Боже, храни Короля

      Отсутствие тяжёлого шлема кружит голову, из-за чего и без того мутная картинка начинает плыть. Чимин хватается руками за кирпичи, чтобы перетерпеть тошноту и головокружение, всё внутри сводит от странных ощущений, ведь жить в маске он отчасти привык. Пак видит, как Чонгук сплёвывает кровью, неестественно ссутулившись, как мотает головой, видимо, чтобы не потерять сознание. Связанный увесистыми кандалами по рукам и ногам, он шаркает босыми стопами по грязному кирпичу, его грубо подгоняют военные, гадко высмеивая своё отвращение к бывшему Королю. У Чимина внутри сердце треснувшее начинает жалобно звенеть, сжиматься, когда он видит потухший взгляд родных угольных глаз, мелькнувший всего на секунду: один из охранников на мгновение заставил Чонгука голову поникшую поднять, чтобы лишний раз посмеяться прямо в лицо, на котором, кажется, и места живого нет. Был бы он смелее, давно бы бросился на тюремщиков, совсем не думая о последствиях; ему просто до дрожи в руках хотелось уничтожить каждого, избить так же, как они сделали это с братом. Но вместо этого Чимин стоит в тени, дрожа от страха, ужаса и чужой боли, которую будто всем своим телом впитывает.       Чонгука проводят буквально в нескольких метрах от него, и Чимин бесшумно молится, чтобы его не заметили. Он поверить не может: как Чон Чонгук позволил себе опустить голову? Как позволил себе дойти до такого? Но он его не осуждает, ни в коем разе, лишь искренне сожалеет и раскаивается, ведь помочь он ему из-за своей предательской трусости не может. С самого детства ему вдалбливали, насколько он слаб и никчёмен — мать не жаловала похвалой, а отец вообще доброго слова не знал. Мужчина не понимал, что мальчику был дан дар свыше: убеждать и подчинять себе людей, вести за собой и руководить ими. Он не умеет драться так, как это делает Юнги, не умеет мыслить также расчётливо и мудро, как Чонгук; он может слышать голоса, иногда видеть картинки будущего и бесконечно жалеть о том, что это всё не помогает никому. Чимин научился прислушиваться к своему внутреннему голосу, но сейчас он не понимает, как это может помочь вытащить старшего, которого, честно признаться, он не ожидал встретить так скоро. Без него он не уйдет — у Чимина даже мысль подобная не проскользнула, пусть страх уже безжалостно сковал тело, а трусость пыталась задушить своими кривыми лапами.       — Ваше Величество! Какими судьбами? — раздаётся за спиной, и Чимин крупно вздрагивает, мгновенно обернувшись и увидев перед собой высокого мужчину, в котором без труда узнаёт начальника тюрьмы. — Что вы делаете здесь в такой час? — он дежурно улыбается, пока не разглядев подмену.       Чимин начинает судорожно думать, что же такого сделать, чтобы остаться незамеченным, но мысленно уже прощается со свободой, а заодно и с жизнью. В голову приходит одна-единственная идея, рискованная и немного сумасшедшая, ведь он прежде делал это лишь единожды. Он по-прежнему молчит, застыв подобно ледяной статуе, военный смотрит на него с непониманием. Наплевав на всё, Чимин посылает свою трусость далеко и надолго, сдёргивая с головы капюшон. Мужчина щурится, глядя на лицо, окрашенное ажурной тенью подрагивающего пламени.       — Как.... — начинает он, нахмурив густые брови.       — Слушай меня, — его голос звучит потусторонне, совсем иначе, нежели раньше, но сам Чимин этого никогда не узнает — вводя в транс, он сам теряет связь с разумом. Военный бесстрашно смотрит ему в глаза, кажущиеся сейчас чем-то колдовским, пугающим, хочет попятиться ещё дальше, но с места двинуться не может — парализован чужим голосом. — Сейчас я буду считать. Когда закончу, ты сядешь на колени и будешь готов выполнить любой мой приказ, каким бы глупым он ни был. Ты меня слышишь? — Чимин в кармане сжимает кварц, обжигающий кожу теплом, перекатывает шарик, глядя мужчине словно в самую душу. Тюремщик медленно кивает, даже не моргая. — Один.       На какое-то мгновение Чимину кажется, будто начальник просто напуган до ступора, ведь не ожидал увидеть убитого мальчишку, да ещё и в королевском плаще, в одном из коридоров подземелья. Наверное, он вообще принял того за приведение или галлюцинации, проснувшиеся от постоянных сумерек вокруг. Но когда счёт заканчивается, гремя эхом в пустой сейчас голове тюремщика, и тот опускается на землю, встаёт прямо на колени и наклоняется, лбом прижимаясь к грязным кирпичам, Чимин искренне верит в свои способности. С одной стороны, он сам пугается, боится самого себя и своего чарующего голоса, с другой — не может сейчас растеряться, иначе невидимая связь хозяин-жертва разорвётся, и всему придёт конец. Если его не убьют сразу, то измучают до потери сознания, а потом всё-таки убьют. Юнги убьёт.       — Лизни, — Чимин, присев перед своей послушной собакой, берёт в руки камень и протягивает мужчине, который, стоя на четвереньках, бездумно хлопает стеклянными глазами.       Он пристально смотрит в эти оленьи глаза своими карими, проникновенными, будто на подкорке сознания этим самым взором выжигает заветные приказы. В какой-то момент Чимин думает, что начальник тюрьмы тоже издевался над Чонгуком и не упустил возможности пнуть его или в лицо плюнуть — он и возглавлял весь процесс. Внутри просыпается неописуемая ненависть к праосвенцам, к каждому из них, кто позволил похоронить заветную правду под толщей ничтожной лжи. И от этой несправедливости у него глаза предательски слезятся, хочется на весь мир закричать, что все пошло совершенно не так, как завещали трое братьев. Чимин с отвращением и неким сожалением смотрит на то, как тюремщик послушно проходится языком по камню, и понимает, что процесс проходит успешно.       — Хорошо, — умозаключает он, поднявшись. — Вставай, — приказывает военному, и тот, словно за ниточки дёрганый, вскакивает следом. — Сейчас ты отведёшь меня в камеру, где держат Чон Чонгука. Я буду ждать рядом, пока ты должен будешь вызволить его. Скажешь, что это приказ Короля, и это не обсуждается. На попытки сопротивления не отвечай и достань его оттуда любой ценой. По пути не говори ни с кем. Ты меня понял? — вопрос тут же подтверждается медленным кивком. — Веди.       Чимину остаётся лишь надеяться на то, что это был не обычный ступор. С другой стороны, начальник тюрьмы ни за что бы не стал разыгрывать спектакль и давно прибил бы его. Он быстро надевает капюшон на голову, не успевая за прытким рослым военным, а тот всё дальше углубляется в тюрьму, уходит туда, где он никогда и не был. Неудивительно — на дне всего один длинный чёрный коридор, пугающий своей неизвестностью и потусторонними звуками, пара трескучих факелов и одна единственная камера в конце, у которой двое тюремщиков пересмеиваются, позабыв о Чонгуке, что еле-еле дождался, пока сможет без сил лечь на тонкую подстилку и закрыть глаза. Забыться, утонуть в собственной боли и отчаянии.       — Добрый вечер, командир, — один, ещё секунду назад лениво подкуривающий скрученную в трубочку душистую траву, учтиво кланяется, а другой вторит ему. — Какими судьбами?       — Достаньте Чон Чонгука. Король приказал привести на допрос, — чеканит тюремщик, глядя на подчинённых нечитаемым взглядом.       — Так поздно? — удивляется охранник. — Мы только привели его после помывки, он еле дышит...       — Ты что, идиот? — в голосе начальника тюрьмы сквозит неприкрытая сталь и чёткий приказ, из-за которого оба шалопая собираются. Чимин, оставшийся в коридоре, видит, как чужие сильные кулаки с хрустом сжимаются. — Подними свою задницу и открой клетку, иначе я тебя сначала выпотрошу, а после Король сам снесёт тебе башку. Живо!       Чонгук, который только-только отправился в объятия спасительной дремоты, слышит чужой гремящий голос, а в следующую секунду его рывком поднимают с земли — до подстилки он так и не дополз. Военные молча выталкивают его из камеры. Чимин невольно смеётся про себя — как будто и те под гипноз попали, всего лишь слово властное услышав. Удивительно, насколько люди — послушные существа, на самом-то деле, можно заставить их делать что угодно, нужно только уметь. Начальник тюрьмы хватает длинную цепь в свои руки, разворачивается и начинает идти назад, как вдруг позади раздаётся жалобное:       — Вас проводить?       — Сиди смирно, — рявкает мужчина напоследок и скрывается в коридоре.       Чонгук настолько устал, что не придаёт происходящему значения: давно свыкся с мыслью о своём существовании, которое вскоре подойдёт к концу. Он не смотрит на тюремщика, бредёт обессиленно, руки выше поднимая, чтобы не так больно было из-за увесистого железа на своих запястьях, под ноги смотрит, дрожа от холода. Так называемая помывка заключалась в том, что сначала его хорошенько потрепали, а после, швырнув в угол, безжалостно облили ледяной водой, несколько раз, как вшивую псину. Чонгук сжался в комок, беззащитно голову руками закрыл, и внутри не было ни одной мысли — полная парализующая пустота. Поэтому когда он видит королевскую пантеру на чужой спине, ничего не делает: только голову опускает устало и идёт следом. Чонгук даже не удивляется, что Юнги прибыл в замок и не отказал себе в удовольствии поиздеваться над и без того униженным братом. Трое чинно идут по коридорам подземелья, игнорируют остальных, потому что те лишних вопросов задавать не собираются — попросту боятся. И самого главного человека в тюрьме, и Короля, но никак не Чонгука.       Когда они оказываются рядом с выходом из тюрьмы, который Чимин уже и не ожидал увидеть, становится легче. Тюремщик и глазом не моргает, уверенно проходит мимо подчинённых, что удивлённо оборачиваются вслед, не в силах перечить. Они оказываются на свободе. Начальник тюрьмы идёт первым, цепью собачьей гремя, Чонгук — послушно следом тащится, а Чимин завершает эту тройку, нервно оглядываясь по сторонам. За большими резными окнами царствует ночь, и, несмотря на извечную возню в подземелье, весь замок давно спит. Мужчина ведёт их куда-то, не останавливаясь, потому что приказа такого не поступало. Добравшись до одного из знакомых коридоров, Чимин тормозит его и останавливается сам, а Чонгук непонимающе поднимает голову. Младший осторожно снимает капюшон с головы, с трепетом смотря на брата, чёрные глаза которого тут же расширяются.       — Дай ключи, — командует он, жестом показав Чонгуку молчать. — Раздевайся, — повернувшись к брату, он берёт нужный ключ и тянется к кандалам, пока тюремщик, уронив цепи, быстро скидывает с себя одежду.       Чимину больно смотреть на то, во что превратились руки старшего. Израненная истёртая кожа, с синими расплывшимися кляксами и сухими бордовыми ссадинами заставляет его на миг остановиться. Он бережно берёт Чонгука за запястья, возится с замком и, наконец, освобождает от тяжёлых оков. Теперь навсегда. Швырнув связку на каменный пол, Чимин снимает с себя королевский плащ, кутает в него дрожащего брата, потому что только ему этот плащ принадлежать может. Сам же быстро надевает форму тюремщика, хватает чужое оружие и аккуратно берёт Чонгука за руку, чувствуя, как тот боится сжать — не верит, что Чимин настоящий. Живой.       — Ровно через двадцать минут ты вернёшься в подземелье и забудешь обо всём, что произошло, — еле слышно говорит младший, а Чонгук смотрит на его кукольный профиль, на лицо, которое заметно изменилось — стало по-настоящему серьёзным и взрослым. — Пошли, у нас нет времени, — прилетает замершему Чонгуку, и Чимин срывается с места, потянув брата за собой.       Они выбегают из замка невидимыми тенями, несутся вниз по каменной брусчатке. Чимин ни на секунду не выпускает ладонь, крепко сжимая, а когда Чонгук, физически ослабевший, замедляется, младший его чуть ли не на себя взваливает, тащит как можно дальше от этого места. Пока они добираются до конюшни, у Чимина в голове нет мыслей вообще: одна единственная, нездоровая, дикая, пульсирует ровно посередине черепной коробки; мысль о том, чтобы покинуть Праосвен любой ценой. Как, куда, зачем, что дальше? Это его совершенно не волнует, потому что Чимин хочет спасти брата и, наконец, показать самому себе, что он всегда был готов задушить свою трусость. Просто нужно было что-то, а лучше кто-то, кто смог бы вынудить его на крайние меры, чтобы мальчишка рискнул всем, даже своей жизнью. Чонгук тоже ни о чём не думал: он смутно видел картинку перед собой, еле-еле перебирая ногами, цеплялся за парня, как за последнее в своей жизни, не верил в происходящее и до последнего думал, что всё это — сон, и его давно, на самом-то деле, казнили. В какой-то момент он почти остановился, пожелав просто улыбнуться младшему и крепко обнять его, радуясь, что они, наконец, встретились, пусть и не в Праосвене; там, где ещё никто не был, а если был, то рассказать не мог.       Королевская конюшня охраняется с одной стороны, но сторож и не знает, что с другой братья давно сделали лазейку. Чимин помогает старшему забраться внутрь, однако Чонгук его останавливает. Они смотрят друг на друга, кажется, целую вечность, не веря, что это происходит именно с ними. Чонгук, раздавленный происходящим, совершенно разучился контролировать себя, а посему изо всех сил старается не заплакать, пусть младший и видит в его красных глазах застрявшие слёзы. Чимин знал, что брат жив, — он всегда верил своему внутреннему голосу и доверял только себе, а не тому, кого считал ближе всех, но кто так ничтожно и безжалостно солгал. Чонгук же давно веру потерял и продолжил бессмысленное существование с этим адски тяжёлым бременем внутри. Теперь же единственное, чего он хотел, так это зарыдать в голос, закричать от боли так, чтобы весь мир услышал, и уткнуться в плечо младшему, обнять его до спазма в рёбрах. И Чимин дарит ему эти объятия, сжав так сильно, что оба начинают задыхаться.       Чонгук всё ещё находится в немом шоке и не до конца верит в происходящее, но держится за него так, словно никогда и не поверит. Чимин насильно отцепляет брата от себя, идёт, крадучись, замечая знакомую лошадь. Ему хватает нескольких мгновений, чтобы вывести ту из стойла, шёпотом скомандовать старшему садиться, залезть самому и заставить брата взять поводья. Это верный конь Юнги, но Чимину искренне наплевать: у него нет на это времени. Чонгук всё ещё неконтролируемо дрожит, однако вскоре собирается с мыслями и, тяжело выдохнув напоследок, пришпоривает лошадь, решив, что разберётся со всем позже. Конь прытко вылетает прямиком на улицу сквозь распахнутые настежь двери, позади раздаётся крик конюха, который там и остаётся. В ушах начинает свистеть, Чимин вжимается в тело брата со всей силы, а Чонгук мысленно благодарен ему: если бы не руки младшего, он ни за что бы не вывел лошадь на одну из многочисленных троп, лежащих через деревни, а скорее свалился бы в обморок от переизбытка чувств и эмоций.       Праосвенец действительно был готов взорваться на месте от того, что происходило внутри него. В моменты, когда Чонгук отвлекался от дороги, и осознавал происходящее, слышал подгоняющие крики Чимина, видел перед собой бескрайний лес и вдыхал свежий холодный запах после дождя, он чувствовал, насколько сильно трясётся. Перед глазами всё предательски плыло, руки не слушались, но собраться парень был обязан, иначе всё это было бесполезно. Чон вдруг начал строить в своей голове теории, что Чимин — не настоящий, однако он всё равно был готов сражаться до последнего вздоха даже ради этих галлюцинаций, подаривших ему самые счастливые моменты за последнее время. А потом Чонгук подумал, что брат живой, невредимый, держится за него своими ладошками, обнимает крепко-крепко, помогает не свалиться в бесконечную тьму. Всего полчаса назад бывший Король мечтал, чтобы тьма эта, зыбкая, бездонная поглотила его без остатка, но сейчас он хотел выкарабкаться любой ценой. Хотел жить. Потому что теперь есть, ради кого.       — Куда мы едем? — кричит Чонгук, когда они приближаются к знакомой развилке.       — Поехали куда-нибудь на окраину, — Чимин оглядывается, и, к счастью, сзади них ничего и никого нет. — В любое место, только подальше отсюда. Всё решим позже, — по дрожащему голосу младшего он понимает, что времени у них и вправду нет, поэтому понятливо кивает и со всей силы, оставшейся внутри измученного тела, хлещет лошадь поводьями, а та послушно ускоряется.

