Боже, храни Короля

      Время шло медленно и ненавязчиво, будто специально давало леодрафцам шансы оправиться от военных действий, запастись силой для будущей схватки, которая была не за горами. Вскоре Король принял решение о возвращении в лагерь и дальнейшем ударном наступлении на Праосвен. Конечно, это решение было принято не без помощи Чонгука, который пусть и рвался в бой, иногда держался за бок: Тэхён, была бы его воля, запер праосвенца на тысячи замков, чтобы тот больше никогда в руки меч не брал — было страшно отправляться в полнейшую неизвестность. Оба понимали, что новая битва означает новые убийства, тысячные потери, горькие слёзы и мучительный мрак вокруг; оба, пусть и не озвучивая, боялись друг за друга заведомо, в ужасе выжидая, когда же придёт время. Засыпая, Тэхён закрывал глаза, и ему невольно чудилось, будто вот он, стоит прямо на поле боя, превратившемся в кровавое болото, а перед ним Чонгук раненый, руки распростёр, бессильно меч карающий выронив. И дороги назад нет, да и вперёд, честно говоря, теперь тоже. Король думал о том, что вместе с влюблённостью взвалил на себя непосильную ношу — у него появился тот, за кого хотелось рвать глотки и без кого всё происходящее снова теряло смысл. Так же, как и у самого Чонгука, который иногда просыпался в поту из-за кошмаров, где каждый чёртов раз, снова и снова оставался один, чувствуя, как чужая ладонь выскальзывает из руки, оставляя его в кромешной тьме. Если раньше они оба отправлялись на войну, не думая, что можно не вернуться, то теперь эта мысль засела напрочь в груди и голове, изнутри буравя.

ruelle — war of hearts

      Тэхён просыпается оттого, что кто-то настойчиво стучит в дверь. Спустя пару мгновений в спальню входит один из пажей с высоким подсвечником в руках, в котором золотые свечи трещат, подходит ближе к королевской кровати, глядя на Короля, который спросонья не особо понимает, что происходит вокруг. Ему требуется несколько секунд, чтобы усесться в ворохе одеял, потирая заспанные глаза кулаками, и уставиться на мужчину, тщетно пытаясь вспомнить его имя.       — Ваше Величество, прошу прощения за столь поздний визит, — извиняется паж и низко кланяется, затем поднимает свечи выше, чтобы видеть лицо Тэхёна. Тот, на самом деле, только сейчас начинает переживать, но этого не показывает, лишь кивает сдержанно, чтобы тот продолжал. — В замок прибыли неизвестные, и они хотят с вами увидеться. Женщина и двое мужчин. Она представилась Лолой, бывшей главнокомандующей армии Праосвена, — рапортует паж, заметив, как Король глаза широко распахивает, мгновенно прислушавшись. — Мы заключили их под стражу.       Тэхён заторможенно моргает пару раз, спускает ноги на холодный пол, пусть и застеленный дорогими пушистыми коврами, скидывает с себя горячее одеяло и поднимается, раздумывая о том, является ли ночная гостья той самой няней трёх братьев.       — Ещё что-нибудь сказали? — спрашивает Король, глядя на большие настенные часы и отмечая, что ночь только-только начала опускаться на окрестности. — Остальные?       — Нет, Ваше Величество, — отвечает паж, снова поклонившись правителю и быстро отвернувшись, потому что Тэхён, особо не церемонясь, хватает брошенные на кресло брюки и принимается одеваться. — Говорила в основном она. Те двое, что приехали с ней, похожи на отшельников. Они ожидают вас в главном зале.       — Интересно, — Король застёгивает пуговицы рубахи, кидает быстрый взгляд на мятую постель, куда очень хочется вернуться вопреки происходящему, а затем, пробежавшись пальцами по золотым локонам, выходит из своих покоев, жестом приказывая пажу закрыть дверь. — Приведи ко мне господина Чона и его брата, я хочу видеть обоих, — мужчина послушно кивает, кланяясь в пояс.       Направляясь в главный зал, Тэхён наспех застёгивает манжеты, идёт быстро, отчего от стен отражается глухой стук натёртых до блеска туфель. В коридорах замка гуляет прохладный ветер, блуждая меж рельефных колонн и играясь с подрагивающими свечами, что отбрасывают на стены вытянутые безмолвные тени, от которых становится жутко. За большими окнами трещат сверчки и молчит округа, будто бы все разом заснули в ожидании чего-то большого и пугающего. Тэхёну тоже не по себе от всего происходящего, от ночных визитёров, от угловатых теней, окруживших со всех сторон, от эха, разносящегося по каменным этажам дворца. Сон как рукой снимает, волнение сдавливает горло, пока только слегка, позволяя задушенно вдыхать, но с каждым новым шагом оно набирает обороты; Ким не готов к такой неожиданной встрече, в голове уже возникло множество дурных мыслей и ещё больше вопросов. У подножия мраморной лестницы, сияющей жемчужной дымкой в одиноком луче луны, его ожидает один из помощников Чанёля, который, завидев Короля, низко кланяется. Юноша докладывает ту же информацию снова, выглядя что ни на есть бодро и свежо, пусть и немного взволнованно — голос дрожит, пальцы теребят круглые пуговицы на жилете, а глаза то и дело бегают из стороны в сторону. Он ведёт Тэхёна в просторный холл, где уже собрались военные, что, словно по велению невидимой силы, замирают в ряд, заслышав королевские шаги.       — Доброй ночи, — еле слышно шелестит бархатным голосом Король, получая уважительные поклоны в пояс, когда стражники, будто трещащее домино, один за другим опускаются вниз. Они расступаются, и Тэхён тут же сталкивается неосторожными взглядами с рыжей незнакомкой, что, оперевшись на трость, придерживает раненого парнишку на пару со стариком. Смекнув, что незнакомцы вряд ли отправятся в лазарет сейчас, Король оборачивается к мальчишке, невольно вздрогнувшему. — Вы позвали врача?       — Нет, Ваше Величество, не успели, — помощник виновато кланяется, сжимаясь под острым взором ледяных глаз.       — Тогда почему ты ещё здесь? — рычит Тэхён, сцепив руки в замок за спиной. — Сокджин обязан быть здесь сейчас же. Это приказ, — не глядя на мальчишку, продолжает он, чувствуя некий стыд: подаренное и взращённое отцом милосердие расцветает внутри вопреки страху о том, что неизвестные могут быть опасны. Пусть и выглядят так, будто им пришлось переплыть тысячи морей, пройти через сотни костров и увидеть ужасные вещи. — Позаботься, чтобы на кухне приготовили ужин.       Для ужина, конечно, слишком поздно, но Тэхён спешит загладить вину, хотя толком и не знает, чего ждать от ночных гостей: пришли ли те с миром или это очередной заговор? Помощник, вихрем подлетев, уже через секунду гремит сапогами где-то на лестнице, а Король оборачивается и внимательно смотрит на женщину; она молчит, губы поджав, будто не знает, с чего начать разговор с тем, против которого кровь несчастных людей проливала. Упрямо не садится на стул, пусть ноги еле держат, чувствует дрожь чужого тела, когда ослабший парнишка, похожий на отшельника, старается выпрямиться, игнорируя вспышки боли, безжалостно стреляющей под рёбра.       — Прошу вас, присядьте, — Тэхён мнётся, тоже не зная, с чего начать — в голове полнейшая прострация и растерянность. Поколебавшись несколько секунд, Лола получает немое согласие и помогает Хосоку тихо опуститься вниз, бережно придерживая за плечи, боясь, что тот вот-вот рухнет. — Вы прибыли к нам из Праосвена?       — Нет, — подаёт вдруг хриплый голос она и поднимает на него свои серьёзные глаза, выглядя немного беззащитно, но по-прежнему статно. Несмотря на трость в руке и, откровенно говоря, уязвимый вид, Тэхён отмечает, что женщина действительно похожа на ту, кто долгое время правил армией. — Мы скрывались на вашей земле, Ваше Величество. Меня зовут Лола, я возглавляла армию Праосвена, — её разбитая губа блестит запёкшейся кровью, а на скуле давно расцвела гематома.       — Что привело вас в Леодрафт?       — У меня есть важная информация, — Лола отводит взгляд в сторону, посмотрев на старика, который одобрительно кивает и поджимает губы, спрятанные в ворохе седой бороды. — Согласно ей, мы можем закончить войну.       — Прежде, чем вы расскажете мне, позвольте спросить: кем вы приходитесь Чон Чонгуку? — сощурившись, Тэхён выжидающе смотрит на неё.       — Я… я возглавляла армию прежде, — несмело отвечает она, сглотнув неприятный ком, колом вставший поперёк глотки. — В детстве я была его няней, — кивнув в такт своим словам, Лола снова смотрит прямо перед собой, пусть голос предательски дрогнет. Тэхён раскрывает губы буквой о, понимая, что все факты складываются в одну большую мозаику. — Скажите, он… вы видели его? — её взгляд разит надеждой, которая отчего-то ранит Короля своей тоской.       Но ответить Тэхён не успевает: в большой зал, наполовину погрязший в сумерках ночи, на всех парах влетает сам Чонгук, взлохмаченный и взволнованный, а следом за ним, семеня маленькими шажками, спешит сонный Чимин, которого, ничего не объяснив, силой вытащили из кровати и заставили бежать. Праосвенец сначала беспокойно оглядывает Тэхёна, не смея приближаться меньше, чем на несколько метров, они обмениваются трепетными взглядами, которые тут же прячут под толщей серьёзности и фальши: теперь, убедившись, что оба в порядке, выглядят так, будто впервые друг друга видят. Чимин врезается в спину брата, сонно зевнув, а Чонгук вдруг смотрит на кольцо военных, сталкиваясь взором с Лолой, отчего сердце в груди больно сжимается. Он жадно смотрит на неё, не веря в происходящее, кажется, начинает задыхаться от чувств и ощущает себя тем самым маленьким мальчишкой, который вырос на её руках.       А Лола впервые за долгое время начинает плакать, закрыв рот рукой, чтобы сдержать стон отчаяния, роняет трость и, сделав шаг навстречу, тут же летит в чужие крепкие объятия. Чонгук не удерживает ни её, ни себя, падает на пол, сгребая няню в охапку, жмётся щекой к её виску, путая пальцы в рыжих отросших волосах, кусает губы, чтобы не разреветься, не показать слабость на людях, пусть очень сильно хочется. Женщина комкает в болезненно бледных кулаках его мятую рубаху, рыдает в голос, не стесняясь, и заходится новым плачем, когда шокированный Чимин, очнувшись, оказывается совсем рядом.       Лола обнимает их двоих, пряча лицо, ощущает, как плотное кольцо рук обнимает её в ответ, как её мальчики жмутся к ней, будто маленькие щенки, как Чимин начинает по-детски хныкать, боясь верить в действительность. Они сидят прямо посередине зала, на холодном полу, меж расступившихся стражников, обнявшись так, что лёгкие сводит до задушенного стона. Тэхён, стоя поодаль, несдержанно дергает уголком губ, чувствуя, как по телу разливается тепло и уют, ведь, глядя на то, насколько они в одночасье становятся счастливыми, у него у самого счастье внутри расцветает. Он видит, как Чонгук улыбается сквозь робкие слёзы, как смеётся, обхватив нянино лицо большими ладонями, как разглядывает её с детским трепетом, не веря, как обнимает Чимина, желая снова утонуть с головой в светлом чувстве. И ему хочется, чтобы Чонгук улыбался вечно.       — Не верю своим глазам, — шепчет Лола, роняя слёзы счастья, когда старший из братьев, перехватив её руку, крепко сжимает своими холодными пальцами. — Я… я так боялась, что… что больше никогда не увижу вас, — громко всхлипнув, она по-матерински целует Чимина в лоб, обняв ладонью за шею.       — Я тоже боялся, — плачет младший, когда няня сжимает его лицо в своих руках, с любовным трепетом разглядывая щёчки, пухлые губы и покрасневший нос. — Ты приходила ко мне во снах, Ло, — он улыбается, так, что глаза превращаются в щёлочки. — Я скучал, — давит шёпот, уткнувшись в копну огненных волос.       Чонгук не говорит ничего: не может и язык повернуть, только хватает ртом воздух, чтобы не задохнуться, да обнимает крепко-крепко, боясь, что няня вот-вот растает, испарится, и всё это обернётся очередным сном. Он столько их видел, столько переживал раз за разом этот персональный ад, давясь слезами, задыхаясь от боли, утопая в кошмаре во сне и наяву, что совершенно запутался, где правда, а где — ложь. Ему просто вмиг стало до невозможности страшно, улыбка сползла с лица, руки крепко и жадно обняли Лолу, потому что Чонгук боялся; боялся по-странному, до трясущихся пальцев, слегка покачиваясь с няней в объятиях, которая, запустив пальцы в чёрные вихры, молча напоминала ему, что она здесь, она не уйдёт и не растворится с наступлением утра. Чонгук почувствовал себя крошечным, беззащитным мальчишкой вновь, действительно боясь, что если Лола снова исчезнет, он не сможет идти дальше. Она всегда направляла его, помогала со всем, начиная от военных дел и заканчивая подростковыми проблемами, тянула тонкую нить, что вывела его к тому, кем он является сейчас. Раньше Чонгук не особо ценил это, но, потеряв однажды, понял, чем стоит дорожить по-настоящему. Не короной, не троном, не адским желанием отомстить, а теми, кто всё ещё вокруг тебя; теми, рядом с кем хочется жить.       В зал влетает доктор Ким, привлекая всеобщее внимание, и на ходу натягивает свой халат, еле успев схватить его до того, как помощник донёс королевский приказ. Тэхён жестом указывает на Хосока, который, наблюдая за воссоединением, ощущает, как перед глазами всё вокруг предательски плывёт. Пока врач разбирается с отшельником, задавая, кажется, беззвучные вопросы, Король не спускает заинтересованного взгляда со старика, который будто прирос к полу, замерев на месте. Мужчина, стянув с головы капюшон дряхлой робы, зачарованно смотрит на сидящих на полу детей и их няню, и Тэхён — он готов поклясться — видит застрявшие в расширившихся глазах блестящие слёзы, совершенно не подходящие к образу воина. Глядя на него, Король вправду подумал, что старик, наверное, птица стреляная, знает, что это такое — одним ударом заставлять несколько человек в крови захлёбываться. Но сейчас он не выглядит так, будто в любую секунду из-за пазухи саблю кривую достанет; старик больше похож на того, кто увидел поистине шокирующую вещь, которая одновременно напугала и ранила.       — Чонгук-и, — Лола осторожно, но требовательно отрывает его от себя, всматриваясь в тоскливые глаза. Чонгук опускает взгляд, стыдясь своей несдержанности и слабости, роняет первую слезу, катящуюся по острой скуле. — Чимин-и, — няня переводит взгляд на младшего, глядящего на них с умиротворённым упоением. — У меня для вас есть не очень хорошие новости, — она хватает в руки по ладони братьев, крепко сжимая.       — Ваше Величество, — гремит голос Сокджина, прерывая любую возню в зале — все замирают, тут же уставившись на лекаря, — ему срочно нужно в больничное крыло. Ранение неглубокое, но, — пробежавшись вдоль плоского живота пальцами, он щурит глаза, — потеряно много крови.       — Сделай всё возможное, чтобы всё было хорошо, — командует Тэхён, дав отмашку нескольким военным, которые, организованно собравшись, берут Хосока на руки и уносят следом за Джином, что просит привести остальных, как только полуночный разговор будет закончен.       Тэхён отдаёт приказ остальным военным уйти, и те, поклонившись, исчезают в темноте и тишине длинных коридоров. Лола взволнованно смотрит им вслед, нервно сглотнув, а затем стреляет напряжённым взглядом по лицу, но взгляд этот тут же смягчается и разит благодарностью. Чонгук обеспокоенно смотрит на её растерянное лицо, повернувшееся к нему, в чёрные глаза, где до сих пор слёзы алмазные стоят, и сам пальцем осторожно собирает их.       — Что случилось? — спрашивает он, а Лола вздрагивает, напрягаясь.       — Только не бунтуйте раньше времени, — она любовно треплет братьев по волосам и, осторожно оперевшись на здоровую ногу, пытается подняться, но не может. Чонгук, тут же вскочив, подхватывает её под локти и помогает встать, а Чимин, с опаской взглянув на старика, хватает трость и подаёт няне. — Я узнала кое-что, что перечёркивает все наши деяния. Все эти войны… всё было напрасно.       — О чём ты говоришь? — спрашивает Чонгук, всего на секунду мазнув беспокойным взглядом по Тэхёну, стоящему неподалёку; когда они встречаются взорами, внутри что-то ёкает уже, наверное, в тысячный раз.       — Я… я хочу, чтобы ты сам узнал об этом, — Лола отпускает его руку и, обернувшись, выглядит опечаленной и серьёзной, стерев с лица поломанную улыбку.       Няня отходит в сторону, тут же ловя чиминову тёплую ладошку, когда младший, оберегая её, осторожно подхватывает за талию. Чонгук окидывает всех присутствующих беспокойным и откровенно непонимающим взглядом, как вдруг замечает старика, замершего в паре метрах. Он не уверен, что на многочисленные вопросы может ответить этот мужчина, но то, как на него смотрит няня, заставляет Чонгука поверить. Праосвенец делает пару несмелых шагов навстречу, растерянными глазами видя, как по чужим щекам ползут блестящие градины слёз. Ему хочется бесцеремонно спросить, кто этот человек и каково его имя, однако в тот самый момент, когда он раскрывает рот, его губа дёргается, а сердце предательски вздрагивает. В чужих мутных очах напротив виднеется что-то настолько родное и близкое, отчего хочется несдержанно закричать в голос и рассыпаться на миллионы осколков. По телу проходит дичайшая дрожь, руки подрагивают, отчего праосвенец их в кулаки сжимает, глядя на старика. На Чонгука будто его отец смотрит, слёзы роняя, смотрит спустя столько лет и поверить не может, насколько тот маленький мальчишка изменился с тех пор, как их клан был стёрт в развеянный пепел.       — Я знаю… вас?.. — несмело хрипит Чон, боясь услышать положительный ответ, ведь тогда точно сломается.       Мужчина, не ответив, еле заметно кивает и медленно опускается вниз, становясь на одно колено перед Королём, которому был обязан служить до последнего вздоха так же, как и его отцу. Чонгук вздрагивает, стеклянными глазами следя за тем, как старик голову склоняет, отдавая свою честь, последнее, что у него осталось. Он настолько растерян, что даже не может пошевелиться или вымолвить хоть слово: поверить в то, что это происходит с ним наяву, невозможно, слишком больно и фатально, ведь тогда всё перевернётся с ног на голову заново. Чонгук не дышит, кажется, чуть опускается, чтобы старику в плечи вцепиться дрожащими пальцами, но сил поднять его с земли нет; склонившись над воином, Чонгук не сдерживается и начинает плакать, совсем бесшумно, но достаточно для того, чтобы Тэхён заметил.       У него на душе кошки скребут, потому что Король не может понять, что это за старик, и почему одно его присутствие бросает Чонгука в дрожь. Старик вдруг отпускает рукоятку меча, осторожно перехватив мальчишеские руки, которые помогают ему подняться, а после обнимает его по-отцовски, за затылок к плечу могучему прижав так, чтобы Чонгук все свои слёзы разом выплакал и оставил их навсегда на этой старой робе. Он не может себя сдержать, когда слепо хватается за мужчину, в кулаках безжалостно комкая одежду, ни одного звука не издаёт, плача задушенно, так, чтобы только старик его всхлипы слышал, принимая чужую боль как свою собственную. Они оба потеряли того, кем дорожили больше всего на свете: Чонг — боевого товарища, друга с пелёнок, брата родного, а Чонгук часть себя.       — Это… — Чимин широко распахивает глаза, удивлённо охнув и прикрыв рот рукой, — это… господин Чонг? — спрашивает шёпотом у Лолы, что отвечает сдержанным кивком, боясь нарушить тишину шелестом своего голоса.       Тэхёну дико хочется спросить, кто такой этот господин Чонг, потому что неведение вкупе с увиденной картиной оставляет на сердце глубокие насечки, надоедливо ноющие и кровоточащие. Он обнимает себя руками, глядя на Чонгука, которого от слёз потряхивает, и ему в одночасье становится слишком тоскливо, больно, печально; хочется прижать праосвенца к себе, успокаивая, пусть Король и не знает, что будет лучше: обнять его или же дать время побыть одному. В одном Тэхён уверен точно: ему мучительно видеть слёзы на родном лице.       — Дядя… — шепчет Чонгук еле слышно, глядя на него своими покрасневшими глазами с веером слипшихся ресниц. — Дядя… ты жив. Ты настоящий, — ему в один миг снова становится десять, он трогает подрагивающими пальцами его широкие плечи, проводит по седой бороде, разглядывая морщинки вокруг глаз.       — Ты так вырос, мальчик мой, — старик говорит предельно тихо, тоскливо улыбаясь, а Чонгук вдруг несдержанно всхлипывает и закрывает лицо рукой, стыдясь своих слёз. — Мы давно не виделись, — он гладит юношу по чёрным волосам так, как гладил бы собственного сына.       — Я… я не думал, что мы встретимся когда-нибудь… вновь, — Чонгук не может улыбнуться, ведь ему слишком больно, но дядя видит эту пусть и сломанную, но искреннюю улыбку в его больших чёрных глазах. — Прости меня. Прости меня за всё, — он хочет рухнуть вниз, прямо на колени перед стариком, однако тот вовремя ловит его, крепко сжимая за плечи и встряхивая.       — Это не твоя вина, — Лео смотрит прямо перед собой, даря мальчишке уверенность, продолжая фразу немым «я с тобой, ты не один», а сам Чонгук видит, как в глазах воина мир треснувший отражается. — Нам всем было тяжело.       Чонгук, конечно, винить себя после услышанного не перестаёт, но хотя бы делает вид и сдержанно кивает, благодарно дёрнув уголком губ. Он никогда в жизни не сможет простить себе то, как от дяди отрёкся, когда тот, после смерти Чжонду, сломался, сходя с ума от невыносимого горя; в его голове тут же всплывают мутные воспоминания, не желающие уходить, как люди ждали вердикта от Короля, что делать с юродивым, а тот, закрывшись в себе, утонув в мучительной боли и страхе, лишь головой помотал неопределённо, после чего старика изгнали. Чонгук смотрит дяде в глаза и пытается поверить в то, что тот его простил, пытается хотя бы внушить себе это, потому что разворошенный пепел прошлого внутри заставляет задыхаться.       — У нас с тобой будет время поговорить, — дядя в своей обычной грубой манере стирает слёзы с его лица и улыбается сухими губами, замечая на лице Чонгука детскую растерянность. — Мне есть, что рассказать Ему, — кивок головы в сторону Тэхёна, на которого Чонгук взглянуть не может — стыдно за свою слабость так, что хочется сгореть тут же. — И тебе.       Вскоре они всё-таки усаживаются за большой стол для переговоров, где во главе сидит Король, ровно напротив — старик Чонг, готовый выложить все карты Праосвена на стол; тот, благодаря кому многолетняя бойня должна закончиться. Лола и Чимин, поглаживающий её холодные руки, уходят в лазарет следом за служанками, потому что, честно говоря, у обоих нет желания присутствовать при беседе: Лола слишком много знает, а Паку просто страшно узнать что-то такое, отчего всё изменится. Тэхён не отрывает пристального взгляда от мужчины, стараясь держать руки в замке прямо перед собой, но пальцы предательски трясутся — так и хочется нервно потеребить кольцо. Чонгук же сидит между ними, откинувшись на стул и выглядя донельзя серьёзно, чтобы окружающие не вспоминали о его слабости, пусть выходит и плохо.       — Господин Чонг, — зовёт вдруг Тэхён бархатным голосом, а его лицо сверкает задумчивостью в янтарной тени подрагивающей свечи, — могу я узнать, какую должность вы занимали раньше? — он не уверен, что поступает вежливо, да и взгляд старика доверия не вселяет — тот смотрит волком, и Король понять не может: это его натура или же явная неприязнь?       — Главный советник и главнокомандующий армии, — отвечает он глухо, хрипит, отчего у Тэхёна по спине мурашки пробегаются. — Правая рука Его Величества, — не мигая, продолжает он, а у леодрафца от неожиданности губа оттопыривается.       Нет, конечно, за это время он успел прописать родословную Чонгуку, подумать о кровных узах, но не задумывался об этом всерьёз. Тэхёну хочется спросить, были ли они кровными братьями, однако он решает смолчать: раз Чонг больше не говорит ни слова, значит, дополнить ему нечего. Разговор стоит продолжить, но у Короля будто рыбная кость поперёк горла встала, потому что все вопросы упираются в убийство клана, и ему страшно задавать их, видя такого Чонгука. Потерянного, печального и думающего отнюдь не о хорошем; о прошлом.       — О чём вы хотели рассказать? — спрашивает в лоб Тэхён, сцепив руки в замок и положив на них подбородок, а посередине его ледяных глаз, на чёрном зрачке отражается тонкое пламя.       — Об убийстве клана, — говорит Чонг, даже не моргнув — у него и голос не дёрнулся, поза не поменялась, антрацитовые волчьи очи так и застыли на одном месте. Чонгук вскидывает голову, смотря на дядю с откровенным непониманием, но молчит. — О том, что произошло на самом деле.       — Что произошло на самом деле? — спрашивает Чон, не сдержавшись, выпрямляется весь, как тонкая струна, и боится увидеть, как губы дяди снова зашевелятся, говоря о том, что так долго было скрыто мраком.       — Чонгук, — Лео не смотрит в его глаза, боясь увидеть в них слёзы, потому что он и сам не железный: воспоминания раздирают его изнутри уже давно. Чонг пережил столько, что сам иногда удивляется, как до сих пор не удавился: последние семь лет он просто существовал, приказав себе забыть обо всём, но встреча с Лолой вынудила вспомнить. Вспомнить всё. — Поклянись, что будешь держать себя в руках.       — Прекрати говорить так, — немного зло огрызается праосвенец, недовольно фыркнув, хотя на его лице мелькает откровенный страх. Вспоминать об этом больно настолько, что плакать хочется заведомо — будто это как-то поможет. — Если это решит многие вопросы, то продолжай, — Чонг холодно кивает, вернув бесцветный взгляд на лицо Тэхёна.       — Если бы я мог, я бы рассказал об этом раньше, — начинает старик сиплым голосом. — Пожар все переживали по-разному, я же просто сходил с ума. Я чувствовал это, — его губы шелестят под седой бородой, а взгляд, безжизненный и морозный, смотрит теперь куда-то во мрак, сгустившийся вокруг Короля. — Я хотел бы попросить прощения у тебя, Чонгук, за своё молчание, из-за которого начались войны. Из-за которого ты винил не тех, — у праосвенца сердце удар пропускает, сам он на месте замирает, охваченный паникой. — Леодрафцев не было на нашей земле в ту ночь, были лишь их одежды. Форпост подожгли праосвенцы.       Старик замолкает, а вместе с его голосом, кажется, затихает всё вокруг намертво, останавливается будто бы навсегда. Чонгук смотрит прямо перед собой, губы подрагивающие от напряжения бездумно распахнув, а Тэхён тут же метает в его сторону беспокойный взгляд, нервно сглотнув. Он словно видит каждую мысль, мрачным облаком повисшую над праосвенцем, чувствует каждую его эмоцию, мучительный и безжалостный ураган, разрастающийся внутри.       — То есть, той ночью, на клан напали свои же? — спрашивает Тэхён осторожно, стараясь выглядеть невозмутимым, пусть руки дрожат так, что приходится обхватить ими бархатные подлокотники и беспомощно вжаться в стул.       — Я бы не назвал их своими. Обычные предатели-суки, которые никогда за Праосвен и не стояли. Для них Чжонду был никем. У них был свой король, — бесцветно вещает Чонг, в голове прокручивая ту чёртову ночь, раз за разом, до мельчайших деталей вплоть до горячей крови, струящейся по лицу, до ядовитого запаха гари, до чужих отчаянных зовов о помощи.       — Свой король? — вдруг переспрашивает Чонгук дрогнувшим голосом, сглотнув и нервно моргнув.       — Старик Мин.       Если до этого ему казалось, что всё вокруг остановилось навсегда, сейчас же чудилось, будто внутри него тоже всё предательски застыло, замерло в ледяном ужасе. Он отводит подрагивающий взгляд в сторону, смотрит на дядю, пытаясь понять, не ослышался ли, снова сглатывает вязкую слюну, надеясь проглотить острый ком, поперёк горла вставший. Парень не плачет, не кричит, — чего так сильно боялся Тэхён — но выглядит так, словно что-то внутри него с громким взрывом лопнуло. Королю страшно смотреть на него, страшно видеть ту пустоту, оставшуюся от вмиг истлевших душевных метаний, в больших остекленевших глазах. Тэхён больше всего на свете хочет видеть на его губах улыбку, видеть сверкающие искры в очах, слышать искренний смех, потому что Чонгук, чёрт возьми, и толики всего не заслужил. Внутри леодрафца на смену растерянности приходит жгучая ненависть к тому, кто посмел причинить Чонгуку боль. Он будто готов прямо сейчас встать, сесть на лошадь и отправиться прямо в Праосвен, в замок, где та псина лживая вино распивает, королевскую честь пятная.       — Отец… Юнги? — голос предательски ломается, и Чонгук переводит треснувший взгляд на дядю, что безропотно кивает. Он ни капли не удивлён, скорее разбит оттого, что страшные догадки оказались правдой. — Юнги знал обо всём? Знал?       — Не думаю, — мотает головой Лео, похожий на ледяную статую, замершую в одной позе. — Юнги должен был сгореть той ночью вместе со всеми нами, а потом, я уверен, подонок добрался бы до Чимина. Тогда у него не было бы ни единого напоминания о Tres Fratres. Старик чокнулся, — Тэхён переводит медленный взгляд на Чонгука, который тоже обмер на месте, даже дышать перестав. — Я тоже должен был сдохнуть, не предать твоего отца, но уполз. Эта крыса позаботилась обо всём: сначала по-тихому вырезала каждого с помощью своих шавок, а потом подожгла. Они думали, что я не смогу уйти с одной жалкой раной, думали, я их не узнаю из-за темени и спешки. Даже шмотки покойников львиных нацепили, уроды, — он усмехается, настолько остро и криво, что Тэхёну физически больно.       — Скажи, — подаёт осипший голос Чонгук, нарушая затянувшуюся тишину, — они мучались?       — Нет, — Чонг сглатывает. — Я не видел всего, но старик сделал так, чтобы всё было быстро.       Двое снова замолкают, не смотря друг на друга, только Тэхён вжимается в спинку стула и не может беспокойного мешающегося взора от двоих отвести. Он пытается осознать услышанное, прочувствовать на себе, чтобы хотя бы частичку боли и тяжести, рухнувшей на плечи Чонгука, себе забрать, разделить с ним это безжалостное отчаяниe, от которого хочется волком выть. Он даже сына собственного убить хотел, с ужасом думает Ким, нервно сглатывая, и чувствует, как по спине мурашки бегут от этой ужасающей дикости, животных повадок, основанных на «хочу — получу любым способом»; настоящий зверь, так и не научившийся быть человеком.       — Я хочу убить его.       Тэхён замирает взглядом на Чонгуке, который стекленеет на месте, только губами шевеля, пальцы с ненавистью вдавливает в деревянные ручки стула, что будто вот-вот треснут и в щепки разлетятся. Становится страшно, и в последний раз чувство, похожее на то, что сейчас раздирает нутро, Тэхён чувствовал той ночью, когда в лесу на них напали мародёры. Чонгук смотрел на них как безжалостный убийца, изголодавшийся до горячей крови, чтобы умыться ею, утонуть в ней с головой, испытать нездоровое наслаждение, наркотиком внутри растекающимся, мучительной одержимостью.       — Убьёшь. Blōd for blōd, — кивает согласно старик, не возражая ни капли. — Я даже не попрошу у тебя разрешения сделать это. Я просто хочу увидеть, как он сдохнет. Хочу, чтобы он за всё ответил.       — Смерти будет слишком мало, — Чонгук будто бы задыхается, голову опустив и зубы сцепив от ярости, разрывающей грудную клетку, рёбра ломающей в пух и прах, обжигающей внутренности.       — Это всё, что мы можем сделать. Пусть он получит этот подарок и исчезнет навсегда, — Лео, наконец, смотрит на парня с прежней серьёзностью, ни капли намёка на слабину. — Главное — спасти его сына. Этот малый за тебя в огонь бросился.       Чонгук вздрагивает, тут же чувствуя, как обрывки лихорадочного сна врываются в его сознание безжалостной болью и невыносимой тоской. Юнги ведь вправду тогда, с постели вскочив, как только запах гари учуял, плюнул абсолютно на всё, тут же из шатра выбежал в поисках старшего брата, чтобы спасти его, а не свою шкуру. Ему было плевать на всех, было совсем не страшно и ни капли не обидно — просто хотелось спасти, успеть вытащить Чонгука, чтобы огонь не забрал его, лапы уродливые вытянув.       — Юнги… он… — праосвенец потирает лоб, зажмурив крепко глаза, чтобы снять напряжение. — Старик капал ему на мозги, промыл их знатно, и Юнги бросил меня на поле боя. Он запутался, наверное, — будто сам себе говорит, внушая, потому что брата винить не может. Нет сил. Лео слушает внимательно, не выражая никаких эмоций, и сперва выглядит даже немного безразличным, но на самом деле обдумывает каждое слово. — Сейчас войну ведёт он. Я пытался поговорить с ним, но меня посадили на цепь. А потом мы с Чимином сбежали. Сюда.       — Вы нашли общий язык? — старик переводит взгляд на Тэхёна, который ёжится от неожиданности, голову в плечи вжав. — Помнится, ты недолюбливал его, — Лео пытается снисходительно улыбнуться, чтобы увидеть на лице Чонгука хотя бы тень улыбки.       — Его Величество спас меня от смерти, — не мигая, продолжает Чон. — Я обязан ему жизнью. И хотел бы, чтобы с этого дня Праосвен больше не трогал Леодрафт. Я хочу мира, — Чонгук поднимает почерневшие глаза на дядю, а тот кивает одобрительно.       — Воля твоя, сын, — хрипит старик и вдруг поднимается со стула, приложив к сердцу свою большую сухую ладонь, шрамами исписанную. — Я слишком долго скитался. Теперь я хочу служить тебе, — чеканит он, глядя на то, как Чонгук уважительно встаёт следом. Тэхён бесшумно отрывается от стула, с замершим сердцем глядя на них. — Позволь мне вернуться.       — Ты знаешь ответ, — Чонгук смотрит ему в глаза, а когда дядя хочет опуститься на колено, отдавая честь, он перехватывает его руку и крепко обнимает ладонями. — Ты мог вернуться в любое время. Я всегда ждал тебя и всегда буду ждать, если вдруг решишь уйти.       — Не решу, — старик крепко сжимает пальцы. — Я возвращаюсь домой, — и Чонгук впервые за этот вечер улыбается так широко, что дядя от неожиданности сам губы сухие тянет в искренней улыбке.       Лео похлопывает его по плечу, мельком обняв, а затем смотрит на Тэхёна, который выглядит немного растерянным.       — Спасибо вам, — подаёт голос Король, подойдя ближе; Чонгук, честно говоря, о его присутствии всё это время старался не думать, но теперь хотелось спрятаться куда-нибудь, потому что слишком многое нужно было обдумать. Чонг, не мигая, смотрит на Тэхёна, который уважительно прикладывает руку к сердцу. — Спасибо за то, что нашли в себе силы рассказать правду. Я сделаю всё возможное, чтобы Леодрафт помог Праосвену восстановить справедливость.       Старик, окинув Короля слегка оценивающим взглядом, пару раз кивает, дёрнув уголком губ и вдруг низко кланяется, отчего Тэхёну даже становится неловко и непривычно: господин Чонг уважает его притом, что ещё несколько минут назад Ким думал о том, насколько сильна чужая неприязнь к нему. Все трое выходят из зала, где их встречает помощник, который просит старика пройти в лазарет. Чонгук, ни на шаг не отставая от дяди, идёт следом и о чём-то говорит с ним, вопросами забрасывая, тот отвечает коротко, но мягко и изредка улыбается, глядя в мальчишеские глаза с искренней преданностью. Тэхён идёт следом за ними, руки в замок сцепив и понуро опустив взгляд, потому что ему уж больно хочется спросить у Чонгука хотя бы о чём-нибудь, чтобы оценить его состояние: тот будто Короля в упор не видит.       — Ранение неглубокое, жить будет, — рапортует Сокджин, вытирая руки полотенцем и кладя его на поднос, который служанка сжимает двумя руками. — К тому же, парень — один из детей природы, они быстро восстанавливаются. Сейчас он уснул, — Тэхён, скрестив руки на груди, наблюдает за тем, как Чонгук, коршуном оберегающим, кружится вокруг старика, пока медсёстры осматривают его. — У женщины повреждена нога, давняя травма, ушибы, порезы, но ничего серьёзного, — кивает головой в сторону кушетки, что скрытая за шторкой, на которой отражаются два силуэта — чиминов и главнокомандующей. — В общем, вы́ходим.       — Спасибо, — Король с благодарностью кивает, а Джин, потерев ладони, пропахшие спиртом, направляется к Лео.       Когда Чонгук убеждается, что с дядей можно будет переговорить завтра, а служанки буквально силой выталкивают его из комнаты, он надеется, что Тэхён уже ушёл, потому что рядом его нет. Но он бы ни за что не ушёл: слишком переживает, и уснуть не сможет без родного голоса напоследок. Король ждёт его у выхода из больничного крыла, сидя прямо на большущем подоконнике одного из окон мрачного коридора. Он смотрит в большое стекло своим печальным взглядом, прислушиваясь к тишине и полному одиночеству вокруг, а его лицо обрамляет волшебное серебряное свечение полной луны, возвышающейся над равнинами Леодрафта. Чонгук прикрывает дверь, двигаясь нарочито медленно, пусть ему и хочется провалиться сквозь землю, он знает, что пройти мимо будет неправильно.       — Ты как? — спрашивает Тэхён шёпотом, отвернувшись от окна, а Чонгук впервые за долгое время смотрит ему прямо в глаза, будто светящиеся в темноте, зачаровывающие. Чонгук задохнуться хочет от его красоты, неземной ауры, окружающей Короля. — Я… переживаю.       — Бывало хуже, — Чонгук боится подойти, лишь неловко жмёт плечами. — Мне нужно подумать о многом.       — Хорошо, — Тэхён кусает губы, не отрывая от него беспокойного взгляда. Чонгук несмело подходит ближе, но расстояние между ними не сокращает. — Ты только не молчи. Если тебе будет плохо, скажи. Скажи мне сразу. Ладно? — заглядывая ему в большие глаза, просит Король, а Чонгук вдруг робко улыбается.       — Я… я бы не хотел… выглядеть слабым, — неуверенно произносит он, а Тэхён вдруг хватает его за рубашку, вынуждая приблизиться и выбивая из лёгких жадный вздох. Он продолжает смотреть, не отрывая взора, будто в душу в самую глядит, пальцы на вороте крепко сжав. — Сегодня ты видел достаточно, — шепчет Чонгук почти беззвучно и отводит глаза в сторону, сглотнув.       — Мне плевать, — чётко произносит Тэхён. — Пойми, что мне наплевать — плачешь ты или молча переживаешь свою боль. Мне плевать, как ты это делаешь. А знаешь, почему? — он заглядывает ему в глаза, пальцами подбородок обняв. — Потому что ты — самый сильный человек, которого я когда-либо встречал, и ты заслуживаешь счастья. Я здесь для того, чтобы в любой момент поймать тебя, если ты оступишься. Я здесь для того, чтобы забрать твою боль или хотя бы разделить её, — говорит он, и с каждым словом внутри Чонгука что-то умирает и заново рождается.       Чонгук не отвечает ничего, но Королю ничего и не нужно — он видит всё в чёрных глазах, сияющих ярче обычного немой благодарностью. Праосвенец, на самом деле, сказать ничего не может потому, что чувства глотку душат, мешают соображать нормально. Ему хочется подарить Тэхёну целый мир, снять с неба, одну, две — да хоть все звёзды, с луной впридачу, переплыть ради него все океаны, пройти через все леса, через огонь и на мечах сразиться со страхом, только бы быть рядом с ним. Это волшебное чувство распускается внутри с новой силой, совсем не давит, скорее распирает грудную клетку: так, что невольно хочется закричать или засмеяться, да, чёрт возьми, всё сразу. Он не может подобрать ни единого слова, потому что все они кажутся абсолютно бессмысленными и глупыми на фоне всех тех эмоций, что рождаются в эту самую минуту внутри него, пока он, стоя напротив леодрафца, смотрит тому в голубые глаза и не дышит совсем. А потом, вместо ответа, слегка подаётся вперёд и требовательно обнимает, уткнувшись носом в шею и прошептав короткое Þancung. Тэхён тепло прижимает его к себе за плечи, мельком поцеловав в лохматый затылок, и умиротворённо глаза закрывает, чувствуя биение чужого сердца своим собственным.

