ты.       — Ему пора увидеть, как живут наши соседи, — Чжонду старался поддержать беседу, пока львиный Король вёл его в главный зал. — Слышал, у тебя тоже сын уже взрослый, — бросил в спину старому товарищу мужчина, не сводя взгляда с широких вздрогнувших плеч, а Чонгук, семенивший рядом и с упоением разглядывавший золотые стены с резными барельефами и картинами, любопытно прислушался.       — Ему восемь. Ещё маленький, чтобы чужим его показывать, — ответил Король, резко повернув в сторону королевской залы, а Чжонду вдруг почувствовал, как слова по стальному сердцу ударили, сотрясая, заставили былые воспоминания, пеплом времени припорошенные, всколыхнуться. — Какими судьбами вы к нам спустя столько лет? Я едва ли успел дать разрешение границам, чтобы вас встретили и радушно сопроводили в целости и сохранности.       Праосвенец не успел ответить, потому что они зашли в главный зал, где их встретил учтивым поклоном советник Короля. Вопрос так и остался напряжённо висеть в воздухе, а Ёчжун будто вовсе позабыл о нём. Он всегда выглядел таким лёгким, беззаботным и легкомысленным, словно об империи совсем и не думал, но Чжонду знал, сколько на самом деле внутри него секретов спрятано, сколько кованной стали, точеного гранита внутри него скрывается, что помогают не сгибаться под тяжестью королевского титула.       После недолгих приветствий, Короли присели за стол. Наследнику чёрного престола досталось место рядом с отцом, следом занял место советник Чжонду по имени Лео. Сперва разговор не завязывался: беседы о прошедших годах только усугубляли ситуацию, накаляли воздух между заклятыми друзьями, пугая Чонгука, что чувствовал себя неловко, будучи в совершенно чужом месте. Оба хорошо играли, не снимая масок, а Чон-младший внимательно слушал, хотя до конца и не понимал, к чему весь этот фарс. Леодрафт и вправду был для него чем-то другим, чуждым и совершенно иным; он ощущал себя так, словно из грязного хлева упал прямиком на золотые слитки.       — Ты планируешь погостить у нас? — окинув беглым взглядом чёрного Короля, любезно улыбнулся Ёчжун и взял фарфоровую чашку, столь тонкую и изящную, что Чонгук боялся даже дотронуться до своей.       — У меня нет времени на это, — холодно ответил Чжонду, для приличия взяв в руки салфетку: распивать чаи и вкушать дары земель, для которых он стал чужим, мужчина не собирался. Ёчжун заинтересованно посмотрел на него. — Я приехал... просить.       Леодрафец снова улыбнулся, ещё более натянуто, отчего маленький Чонгук буквально застыл на месте: как будто старшие на мечах дрались, а Ёчжун победителем вышел — губы мужчины скривились в гордой насмешке. Это ему не понравилось, потому что напряжение отца буквально окружило мальчика со всех сторон, заставляя ёжиться от неизвестного холода. Чонгук не понимал, почему представитель Львов вызывает в нём отвращение и даже некую ненависть, но зато понял это потом, спустя несколько лет: больше всего на свете его оскорбляло унизительное отношение к отцу. А единственным человеком, перед которым Чжонду когда-либо унижался, был Ким Ёчжун.       — Я знаю, — кивнул Король, скромно отпив душистый чай. — Должно быть, твоя просьба очень серьёзна, потому что иначе я бы ещё тринадцать лет тебя не видел.       Чжонду впервые улыбнулся: кротко, остро и учтиво. А внутри него все внутренности жгутом стянулись, заставляя задыхаться от обиды и непонимания, почему товарищ до сих пор держит на него обиду, винит его в смерти сестры. Чонгук, мало что понимавший, старался не смотреть на старших, но с замиранием сердца прислушивался к каждому шороху. От напряжения у него по спине бегали мурашки, а глаза то и дело бросали мимолётные взгляды на отца, проверяя, какое у того настроение.       — Андефера объявила о том, что собирается напасть на мои земли, — Чон-старший сразу поставил бывшего друга перед фактом.       — Ты хотел сказать, мои земли? — подколол его Ёчжун. — Знаешь, если я отдал тебе этот жалкий клочок земли, чтобы ты не напоминал мне о случившемся, это ничего не значит. Ты прекрасно помнишь, Чон, за этот подарок ты должен меня благодарить и помнить, что правителем Леодрафта тебе никогда не стать. Ты — чужой здесь, потому, будь добр, прекрати кичиться тем, что стало твоим спасением, иначе тогда тебя бы просто унич.... — он вдруг замер, бросив мимолётный взгляд на Чонгука, чьи глаза заметно округлились.       Солнечный доселе Ёчжун замолчал, откинувшись на спинку бархатного стула, а Чон-младший впервые разглядел, как яркая добрая аура тает пеплом из-за такого же яркого, но опасного огня. Этот мужчина далеко не тот, кем кажется. В какой-то момент мальчику показалось, будто тот гораздо опаснее его отца. Советник Чона заметно напрягся, но по-прежнему сдержанно молчал и наблюдал за правителями, всем своим видом показывая Чонгуку, чтобы тот ни звука не издавал. Чжонду будто унизительной пощёчиной заткнуться заставили, на колени поставили перед сыном и заставили признать своё несправедливое ничтожество. Казалось бы, ниже падать некуда, но в момент, когда его суровый взгляд столкнулся с детским, слегка растерянным, но по-прежнему мрачным, сердце в груди сжалось. В глазах сына застряло непонимание.       — Прекрати это дешёвое зрелище, — повысил голос Чжонду, положив руку в жёсткой перчатке прямо на расшитую кружевами белую скатерть. — Я приехал сюда не для того, чтобы услышать, насколько сильно ты меня ненавидишь. Если врагу удастся завоевать Праосвен, они пойдут и на вас. Я... я не уверен, что моих людей хватит, потому что у Андеферы их в три раза больше. У них порт и серьёзное оружие, которого мои люди никогда не видели даже. Тебе нужны проблемы? Думаю, что нет.       — Ты прав, — Ёчжун пожал плечами. — Проблемы мне ни к чему, поэтому я и не собираюсь тебе помогать. В отличие от тебя и твоего умения всё уничтожать, у меня есть дипломаты, которые способны уладить междоусобицы и откупиться тем, что потребуется. Пойми, Чжонду, чтобы стать правителем, недостаточно уметь одним ударом убивать семерых. Ты должен родиться с этим.       — Ты сейчас серьёзно? — чёрный Король приподнял бровь вверх, удивлённо взглянув на того, кто вмиг стал ещё более отвратительным для него. Чон-старший не верил ни единому слову, ни единой эмоции, будто Ёчжун просто пытался унизить его ещё больше в глазах Чонгука. Чжонду понимал, что бывший друг не поможет из принципа: он до сих пор чувствует боль из-за ран, что никак не могут затянуться. — Ты и вправду думаешь, что кучка философов заставит их остановиться, чтобы не забрать твою землю? Ты вправду веришь в это?       Ёчжун помрачнел за считанные секунды, но тут же постарался смахнуть с лица раздражение. Придвинувшись ближе, он взял в руки столовые приборы, принимаясь за еду, слегка улыбнулся, положив в рот кусочек мяса, а потом посмотрел на Чжонду, у которого желваки ходили ходуном от этого спектакля.       — За свою жизнь ты так и не понял, что рассудительность, безопасность и благосостояние решают многое. Ты можешь заплатить за то, чтобы войны не было; ты можешь спокойно и разумно обговорить проблемы, которые их не устраивают, а можешь начать кровопролитную резню, которая ничем хорошим не закончится.       — К чему это? — выдавил из себя Чжонду в ответ, скрипя зубами. — Ты говоришь что-то о разумных поступках, но за столько лет до сих пор не свыкся со случившимся? Что я мог сделать? Ты знаешь правду.       Ёчжун не ответил, лишь слегка приподнял светлую бровь, умело скрывая истинные чувства за равнодушием. Вдруг он щёлкнул пальцами, чтобы советник подошёл ближе, а после полоснул стальным взглядом по Чонгуку, чей враждебный взор трудно было не заметить:       — Уведи ребёнка, нам нужно поговорить наедине.       Когда Чонгук оказался за дверью, правая рука Короля не разговаривал с ним, будто боялся этого опасного, непонимающего и неприятельского огонька в чёрных глазах ребёнка. Чон-младший, гремя грязными сапогами по мрамору под ногами, подошёл к большому окну и уселся прямо на пол. Он достал из ножен небольшой клинок, подаренный папой, и принялся им отрезать нитки на рукавах робы, а советника вдруг позвали назад. Чонгуку было всё равно, что подумают другие о его поведении, потому что сейчас все мысли кружились вокруг одной-единственной: у отца проблемы, и там, за дверями, происходит что-то неизвестное, далеко не разговор двух старых друзей.       