⚔ ⚔ ⚔

secret garden — prayer

      — Ваше Величество! Ваше Величество! — раздаётся крик неподалёку, и Тэхён заторможено поднимает голову, оторвавшись от черчения карты. Один из воинов подбегает к нему, запыхавшийся и раскрасневшийся, выдыхает клубы пара и тормозит, увидев, что Король жестом показывает ему остановиться. — Мы подчистили север, установили баррикады и вышки с лучниками, так что эти твари ближе не подберутся.       — Что будем делать с шарами? — Тэхён осматривает сидящих рядом советников, военных и помощников, что устроились перед сном вокруг костра, дабы обсудить тактику на следующие дни, которые у них есть в запасе.       — Молиться, что у них закончится горючее, — невесело говорит Намджун, укутанный в толстую куртку. Его рана уже не болит, постепенно затягивается, но он по привычке бережно прижимает к ней руку. — У нас нет выбора.       — Ну, выбор есть всегда, — встревает Санхёк, задержавшись трепетным взглядом на серьёзном лице Тэхёна: он и не помнит, когда тот последний раз улыбался; война сделала с ним самое страшное — лишила души. — Можно сделать ответные шары, установить пушки в лесах или на горе и...       — Можно, — советник задумчиво смотрит на потрескивающий огонь, который один за одним пожирает сухие поленья и ветки. — Но будет очень сложно сделать установки и не попасться. Единственный выход к Праосвену сейчас занят самими праосвенцами, так что мы не можем подобраться к ним. Разве что по окраинам.       Советник говорит о чём-то ещё, наверное, очень важном и интересном, но Тэхён его не слушает: смотрит на горящее в нескольких метрах от себя пламя, трещащее, рыжее и безжалостное. Он поджимает обветрившиеся губы, замерев на месте, ведь в голове предстаёт картинка, как огромное количество людей гибнет в этом самом огне, зовут на помощь, просят своего Короля спасти их, а он сделать ничего не может. Он не понимает, что и отец бы не смог — никто не может пойти против ветра, а Праосвен — это и есть ветер, свободный, неукротимый и свирепый. Тэхён смотрит на карту в своих руках, которая ему совершенно не нужна, перекатывает пальцами кусок угля, не замечает, как всё вокруг него движется, а сам он так и остался на месте, погряз в своей боли. Все вокруг искренне верят в его силу, стойкость и непривычную выдержку, но никто не знает, что Ким на самом деле чувствует. Конечно юноша отмахивается при любой попытке других разузнать, как он, потому что сам себе пытается внушить — лучше, чем было, и хуже больше никогда не будет. Но, кажется, как раз хуже ему и стало.       Молчать — самое опасное, что люди могут делать с собой и другими; они вредят себе, вредят близким вокруг, сами того не осознавая. Тэхён понимал: держать в себе нельзя, но поделиться ему этим было не с кем, да и не положено, ведь всем рядом было сейчас в разы хуже. Король искренне корил себя за то, что во время военных действий, приносящих боль и утраты его империи, он вновь думает о себе, пусть и пытается выкарабкаться из всепоглощающей темноты апатии. Безусловно, сейчас дела обстоят намного лучше, потому что того маленького мальчика, задыхающегося от панических атак и любящего всем светлым сердечком, Тэхён уверенно запер внутри себя, умоляя не появляться. Он не хотел больше страдать, не хотел чувствовать себя слабым и никчёмным, как раньше, но почему-то чувствовал себя таким ещё больше. В какой-то момент Ким пришёл к выводу, что действительно вырос: теперь юноша понимал вещи вокруг гораздо серьёзнее и анализировал каждую мысль, переваривая по несколько раз, поэтому былое казалось в разы страшнее. Тогда это было образом жизни, сейчас стало ужасным кошмаром, от которого было невозможно избавиться. Он кричал внутри себя, молил людей вокруг прийти на помощь, желал, чтобы хотя бы одна душа услышала его болезненный угасающий крик, а на деле отдавал приказы, вновь и вновь отправляясь сражаться на поле боя. Бойня стала его отрадой.       — Что насчёт Ангадорры и Кольюира? — оживляется Король, поняв, что все вокруг давно молчат и смотрят на костёр. — Когда прибудет подкрепление?       — Скоро, — докладывает Санхёк, заметив, с какой осторожностью правитель глядит на других, а после взгляд слегка опускает, и взор этот буквально вдребезги разбит. — Ещё одна часть нашей армии должна прибыть со дня на день, если по пути не случится никаких эксцессов.       — Гонец донёс, что на отряд Кольюира, следующий сюда с юга, напали, — еле слышно говорит господин Ли, поправив капюшон тёмного плаща. Тэхён сожалеюще поджимает губы, на мгновение задержав дыхание. — Но мы послали наших людей, чтобы они собрали абсолютно всех в провинции и как можно скорее отправили подкрепление.       — Что, если праосвенцы и до туда доберутся? Что тогда? — вдруг спрашивает Король после недолгого молчания, ища ответа в умных глазах командира.       — Мы этого не допустим, — главнокомандующий невольно хочет по-отцовски сжать королевское плечо, мол, не хорони Леодрафт раньше времени, но не делает этого. — Усилим баррикады с юга, вышлем людей на восток и запад, а с армиями Ангадорры и Кольюира мы вообще раздавим этот Праосвен, как муравьёв. Вот увидите, Ваше Величество, не долго им плясать осталось.       Тэхён дежурно улыбается, дорисовывает карту и протягивает её советнику. Мужчины обсуждают что-то, однако Король участия в этом не принимает: сначала сидит отстранённо, обдумывая сказанное Намджуном, потом поднимается, желая всем спокойной ночи, и уходит прочь, мысленно убеждая себя, что скоро всё будет хорошо. Как там отец говорил — после чёрного всегда идёт белое? Тэхён давно потерял веру в эту закономерность, но что-то хрупкое внутри него, что он отчаянно старался сберечь, всё ещё надеялось на лучший исход событий. Самовнушение, говорил Сокджин, самая страшная и одновременно лучшая вещь, потому что оно может как уничтожить, так и стать путеводной нитью.       — Он всё ещё дитя, — тихо произносит Намджун, когда они остаются наедине с советником, пытающимся разобраться в чужих каракулях. Чанёль вскидывает голову, удивлённо уставившись на командира. — Запутавшееся дитя, которое отчаянно пытается вылезти из детских страхов.       — Он перестал быть ребёнком с тех пор, как корона легла на его голову, — отвечает советник без доли сомнения, строгим взглядом уставившись на клочок бумаги в подрагивающих пальцах.       — Да, перестал, потому что обязан, но сердцу не прикажешь. Приглядись к нему получше, — главнокомандующий закуривает самокрутку, выдыхая в холодный воздух клубы сизого дыма и смотря остекленевшим взглядом на костёр. — Неужели ты не видишь, как он старается быть сильным? Это похвально, Его Величество действительно вырос. Он спас мне жизнь, да и вообще отлично справляется со своими обязанностями, — хрипло продолжает мужчина, и Чанёль шумно выдыхает, не желая продолжать разговор, заставший врасплох. — Но неужели ты не видишь, как он страдает? Не слышишь, как плачет по ночам, а потом, как ни в чём не бывало, идёт биться насмерть?..       — Он должен справиться со своей слабостью сам. Каждый ведёт внутреннюю борьбу, и, если так подумать, помощь нам всем нужна, — чеканит советник отрешённым голосом. — Если мы вечно будем кружиться вокруг него, Его Величество никогда не возьмёт себя в руки.       — Ему просто нужен кто-то рядом, кто поймёт, — он задумчиво смотрит на серьезный профиль советника, понимая, что сейчас предстаёт перед ним не в роли сурового главнокомандующего, а простым мужчиной, у которого рядом никого как раз-таки и нет. — Всё же, он мыслит по воле сердца, а оно, в отличие от разума, переменчиво. И сейчас его сердце болит, я уверен в этом.       Чанёль сцепляет зубы, чтобы не нагрубить военному, потому что беседы подобного рода ему никогда не нравились. Конечно, он видел то, как Тэхён неумело старается спрятать разбившегося себя за тем, кто сейчас нужен империи — советник не слепой и не глухой, всё прекрасно знает. Но мужчина не привык нежничать, не привык поддерживать кого-то; он готов грудью защищать своего Короля, давать полезные советы и помогать вести дела, однако никак не вытирать слюни в попытках разузнать, что же гложет Его Величество.       Когда Чанёлю было плохо, когда его силой забрали из отчего дома и швырнули во взрослую жизнь, рядом не было никого, и он сам чувствовал себя раздавленным. Он не хотел такой жизни, но никого это не интересовало, потому что его мнение — пустой звук среди сотен таких же. Его силой заставили тренироваться, учиться грамоте и королевским делам, а Чанёль спустя время привык. И сейчас он не хотел ничего слушать о Тэхёне, что собраться не мог. Ему нужно дать время, и вскоре театральная игра перерастёт в обычное поведение, приживётся, не оставив Королю и шанса, чтобы оглянуться назад.       Внутри него были тёплые братские чувства к юноше, потому что Тэхён буквально вырос на его руках. Он сожалеюще наблюдает за тем, как тот уничтожает себя день за днём, отчаянно топит собственные эмоции, не замечая, как сам с головой уходит в это болото. Но мешать ему Чанёль не собирается, пусть и пристально наблюдает, чтобы не довести всё до точки невозврата.       Это продолжается ровно до тех пор, пока знакомая служанка не передаёт ему скомканную записку. Она суёт её мельком после скудного ужина и добавляет, что нашла обрывок под королевской подушкой. Скрывшись в тёмном шатре, советник разворачивает бумажку и медленно читает расплывшиеся, судя по всему, от слёз чернила:

ī nīed ēow

⚔ ⚔ ⚔

hurts — stay

      Чимин не знает, куда они едут, но доверяет брату, который уверенно ведёт вороную лошадь прямиком через лесную чащу. Никакого хвоста за ними нет, что несказанно радует, пусть тревога и не отступает, хотя сейчас становится немного легче. Пак ощущает, как он, разгорячённый погоней и мятежными чувствами, постепенно начинает мёрзнуть, да и ночь, кажется, только-только расцвела, из-за чего на улице становится в несколько раз холоднее. Он жмётся к старшему, уперевшись виском в лопатки, чувствует, как тот сам от ветра дрожит, но от дороги ни на секунду не отрывается, пусть и стучит зубами, пусть и пальцами играет, чтобы те не замёрзли совсем. В лесу темно, ни единой души нет, ни одного зверька или человека — как будто все застыли, заснули крепким сном, чтобы не мешать королевскому побегу. Чонгук борется со слабостью, одолевающей истощённое тело, рукой мельком слёзы вытирая, что струятся по бледным щекам то ли от колючего ветра, то ли от чувств, что не щадя рвут грудную клетку, давно захватив страдающее сердце. Чимин, прижав к чужой груди ладошку, сквозь одежду ощущает, как сердце это бьётся, не часто, скорее жалобно.       Вскоре они приезжают к небольшому обрыву, который младший совсем не узнает, а Чон наоборот, спрыгнув с лошади, потирает ладони и, осмотревшись, мельком улыбается собственным мыслям. Неподалёку стоит старый дом, больше похожий на полуразвалившуюся хлипкую хижину, про которую давным-давно забыли. Чонгук сам удивился, как вспоминал дорогу сюда. Пока Чимин, насупившись, осторожничает, слезая с лошади, парень на него насмотреться не может, понимая, что всё это — не сон. Брат жив, всегда был рядом с ним и даже не думал уходить по воле другого.       — Напугал! — кричит он несдержанно громко, когда старший налетает на него и, повалив на землю, сгребает в медвежьих объятиях. Чонгук обнимает его вплоть до кончиков пальцев, лбом в плечо уткнувшись, прислушивается к чужому сбитому дыханию, и сквозь толстую жилетку чувствует, как бьётся чужое сердце. Живой. Настоящий. — Холодно же на земле лежать...       — Ты только об этом думаешь?! — разражается Чонгук, всем телом ощущая, как младший сильнее обнимает его, бережно поцеловав в висок.       