⚔ ⚔ ⚔

      — Когда Юнги сказал, что тебя больше нет… я думала, что умру прямо там, — почти шёпотом говорит Лола, чтобы не разбудить других постояльцев вокруг, и заглядывает мальчишке в глаза. — Мы не виделись с тобой долгое время, и я даже поверила в это. Если бы я знала правду, Чим-Чим, я бы ни за что не оставила тебя. Прости меня.       — Юнги-я позаботился обо мне, я просто сменил комнату, — ей в унисон бесшумно произносит Чимин, поглаживая сухие израненные ладони, лежащие на его коленях.       — На тюремную камеру? Боже, этот малый… — Лола качает головой, устало прикрывая глаза. — Слава Богу, он ничего с тобой не сделал, потому что тогда бы я вряд ли пережила. Юнги, он… у него проблемы.       — У него нет проблем, — Чимин опускает взгляд вниз, скользя по чужим запястьям, чтобы не смотреть няне в глаза, а та осторожно заправляет его отросшую чёлку за ухо, легонько коснувшись подбородка, чтобы мальчишка на неё смотрел. — Просто так иногда бывает. Я очень много думал об этом, Ло, и мы правда многого не замечали. Юнги столько пережил, что нам всем, вместе взятым, и не снилось, — шепчет Пак, вымученно выдохнув. — И мне дико стыдно. Я хотел бы как можно скорее увидеть его.       — О чём ты говоришь? — женщина обнимает его ладони своими, располагая к разговору.       — Ло, ты всегда была… была хорошей няней для Чонгука и самой лучшей для меня. Оглядываясь назад, я понимаю, что всё детство провёл с золотой ложкой во рту, но Юнги… Ты когда-нибудь слышала, чтобы он говорил о том, как ему плохо? Или хорошо? О себе? — ему неудобно ставить вопрос ребром перед женщиной, ведь это всегда сложно — указывать на проступки других. — Наверное, нет, потому что — я уверен — тогда ты бы отдала ему свою любовь так же, как и нам с Чонгуком.       — Дело не в том, кто младше, а кто старше, — прерывает его Лола, но Чимин вдруг смело вскидывает ладонь, глядя с мольбой в глазах.       — Нет, Ло, дело в этом, — произносит, запнувшись и опустив виноватый взгляд в пол. — Я — младший, за мной всегда слюни подтирали и особых надежд нe возлагали. Чонгук — будущий правитель, крепкий, красивый, завидный; его растили как птицу в клетке. А Юнги?.. Его растили как военного, которого можно в любой момент заменить за непригодность.       Лола ещё несколько секунд, не моргая, смотрит на мальчишку, выглядя немного оскорблённой и одновременно подавленной. В голове тут же начинают всплывать воспоминания, что, будто камни тяжёлые, на дно самое тянут, чтобы всё до мельчайших подробностей в сознание врезалось, воскресло заново. Она сама, на свой страх и риск, задаёт себе немой вопрос: припомни хоть один момент, напрямую связанный с чувствами Юнги. Но на ум ничего, кроме побед в военных состязаниях, не приходит, абсолютная пустота, заполняющая её изнутри. Лола отводит взгляд в сторону, задумываясь об услышанном, понимает, что когда-то давно действительно оступилась. Она всегда мечтала о своём ребёнке, маленьком малыше, которого можно вырастить кем угодно — славным воином или же смелой воительницей, а, может, королевой, и вместо своего родного получила сразу троих, пусть и не своих, но не менее любимых. Только вот в груди почему-то засело чувство, будто детей-то было всего двое, третий где-то потерялся; женщина и вправду не может вспомнить, где слонялся Юнги, когда они втроём, вечерами, читали перед сном или учили языки.       — Мы должны были любить его, — добивает Чимин своим шёпотом, положив голову eй на колени и свернувшись в клубок на кушетке. — У Юнги-я никого не было. Поэтому он отцу поверил, когда тот о Чонгуке сказал. Поверил, отдал его в плен, меня по приказу отца вообще убить был должен, но не сделал этого, потому что… Юнги, в отличие от нас всех, нас всегда любил. И я надеюсь, что любит до сих пор.       — Господи, — сокрушается Лола, перестав поглаживать мальчишку по гладким волосам, рассыпавшимся по её коленям. — Эта свинья не резанная нам всем жизнь изрядно подпортила, — Чимин, лёжа на боку, смотрит куда-то в пустоту, и Лола благодарна ему, потому что сейчас не хочется ловить на себе чей-то взгляд. — Чим-Чим, господин Чонг рассказал мне, кто на самом деле поджёг форпост той ночью. Это были не леодрафцы. Это был Мин-старший.       — Я знаю.       — Знаешь? — переспрашивает Лола. — Откуда ты знаешь?       — Мне приснилось, — он шмыгает носом, прикрыв глаза. — Это было совсем недавно. Я не понял этот сон, как это бывает обычно, поэтому промолчал. Но теперь я всё понимаю. Мы с Чонгуком говорили об этом, о наших догадках. Оказалось, братик тоже думал о том, что старик причастен к пожару, — няня чувствует его дрожь — то ли от прохлады, то ли от чего другого. — Я надеялся, что мы ошибались. Господин Чонг, он… он расскажет обо всём Чонгуку? Я так не хочу, чтобы воспоминания снова причинили ему вред.       — Господин Чонг позаботится о нём, — Лола успокаивающе поглаживает мальчишку по плечу. — Он очень скучал по вам обоим, завтра ты поговоришь с ним, — Чимин слегка улыбается, выглядя по-прежнему опечаленным.       Они замолкают, каждый думая о своём: Чимин — о войне, а Лола — о Юнги. Становится немного спокойнее, уже не хочется заплакать или разозлиться, поэтому парень слегка прикрывает глаза, прислушиваясь к убаюкивающему равномерному дыханию няни и приглушённым голосам по ту сторону бледной шторы, колыхающейся от сквозняка.       — Ло, — зовёт он вдруг, встрепенувшись от дремоты от внезапно пришедшего в голову вопроса, — тот парень, что был с вами. Кто это?       — Его зовут Хосок, — Лола не смотрит на него, когда тот садится рядом, выпрямляясь. — Когда я сбежала из Праосвена, за мной был хвост из стражи, а Хосок спас меня от них и после поставил на ноги, — она кивком головы указывает на трость. — «Отшельник» прозвучит неуважительно. Хосок — дитя природы. Тебе обязательно нужно познакомиться с ним, он умеет множество волшебных вещей!       Чимин с улыбкой глядит на то, как няня воодушевлённо рассказывает о парне. Конечно, он не строит в своей голове никаких цепочек, но Лола действительно выглядит счастливо, когда попросту произносит чужое имя, а больше всего на свете Паку хочется, чтобы она была счастлива. Ему хочется задать ещё миллион вопросов, что терзают душу, однако Чимин решает заняться этим завтра, потому что няне нужен отдых и крепкий сон. Он крепко целует её в щёку, просит выспаться хорошенько и, напоследок сжав хрупкую ладонь, уходит прочь. Сейчас Пак чувствует себя правильно, впервые за последнее время, как будто с тернистого пути он, все вокруг наконец-то свернули на ту самую тропу, что должна привести их к истине. Вопрос лишь в том, не оборвётся ли она тупиком.