На смену задумчивости вдруг пришло чувство тревоги, ведь совсем неподалёку от него раздались цоканье и смех. Стоило ему поднять голову, как взгляд неловко упал на бегущего в его сторону мальчишку, что громко стучал каблуками лакированных туфель. Увидев незнакомца, он мгновенно затормозил с застывшей на губах озорной улыбкой, а золотая чёлка упала на его большие голубые глаза, будто вовсе прозрачные и безумно красивые. Одного взгляда на это чудо хватило, чтобы перестать дышать на мгновение. Чонгуку показалось, словно время вокруг остановилось, отправляя неприятный разговор старших на второй план, потому что сейчас он видел перед собой только этого незнакомого мальчика в рубашке, расшитой рюшами и бархатом, с вплетённым в волосы жемчугом и с искренней улыбкой. Он был настолько светлым, воздушным и по-настоящему изящным, что Чонгук от удивления раскрыл рот: он никогда в жизни не видел подобных чудес так близко. Захотелось потрогать эту бледную кожу, намотать на палец золотые волнистые волосы, пощупать кукольный нос, потому что мальчик казался ненастоящим. Будто он и вправду был одной из тех драгоценных кукол, которые Чон-младший раз в жизни видел на ярмарке, проезжая мимо вместе с отцом.       Они смотрели друг на друга совершенно по-разному, но с одинаковым трепетом и удивлением. Тэхён причудливо округлил рот, глядя на мальчишку, что сидел на полу по-лягушачьи и с очаровательным упоением морщил нос от длинной чёлки. Он такого никогда не видел: мрачный, лохматый, с глазами-пуговками, в которых детская наивность плавает, выдавая дикаря с потрохами. Им обоим было страшно, потому что рядом никого больше не было, только полная неизвестность. Чонгук жадно разглядывал каждый бантик на белоснежной рубахе, каждое колечко на длинных пальцах, однако стоило мальчишке сделать шаг навстречу, как праосвенец дёрнулся и направил на него клинок, ощерившись.       А Тэхён вдруг засмеялся, улыбаясь Чонгуку, что сильнее нож сжал, скрючившись, будто кошка дикая к прыжку готовился. Но сына Льва и это не напугало, раззадорило ещё больше, потому что незнакомец казался ему забавным. Пусть он и держал в руке блестящий нож, пусть и был готов напасть на него, но большие тёмно-карие глаза блестели наивностью и детским страхом, перед которыми Тэхён устоять не мог. Чонгук непонимающе зафырчал, смотря на мальчика из-под чёрных бровей, а тот лишь присел на корточки перед ним, обхватив колени.       — Что смешного? — бросил ему Чонгук, спрятав в рукаве робы клинок.       — Ты, — ответил ему мальчик своим звонким голоском. — Ты смешной, — Тэхён мотнул золотыми кудрями, улыбнувшись, а Чонгук непонимающе раскрыл рот, по-прежнему не сводя с незнакомца пристального взгляда. — Ты как будто из лужи вылез.       Праосвенец нахмурился, ощетинился ещё больше, сурово шмыгнув носом, и рывком поднялся на ноги. Тэхён выпрямился следом за ним, но оказался почти на полголовы ниже. Он продолжал удивлённо рассматривать чумазого гостя неприлично заинтересованным взглядом, а Чонгук, насупившись, ведь слова сахарного ребёнка обидели его, засунул кинжал в ножны и хотел было толкнуть мальчика, когда тот вновь несдержанно засмеялся из-за заплаток на робе. Вовремя послышался суетливый женский говор и семенящие шаги, а после из-за угла выскочила служанка, которая, заметив детей, насупилась.       — Я же просила не говорить с незнакомцами! — запричитала она, схватив Тэхёна за руку. — Нельзя вот так убегать!       Когда его уводили, он через плечо продолжал смотреть на незнакомца, весело улыбаясь. Чонгук до последнего следил за ним, пока тот не скрылся. Уже в следующий миг двери залы распахнулись, откуда вылетел разозлённый до предела отец, который, не сказав ни слова, схватил сына за ворот плаща и потащил за собой, причитая, что они больше ни минуты не пробудут в этом чёртовом месте.       — Я надеюсь, хотя бы сына ты сбережёшь! — крикнул им вслед Ёчжун, но ответом ему послужил лишь взмах чёрного плаща советника Лео.