Они лежат так, наверное, целую вечность. Чонгук глаза закрывает, не слыша ничего вокруг, перебирает пальцами мягкие волосы младшего, не желая отпускать его ни на минуту. А Чимин держит его в своих руках как самое дорогое, что у него есть.       — Я думаю о том, как сильно скучал по тебе, — раздаётся в тишине голос, и Чонгук слышит, как тот предательски дребезжит. — Я думал, что никогда тебя больше не увижу... он сказал... ты...       — Эй? — Чонгук отрывается от него, осев на земле, и обнимает ладонями лицо, большими пальцами стирая блестящие слёзы с румяных щёк. — Ты чего плачешь? Перестань, — он натянуто улыбается, а Чимин этой улыбки по-настоящему боится — такой разбитой и сломанной он в жизни не видел; брат губы сквозь боль растягивал. — Чим-Чим, не плачь, ради меня не плачь.       Он ловит каждую слезинку своими замёрзшими пальцами, младший не останавливается и ещё больше плакать начинает. Чонгук сидит перед ним счастливый, однако всё произошедшее знатно поменяло его — Чимин только сейчас видит это. Видит треснутый погасший взгляд, беспомощно пытающийся быть веселым, видит сломанную улыбку сквозь слёзы, просящиеся наружу, видит, как дрожат руки в попытках обнять. Последний раз он видел его таким после убийства клана, и тогда он поклялся себе, что больше подобного не допустит: когда Чонгуку было настолько плохо, Чимину хотелось залезть на самую высокую башню и броситься камнем вниз, только бы не смотреть на это. Сил менять что-то у него не было, но младший понимал — если он не поможет ему подняться на ноги, тот больше никогда не встанет.       — Я плачу потому, что рад тебя видеть, — говорит он, утирая кулаками слёзы и снова бросаясь ему на шею. Чонгук еле слышно смеётся, раскачивая его в объятиях. — Тебя пытали? — вдруг отрывается Чимин, скользнув заботливым взглядом по лицу брата. — Господи, я бы каждому, кто посмел к тебе притронуться, выколол глаза.       — Оставь их, я заслужил, — Чонгук вымученно дёргает краем разбитой губы.       — О чём ты? — Чимин ведёт кончиками пальцев по ссадинам на коже, по рассечённой брови, засохшей крови на губах, и фантомные боли действительно отступают.       — Расскажу, — кивает Чонгук, крупно вздрогнув от холода, окружившего их со всех сторон. — Идём в дом, иначе у меня сейчас руки отвалятся.       — Чей это дом?       — Моя мама жила здесь до того, пока отец не забрал её в замок, — Чонгук осторожно привязывает лошадь к балке, благодарно похлопав по бедру, с сожалением смотрит в большие глаза, ведь покормить её нечем. — Не бойся, — он машет Чимину рукой. — Здесь давно никого не было и никто из ныне живущих об этом месте не знает. Только я.       Чимин замечает, как больно Чонгуку говорить об этом, как тот пытается скрыть свои чувства, которые так и не смог утопить в себе. Старший шаркает по сухой земле, покрытой туманом, поднимается на крыльцо, плечи понуро опустив, и дёргает старую дверь — та давно иссохла, разбухла да и вообще форму свою потеряла. Когда он скрывается в доме, Чимин, осмотревшись по сторонам и вздрогнув от холода, семенит следом, напоследок погладив лошадь по пушистой гриве. Хижина насквозь пропахла сыростью и запахом старости, однако здесь была небольшая печь, место для сна и — самое главное — тёплое одеяло, пусть и поеденное насекомыми. После тюрьмы Чимин вообще ничем не брезговал, да и промозглая ночь за треснувшим окном совсем не привлекала его, поэтому юноша был благодарен, что у них есть хотя бы какой-то ночлег. Оглядевшись и осмотревшись в полной мере, Чонгук по-хозяйски закрыл дверь, засунул в петельку железку на всякий случай, чтобы никто к ним не залез. Лачуга была разграблена мародёрами, но всё равно напоминала ему о моментах, когда они с мамой приезжали в этот дом.       — Нам даже не разжечь её, — Чонгук грустно усмехается, присев на колено перед каменной печью и задумчиво толкнув чугунную створку. — После дождя всё дерево отсырело, да и щепок нет.       — Ну и ладно! — подбадривает его Чимин, положив руку на плечо и слегка сжав. — Будем, значит, греться под одеялом. Главное, что мы теперь вместе, на свободе. Остальное — ерунда.       Чонгук согласно кивает, поднимается и подходит к большой кровати, руками пробегается по старому покрывалу, местами продырявленному, и сдёргивает его вовсе. Спальное место не выглядит привлекательно, но выбора у них нет, так что Чонгук, скинув обувь, забирается прямо в королевском плаще и устало бухается на подобие подушки, которая тоже отсырела. Эта кровать всё равно была в сотни раз лучше тюремной подстилки, насквозь пропитавшейся кровью и слезами. Он осторожно потягивается, чувствует, как лёгкие вспышки боли сотрясают измученное тело, а потом то, как Чимин осторожно ложится рядом. Младший долго ворочается, как маленький медвежонок, бурчит что-то под нос, а брат бережно накрывает его сначала широким плащом, потом — старым одеялом. Чимин прижимается спиной к его груди, осторожно обхватив холодными пальцами ладони Чонгука.       — Что с тобой произошло в тот день, когда Юнги вернулся один? — спрашивает младший спустя несколько минут умиротворённого молчания. — Он сказал, что тебя при попытке побега убили леодрафцы. Но я не поверил. Ты бы не сдался так просто.       — Юнги бросил меня, — безликий взгляд стекленеет, застыв, а губы почти не размыкаются, пока он говорит. — Бросил, как мы его когда-то, — так же беззвучно добавляет, а младший недоуменно губы дует, но вопросов не задаёт, даёт ему время собраться, чувствуя, как сердце неспокойное в чужой груди мечется. — Недавно ко мне заглядывал Юнмён на допрос, только я толком и не понял, какова была цель. Он рассказал, что Юнги ненавидит меня. Ненавидит тебя. Ненавидит нас всех.       — За что?       — Скажи, Чим-Чим, — ласково зовёт его старший. — Ты хотя бы раз в детстве слышал, чтобы Юнги жаловался? Хотя бы раз он просил тебя помочь ему? Рассказывал, что с ним происходит? Делился переживаниями? А ты сам хотя бы раз пытался его услышать? — Чимин пальцами сжимает холодную руку Чонгука крепче. — Вот и я нет. Ни разу.       Чимин чувствует, что в горле всё пересохло, а посередине глотки застревает огромный болезненный ком, но мальчишка приказывает себе не плакать. Он не смотрит на Чонгука, старается вспомнить детские моменты, проведённые вместе, однако, как назло, ничего на ум не приходит.       — Юнмён сказал тебе это? — тихо спрашивает Чимин. — Он такой дурной иногда бывает... — пытается отрицать, но правда предательски душит.       — Юнги сам сказал, — отвечает Чонгук, несдержанно шмыгнув носом. — Чимин, он сказал... он сказал ужасные вещи, но я его не виню.       — Что?       Он не отвечает, молчит долго, протяжно, будто с мыслями собирается.       — Я ненавижу тебя с детства. Я разочарован в Леодрафте, потому что они оставили тебя в живых, — раздаётся в тишине, и у Чимина по коже мурашки бегут. Голос Чонгука предательски ломается на середине, он начинает громко плакать, окончательно сорвавшись. Младший губы сожалеюще поджимает, весь съёживается, руки брата насильно вокруг себя сжимая, чтобы показать ему, дескать, я здесь, плачь, кричи, я готов разделить с тобой боль. — Юнги изнасиловали, когда мы были на подготовке. Какие-то уроды надругались над ним из-за того, что я их отцу сдал. Суки эти злобу, обиду давно растили, задирали его, а... он терпел, а мы с тобой... нам плевать было, только о себе и заботились.... Так нельзя, Чим-Чим, так нельзя было... Я бы всё отдал, только назад вернуться...       Чимин молчит, плотно губы сжав, и внутри него появляется навязчивое желание вообще рот себе зашить навсегда, чтобы никогда и ни с кем больше не разговаривать. Он не знает, что ответить, потому что услышанное вышибает из него весь воздух, любую мысль и эмоцию. Перед глазами всплывают ужасающие картинки того, как это могло произойти с Юнги, как он молчал после, братьям ни слова не сказав, как растил внутри себя всепоглощающую обиду и ненависть ко всему живому. А ведь ему просто нужно было сказать, вовремя попросить о помощи, чтобы ничего не случилось. Они не знали, что ему нужна помощь, да и мысли читать Чимин не умеет, что уж тут о Чонгуке говорить. Оба понимают: только сам Юнги мог им рассказать, но безжалостное чувство вины колет под рёбра, намеревается самое сердце пронзить, чтобы обоим также больно было, до агонии.       — Чонгук, — зовёт его Чимин, осев на кровати, когда тот заходится новым приступом. Младший смотрит на него, такого разбитого и уничтоженного, и не верит, что видит эту картину снова, наблюдает свой самый худший кошмар. — Чонгук, — опять зовёт, требовательно схватив за запястья. — Дыши, Чонгук, — брат рассеянно смотрит на него, понимая, что дышать действительно стало тяжелее. — Давай, как раньше, помнишь? — младший осторожно поднимает его, заставляя сесть. — Считай. Один, два, три...       Но старший не считает; смотрит исподлобья, сотрясаясь в муках, зубы до боли сцепляет, дышит надсадно, задыхается, будто в глотке острые шипы распускаются. Чонгук глядит перед собой чёрными блестящими глазами, носом шмыгает, кулаки сжимает из последних сил, пытается взгляд запуганный, разбитый сфокусировать на чужом лице, чтобы сосредоточиться и отпустить панику.       — Давай, у тебя хорошо получается, — Чимин врёт, потому что ничего не хорошо — Чонгук пуще скулит и рычит одновременно, находится на грани. Младший улыбается одними глазами, успокаивающе гладит его по неестественно трясущимся плечам, а сам старается страх свой растоптать, раздавить, убрать далеко и надолго, чтобы Чонгук этого не видел. — Вдох-выдох, вдох-выдох. Считай, не останавливайся!       — Один, — цедит сквозь зубы Чонгук.       — Два, — продолжает Чимин, мазнув большим пальцем по горячей щеке.       — Три, — Чонгук бессильно жмурит глаза, пугаясь того, насколько сильно им овладели чувства. Такого никогда прежде не было, поэтому сейчас, парализованный паникой, он еле-еле соображает, что происходит. — Четыре.       — Пять.       — Ш-ш-шесть, — незнакомые эмоции постепенно отступают.       Когда счёт доходит до пятнадцати, отпускает окончательно. Чонгук мгновенно замерзает, чувствуя, как рубаха липнет к мокрой от пота спине. Он дрожит, сползая на старом матрасе, заторможено моргает и сворачивается в клубок, пока Чимин заботливо кутает его в плащ, а затем накрывает тёплым одеялом. Сам же ложится выше, обнимает двумя руками, насильно заставляет руку свою взять, и Чонгук берёт, подрагивающими пальцами несильно сжимая тёплую ладонь. Легче.       Они лежат так, наверное, несколько часов, потому что за окном уже начинает светлеть, а ни один до сих пор глаз не сомкнул. Пак поглаживает непослушные вихры старшего, изредка успокаивающе целуя в макушку и думая о том, что мог убить Юнги. Эти мысли не покидают его с того самого момента, как они сбежали из замка и немного углубились в лес — Чимин просто задумался, а что, если и вправду прикончил, камнем ударив? Что тогда? Мысли об этом сейчас пугали его больше, чем в той камере, когда Юнги куклой на руках повис. Чонгук же выглядит так, будто давно спит с открытыми глазами: взгляд пустой и безжизненный упал на деревянный пол, там и замер. Он только поцелуи чужие считает — целых тридцать два за это время.       — Что Юнги сделал с тобой? — спрашивает хрипло Чонгук, отчего Чимин дёргается, но тут же собирается, чтобы ненароком не напугать брата. — Когда я прибыл в Праосвен, он сказал, что задушил тебя.       — Он не причинил мне вреда, — еле слышно уверяет младший. — Юнги должен был убить меня, потому что его отец приказал сделать это.       — Отец?       — Он приказал Юнги сделать это потому, что я подслушал их разговор... о тебе, — Чимин осторожно перебирает чужие угольные прядки. — Благодаря этому разговору я понял, что ты жив, и Юнги ничего на самом деле не видел. И про Лолу они говорили.       — Лола, — одними губами шепчет он. — Где она?       — Юнги сказал, сбежала, — вспоминает Чимин. — Я думаю, что она сделала это, чтобы найти тебя. То есть, наверное, она поехала в Леодрафт. Другого и быть не может.       — Там война.       — Не думал, что Юнги сдержит обещание, — печально усмехается Чимин. — Я вообще за месяцы жизни под землёй потерял связь с миром. Ты не волнуйся, братик, он меня посадил в отдельную камеру с кроватью и всеми удобствами. Только шлем железный на голову надел, все ведь думали, что я мёртв.       — Шлем?       — Ага, — тянет младший. — Здоровый такой. Знаешь, как от него шея и плечи болели? Как лицо чесалось? Ты когда-нибудь вообще чувствовал, какого это, когда нос чешется, а почесать не можешь...       — Мне так жаль, он чёртов псих, — Чонгук бережно сжимает ладошку. — Чимин, — зовёт вдруг, и тот весь собирается. — Часовые сказали мне, что в Праосвене меня ненавидят. Это так? Юнги сказал всем, что я сам убил свою семью и твоих родных, я же один из клана остался и... но... я ведь не делал этого?.. Нет?..       — Конечно, нет, ты что, дурак? — одёргивает его Чимин, потормошив за плечи. — Мы разберёмся со всем и обязательно узнаем, кто сделал это. Перестань думать о таком. Это глупо, — младший снова сгребает его в своих тёплых объятиях. — Юнги не мог такого сам сказать, он же был тогда вместе с тобой. Его тоже чуть не убили те люди, он ведь с тобой был... Глупость!       — Я помню, — кивает Чонгук, вновь заплакав, только теперь беззвучно и внутри себя. Юнги даже после случившегося с ним оберегал его. — Просто... он сказал, что это отец ему глаза раскрыл на правду. Я начал сомневаться....       — Нашёл, кого слушать, — невесело замечает младший. — Господин Мин и вдолбил Юнги эту мысль про то, что ты убил всех. Юнги легко поддался, он ведь... Только старик рядом был. Вот он и поверил во всё, он, наверное, даже забыл, как за тобой в пожар кинулся.       — Чимин-а, — зовёт его старший снова, — ты где так вырос? Где слов таких понабрался? — тот робко улыбается, чувствуя, как Чонгук благодарно обнимает его в ответ, перевернувшись на другой бок. — Только... зачем старику настраивать Юнги против меня? Против тебя, в конце концов?       — Знаешь, мне кажется, будто я перерос тебя, — по-доброму смеётся Чимин. — Я не знаю истинную причину, но мои догадки упираются в то, что господин Мин хотел власти. Ему и наследник не нужен был, если бы он сам был чуточку здоровее и моложе. Просто... я видел его, видел, как он обращается с сыном. Да ты и сам видел. Поэтому я думаю, что он просто хотел избавиться от нас с тобой. Так и произошло.       Чонгук не отвечает, вновь погрузившись в раздумья.       — Йа, — снова несмело зовёт, почувствовав, как Чимин неловко стукается подбородком о его голову, — как ты думаешь, старик... он... мог быть причастен к резне?       — Чего?       — Ну... я подумал, что... ты сказал, что он хотел трон. Трон принадлежал моему отцу, а после должен был перейти твоему, если бы что-то произошло, пусть наши отцы и приняли решение готовить меня. Старика в планах вообще не было, — рассуждает шёпотом Чонгук, задумчиво сведя тёмные брови к переносице. — Если бы и с твоим что-то произошло, то тогда правителем Праосвена должен был стать Мин-старший, вот только народ был против этого, и Королём стал я. А теперь он руками сына пытается избавиться от нас. Не находишь странным?       — Звучит страшно, — констатирует Чимин. — Хочешь сказать, Леодрафт ни при чём?       — Нет, но теперь я не совсем уверен в этом, — Чонгук отмахивается, шмыгая носом и чувствуя, как сильно урчит, кажется, прилипнувший к позвоночнику живот. — Хочу сказать, что старик мутит воду.       — Интересно, — отвечает Чимин, поджав губы. Они снова замолкают, каждый думая о догадках. — Юнги не виноват, — спустя некоторое время, говорит Чимин, заставляя Чонгука распахнуть глаза. — Он просто... кукла? Мне... больно и стыдно это говорить, но... так ведь и есть, сам подумай. У меня было предостаточно времени, чтобы обдумать всё, что с нами произошло. Поэтому я пришёл к такому выводу, а твой рассказ только подтвердил это. Юнги всегда молчал, ты прав. Но мы не могли с этим ничего поделать. Мы — просто дети, которым пришлось исправлять взрослые ошибки.       Чонгук понимает, что тот действительно говорит дельные вещи, из-за которых становится легче воспринимать происходящее. Всё приобретает совершенно другой смысл, и теперь не хочется плакать, не хочется рвать на себе волосы и трястись в лихорадке от безвыходности ситуации. Нужно просто собраться и расставить все точки над i.       — Куда мы... куда мы дальше? — после продолжительного молчания спрашивает Чимин, а Чонгук не знает, что и ответить.       — Ну, в Праосвене нам делать нечего, — погодя, глухо произносит старший. — Нас либо на вилы насадят, либо сожгут, а скорее всего просто сдадут на расправу в замок. Это в разы хуже.       — Тогда... ты хочешь просто уехать? Бросить всё и уехать?       — Я похож на сумасшедшего? — Чонгук грустно смеётся. — Ни за что не брошу Праосвен, это ведь... моя земля. Родная. Любимая. Мой отец никогда бы не простил мне, если бы я просто ушёл и пустил всё на самотёк. Если ты спас меня, значит, мы должны двигаться дальше.       — Такой настрой мне по душе, — Чимин улыбается. — Только что делать-то? Нас везде ищут, завтра уже все на ушах стоять будут.       — Мы поедем в Леодрафт.       — Беру свои слова назад, — вздыхает младший. — Ты похож на сумасшедшего.       — Я расскажу тебе кое-что ещё, но это завтра. Хочу спать, — сладко зевнув, Чонгук утыкается носом в чужую рубашку, и Чимин искренне рад, что за их беседой от паники не осталось и следа.       Теперь всё будет по-другому, они не сомневались в этом.