⚔ ⚔ ⚔

      Мужские крики раздаются ещё несколько минут, которые кажутся для неё вечностью: уткнувшись носом в землю, Лола вдыхает запах сухой травы, чувствуя, как дикая боль разрывает её изнутри. Быть сильным можно долго, но в какой-то момент простое падение заставит тебя зарыдать. Эта боль охватывает её безжалостно, растекается по телу яркими ядовитыми вспышками, отравляя слабостью и беспомощностью. Женщина лежит без движения до тех пор, пока лошадиный топот и боевой клич не отдаляются от неё. Подняв голову, она отряхивает лицо от листьев и грязи, слегка приподнимается, высматривая опасность поблизости, но ничего не видит, поэтому садится и хватается за ногу, осторожно ощупывая. Приходится молчать и скрипеть зубами, чтобы не выдать себя. Лола не понимает, почему праосвенцы её внезапно оставили, но в чудеса не верит, поэтому оглядывается. Их попросту мог спугнуть кто-то более опасный и сильный.       Она сидит посередине оврага, среди сухой листвы, держится за лодыжку, что будто изнутри пульсирует, а в висках стучит осознание безысходности: рядом никого нет, и никто не поможет ей даже встать. Лола знает, что если ей нужно — она с вспоротым животом доползёт до своей цели, но когда ситуация настигает в самый неподходящий момент, сначала теряется. Глотая слёзы, что будто осколки стекла, она достаёт клинки, чтобы в любой момент быть готовой к нападению неизвестного врага. Лола собирается с силами, напрягается и подтягивается на руках, ползёт несколько метров и выдыхается, упав и уткнувшись лбом в землю. Боль не даёт идти вперёд, хватает за ноги, как вязкое болото затягивает намертво, напоминает, сколько у неё власти над людьми.       Ещё несколько метров даются с трудом, но подняться она не может — как будто не понимает, что так будет легче. Добравшись до дерева, Лола беспомощно сжимает кулаки и задыхается от слёз, как вдруг нечто сзади приставляет ей к горлу щекочущее лезвие клинка. Её захватом прижимают к дереву, заставляя задержать дыхание и съежиться. Над ухом раздаётся шёпот:       — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, зачем ты пришла и почему те люди хотели тебя убить. Но знаю, что ты слабее, а слабых нужно защищать, — еле слышно говорит неизвестный, а Лола понимает, что даже атаковать его из-за дерева не может. — Просто знай: сейчас я отпущу тебя, но если тебе вздумается напасть на меня, я не пощажу. Здесь у тебя нет власти.       Нож исчезает вместе с шёпотом, и Лола, подорвавшись и наплевав на боль, воинственно отползает в сторону и хватается за кинжалы, вот только перед ней никого нет. Она рассеянно моргает, оглядывается, но ничего не происходит, совершенно ничего. Только ветер шелестит, играется с её рыжими волосами, успокаивающе гладя щёки, окаймлённые солёными слезами.       — Я же просил слушаться, — снова говорит уже знакомый голос из ниоткуда, и Лола на мгновение думает, будто праосвенцы всё-таки догнали её и убили, а всё происходящее — настоящий сон, пугающий с каждой секундой всё больше.       Она не успевает ничего сказать, потому что чувствует, как по ноге что-то медленно ползёт, стягивая и приближаясь к бёдрам, а в следующее мгновение она видит изумрудную змею, шипящую, дразнящую раздвоенным языком. Лола громко вскрикивает от неожиданности, брыкаясь; кинжалы выскальзывают из рук, но в следующее мгновение она собирается с мыслями и, ловко извернувшись, хватает змею и с силой откидывает в сторону.       — Неужели ты настолько бесстрашная? — задаёт вопрос незнакомец, который, наконец, появляется. Его лица она не видит: большой зелёный капюшон бережно закрывает его от чужих глаз. — Ты любишь молчать, да? — он присаживается перед ней на корточки, отчего Лола дёргается, но отползти не успевает.       — Ещё одно движение, и я прирежу тебя, — охрипшим голосом рычит она, сжимая рукоятку ножа.       — Зачем же так грубо? — отшельник по-доброму усмехается, стянув с головы капюшон и тряхнув рубиновыми волосами. — Как тебя зовут?       — Не твоё дело, — Лола выпрямляется, уверенно вскинув подбородок, и, игнорируя ужасную боль в ноге, пытается встать, но вскоре снова падает на землю.       — Давай помогу? — насмешливо интересуется Хосок, широко улыбнувшись, а воительница вместо ответа бросает на него такой взгляд, что желание помогать пропадает. Она понимает, что без чужой помощи не встанет, поэтому, спустя ещё пару минут безуспешных попыток, молча протягивает руку незнакомцу. — Так же легче, правда? Всегда нужен тот, кто поможет тебе встать. Нельзя всю жизнь быть одиночкой.       — Я не одиночка, — рявкает Лола.       — Тогда почему волком смотришь? — когда женщина делает первый неуверенный шаг, закусив большой палец, Хосок не дожидается очередной грубой фразы в свой адрес и уверенно хватает её за руку, перекидывая через плечо. — Не артачься, я тебя насквозь вижу. Такова уж моя природа.       Лола молчит, будто стекло калёное пережёвывает и глотает, смотрит на землю и понимает, что стоит ему её подхватить, как болит намного меньше. А она понять не может: это от его физической силы или же есть что-то другое? Лола борется со своим внутренним демоном, который не терпит женской слабости и в отместку обжигает ещё больше болью в лодыжке, чтобы знала и до последнего молчала, язык прикусив. Всё её воинственное нутро, обложенное плотной сталью, где нет места для слабостей и чувств, сжимается в беззащитный маленький комок перед неизвестностью и тем, что ждёт её дальше. Лола чувствует себя рыбой, выброшенной на берег неосторожной волной.       — Куда ты меня ведёшь?       — Туда, где смогу наложить повязку, — спокойно отвечает Хосок. — Ты же не хочешь сгнить в лесу в полном одиночестве? Или лучше подождёшь своих друзей? — улыбается, но воительница его веселья не разделяет, хмуро наблюдая из-под тёмных бровей. — Да брось, какой прок убивать тебя после того, как я потратил свои силы на твоё спасение?       Она снова молчит в ответ, кулаком с разодранными костяшками слёзы утирает и чувствует, как больная нога по земле тянется, а за ней ветки, жухлая трава и листья ползут.       — Ты юродивый, — мямлит она невнятно, и Хосок недовольно цыкает.       — Сейчас я обижусь и брошу тебя здесь, — говорит он в ответ, слегка подтянув женщину за талию, чтобы было удобнее идти. — Нельзя называть людей такими словами. Ты знаешь, что это невежливо?       — Мне плевать.       — Грубиянка, — Хосок вздыхает и замолкает совсем.       Идут они недолго, но Лола никак понять не может, что это за место такое, где они сейчас находятся. Вокруг — одни высокие деревья, постепенно обрастающие почками с первыми листьями, чёрная земля с редкой травой и сломанными ветром ветками, и ни единой тропинки, просвета или хотя бы маленькой подсказочки, способной вывести её из леса без помощи отшельника.       Их Лола не любит. В Праосвене отшельников не жалуют; те живут на окраинах, гниют в своих землянках и приносят людям лишь беды и несчастья, поэтому стражники не подпускают прокажённых к деревням и замку. Уничтожать юродивых было одной из её обязанностей, поэтому сейчас она не могла поверить в то, что отшельник спас её. Она ждала подвоха от каждого неосторожного жеста, каждого взгляда кошачьих глаз, каждого вздоха, который пугал до мурашек, но ничего не происходило. Хосок привёл её к своей одинокой хижине. Утонув в раздумьях, она даже и не заметила, как перед ними показался уютный домик, на крыльце которого дремал старый пушистый пёс.