Боже, храни Короля

      Тэхён не спит накануне, но и спальню свою не покидает, только смотрит в окно, завернувшись в тёплые одеяла, и почти не дышит; его стеклянные глаза скользят по белёсым облакам, закрывающим собой сияющие звёзды. Путающиеся мысли испарились уже давно, словно пожелали отправиться спать больше, чем их хозяин, поэтому почти всю ночь Тэхён сидит в своей спальне. Здесь большие золотые стрелки отсчитывают жалкие часы до пробуждения, отцовский портрет смотрит то ли с укором, то ли умоляюще, ветер из приоткрытого окна свистит тоской, а Тэхён не думает ни о чём. Только чувствует, как с каждым внезапно громким стуком часов, отмеряющих мучительно тяжко, незримая, но беспрерывная и гнетущая тревога заполняет каждую клеточку тела. Ему очень сильно хочется провести это время с Чонгуком, просто полежать рядом глядя на то, как он видит пятый, а то и десятый сон; но Тэхён не позволит себе эту слабость, он расстался с праосвенцем сразу после ужина, даже не подарив поцелуй. Не хотелось, чтобы Чонгук осознал силу чужой тревоги и попытался забрать её себе, успокоив в крепких руках.       Он прекрасно знает, что вопреки своим словам, той стойкости, которой праосвенец кичится, мол, на нас двоих хватит, ему самому чертовски сложно и боязно отправляться в полнейшую чёртову неизвестность, подвергать всех близких людей слепой опасности, возвращаться туда, где его совсем не ждут. Он знает, что за его улыбкой и хмурым взглядом скрывается настоящий хаос; Чонгук молодец, он прекрасно держится, отменно играет, и ему даже можно поверить сполна, будто Король Праосвена и вправду настолько смелый, отчаявшийся и властный воин, который не боится никого и ничего. Но у Тэхёна было достаточно времени, чтобы увидеть каждую мелкую трещинку в этой каменной маске, заметить, как эти самые трещинки ведут к глубоким дырам, зияющим морозной пустотой, что внутри Чонгука давно поселилась. И пустота эта безмолвная, тихая до ужаса, напряжённая, потому что он боится. Боится больше них всех вместе взятых, ведь видел и слышал слишком многое, пережил достаточно, чтобы иметь на это право.       Тэхёну жаль. Жаль, что он не может забрать и толики этой испуганной пустоты, замершей в ожидании чего-то ужасного; Тэхён не может игнорировать её, не может заполнить собой, потому что Чонгук не подпускает. Он хочет быть для него самым сильным, смелым, способным ещё тысячу предательств пережить и глазом не моргнуть, верша правосудие над немилостивыми. Только Чонгук не понимает, что Тэхёну этого не нужно и легче ему от этого вовсе не станет, разве что в сотни раз тяжелее и холоднее, потому что даже будучи рядом с ним, он чувствует себя одиноким.       Ему чертовски холодно в толще одеял, подушек, меховых шкур; ему холодно только от одного воспоминания о Чонгуке, о его касаниях, словах, дыхании, не озвученных, но пугающих отчаянием в чёрных глазах мыслях. Внутри сердце сжимается от боли, от несправедливости, что его угораздило полюбить именно праосвенца, мужчину вражеских земель, последнего человека, с которым судьба могла его свести. Тэхён тревожится о походе, но ещё больше ему страшно думать о том, что им придётся расстаться: придётся оставить Чонгука одного, зная, что на самом деле творится внутри него.       И пусть тот поёт серенады о полуночных встречах в лесу, где будут лишь они — Король этому не верит, потому что беспощадная реальность заставила его забыть о сказках. В последнюю ночь, перед отъездом в Праосвен, Тэхён не плачет в своей постели; он лишь дышит надсадно, губы нервно кусая, обнимает свои острые плечи замёрзшими ладонями и безмолвно повторяет, просит кого-то невидимого, но дарящего покой, о том, чтобы всё обошлось. Хотя бы до того, как придётся поставить точку — он готовит себя к этому сейчас, ведь свой выбор сделал давно.       Когда в дверь раздаётся стук, Тэхён делает вид, что крепко спал, хотя прилёг совсем недавно; попросив пажа удалиться и заверив, что справится сам, Король неспешно одевается в своём просторном гардеробе, кажущимся слишком большим для такого крохотного и маленького человека, которым он себя ощущает. На нём нет расшитых жемчугом пиджаков, что так удивляют Чонгука каждый раз, заставляя разглядывать камни с недоверием, нет никаких воздушных атласных бантов, переливающих серебром в лучах солнца, нет привычных колец на тонких длинных пальцах, лишь львиный клык, прячущийся под воротом чёрной рубашки, отцовский перстень на удачу и нечитаемое выражение лица. Королевские туфли не звенят в холле, только старые сапоги, дочиста вычищенные, отбивают свой набат, разрушая замершую в страхе неизвестности тишину вокруг. В столовой его никто не ждёт: Санхёк и командир, должно быть, занимаются последними приготовлениями, так как уже отведали завтрак, а Бэкхён наверняка помогает запрягать коней. Чонгука тоже нет, никакого намёка на его присутствие, и Тэхён в тысячный раз чувствует себя до жалости маленьким в этой огромной праздничной зале, где радоваться совсем не хочется.       — Вы не будили господина Чона? — спрашивает Король, присев на край стула и взяв в руки ложку, пусть у него нет абсолютно никакого желания есть, а служанка, бережно протянув ему большую салфетку, наливает в стакан ненавистное молоко.       — Нет, Ваше Величество, — говорит она, кивком головы указав на тарелку, стоящую на другом конце стола и предназначенную лишь для одного. — В этом не было нужды. Господин Чон с поздней ночи упражняется на заднем дворе. Он отказался от завтрака и попросил не тревожить его до тех пор, пока экипаж не будет готов.       Тэхён не отвечает, только застывает слегка растерянным взглядом на её печальном лице, и служанка, поклонившись, бесшумно удаляется, оставляя Короля в гордом одиночестве. Он крепче сжимает ложку, совсем не глядя на еду, только ощущает нутром растущую тяжесть, от которой никуда не убежать — она по-хозяйски занимает пустоту на душе, клубком свернувшись меж рёбер. Тэхён не обижен тем, что Чонгук не захотел провести с ним последний завтрак, но что-то внутри него болезненно вздрагивает и еле слышно скулит, умоляя хоть разочек поймать взор, наполненный не отчаянной смелостью и желанием убивать, а влюблённый; от которого сердце благодарно вздрогнет, на драгоценные минуты перестав болеть. Король кладёт ложку на место, так и не притронувшись к завтраку, встаёт и уходит прочь, не заметив, что салфетка, упавшая с колен, так и осталась сиротливо лежать на полу.       Чонгук действительно находится в своём привычном месте, отрабатывая удары, — куда уж лучше, думает Тэхён — и чужого присутствия совсем не замечает. Король удивляется тому, что с праосвенцем никого нет: ни дяди, ни брата, ни няни; только один Чонгук, безжалостно рассекающий воздух длинным мечом, который ему подарил сам правитель Леодрафта. Тэхён стоит в большой арке, оперевшись плечом на косяк, смотрит зачарованно на то, как легко и плавно праосвенец лавирует из стороны в сторону с оружием, напоминающим кисть искусного художника. Одного взгляда на Чонгука хватает, чтобы внутри всё немного успокоилось, перестало надоедливо молить, просить пойти на слабость, потому что Тэхён, придя сюда, уже её допустил. Он не планировал видеться с праосвенцем до завтрака, где проронил бы всего пару слов, может быть, о погоде или о какой-нибудь ерунде. Но Чонгук сам не пришёл, задев чужое самолюбие или, может, чужую влюблённость, поэтому Король здесь, смотрит на своего воина, у которого словно крылья большие за спиной шуршат — настолько грациозно он двигается.       В какой-то момент Чонгук останавливается, переводит дыхание и осторожно поворачивает голову в сторону, глядя на Тэхёна из-под колючей мокрой чёлки. Их взгляды — замерший и напряжённый — встречаются как лёд и пламя, и Король не может устоять от этого. Он не двигается в тени, но его прекрасно видно. Чонгук обводит взором каждый изгиб чужого тела, каждую деталь и пуговицу на рубашке, по-прежнему не двигаясь, не говоря ни слова, потому что чувствует себя обезоруженным, пусть и держит в руках самый драгоценный меч. Он не хотел видеть Тэхёна до того момента, когда они взберутся на лошадей и, окружённые свитой, отправятся в Праосвен; народу вокруг было бы слишком много, чтобы показывать свою слабость, которую Король всё равно видит, ведь хорошо знает о ней. Но сейчас рядом совсем никого, и это заставляет чувствовать себя беззащитным перед собственными чувствами, что стоит заглушить, чтобы не обжечься.       — Тебя не было на завтраке, — еле слышно говорит Тэхён, как бы оправдываясь за свой визит. Чонгук не отвечает, не двигается вовсе и смотрит как-то растерянно, мол, это то, из-за чего ты пришёл? — Тебе нужно поесть, — он, засунув руки в карманы брюк, медленно спускается по ступеням всё ближе, отчего Чонгуку хочется бежать как можно дальше.       — Аппетита нет, — праосвенец, наконец, встряхивает замершей с мечом рукой и проходится рукавом рубахи по вспотевшему лбу.       — Это сейчас, — Тэхён делает вид, что будто действительно пришёл поговорить о завтраке, который, конечно, никого здесь не интересует. — Потом будет некогда, — он несмело замирает напротив, пытаясь взглянуть в чужие глаза, которые воин старательно отводит в сторону. — Не упрямься.       — Последнее, о чём я думаю — это еда, — немного грубо отвечает Чонгук, подняв волчий взгляд, пытающийся ранить загнанный напротив, но Тэхён не пугается, выглядит так, будто готов к любой реакции, а вот праосвенец больше похож на того, кто пытается закрыться от всех потому, что боится неизбежного.       — А первое?       Чужой воинственный взор вдруг разбивается неожиданным вопросом и сменяется на откровенно растерянный и даже очаровательный, что никак не вяжется с суровым образом, которым Чонгук так отпугивает. Король, как назло, не двигается на месте, и это раздражает больше всего, потому что праосвенец редко делает первые шаги, тем более сейчас, когда он, минутой ранее, был полностью уверен в своём намерении оттолкнуть Тэхёна как можно дальше от себя. Он осторожно кладёт меч на землю и выпрямляется, смотря ему в глаза как-то до боли жалостливо и одновременно зло, потому что Чонгук зол. Зол на себя за то, что не может разобраться с самим собой, зол за то, что должен думать только о военных действиях и никак не о Тэхёне, который, вопреки любым просьбам, заполняет его мысли. Он чувствует, как злость эта вспышками обжигает изнутри, сплетается в неистовом танце с ненавистью, и они обе насмехаются над мальчишкой, который пытается казаться взрослым.       — Ты, — произносит Чонгук почти бесшумно и как-то стыдливо, будто боясь, что даже сам Тэхён это услышит.       Ни один мускул на его лице не дрогнет, взгляд синих глаз совсем не меняется на тот нежный, который Чонгук привык видеть. Тэхён смотрит на него нечитаемо, но всё же тоскливо и до предела сожалеюще — до неприличия спокойный взор на плечи давит самым тяжёлым грузом на всём свете, заставляет сгибаться под ним, на колени вставать под гнётом и молить перестать. Чонгуку опять больно за то, что он показывает свою слабость, которую обжигает чужое, казалось бы, безразличие. Нет, праосвенец понимает: Тэхёна его ответ задевает, наверняка заставляет сердце биться чаще, но он всё ещё молчит и говорить ничего не собирается. Даже не улыбнётся, потому что дарить Чонгуку надежду на что-либо совсем не хочется. Чонгук не дурак, он о чужих мыслях догадывается и думает, что тот, наверное, уже принял решение начать строить стену между ними, и у праосвенца нет ни шанса, чтобы стену эту перешагнуть. У Тэхёна своя голова на плечах, своя вера и свои страхи, которые он так и не смог переступить.       Король продолжает мучить его потухшим взглядом, которым будто раны, что прежде оставил, пытается зашить прямо по-живому, отчего Чонгуку только больнее. Он вправду не может понять, почему Тэхён отрекается от него, пусть где-то глубоко здравый смысл скулит, что у них разные веры и взгляды на жизнь, разные обычаи и убеждения. Праосвен и Леодрафт никогда не были похожи друг на друга: две стороны одной медали, золотой, помпезно сверкающей с одной и покрытой тенью с другой. Ему физически больно бороться с чужим страхом, потому что Король всё уже решил, пусть даже сам себе признаться боится; каменная стена словно уже выросла между ними за последние дни, а сейчас, в эти мгновения, укрепилась, и Чонгуку её не разрушить — не заставить Тэхёна верить ему, потому что на их долю слишком много выпало. Поэтому праосвенец не хотел встречаться с ним, поэтому желал остаться наедине только после возвращения престола, чтобы Король перестал бояться хотя бы потерять его. Но Тэхён сам всё разрушил, придя сюда сейчас, и от этого Чонгук злится отчаянно из-за невозможности что-либо изменить.       Противоречивые чувства настолько сильно захватывают его сознание, что он не особо соображает, как именно Тэхён оказывается в его объятиях. Чонгук только обнимает его крепче обычного, прижавшись подбородком к плечу, рубашку в жадные кулаки сбивает, чтобы биение чужого сердца почувствовать, и замирает напрочь оттого, насколько больно в груди что-то разбивается. Тэхён не обнимает его в ответ, не кладёт свои тёплые ладони на спину, поглаживая успокаивающе, не прижимается, не опаляет дыханием ухо. Он сначала просто не двигается, а потом осторожно касается руками предплечий в немой просьбе, которую Чонгук понимает слишком быстро — Тэхён просит его отстраниться.       В это слишком сложно поверить, поэтому он плохо соображает, что происходит, когда Король, вопреки безмолвному отказу, бережно обнимает пальцами его подбородок и крепко целует, зажмурив глаза от внутренней боли, раздирающей душу в клочья. Чонгук не знает, стоит ли ему отвечать, но всё-таки размыкает губы и хватается за ладонь, держащую подбородок, чтобы не отстранялся, хотя бы не сейчас. Потому что больно, больно снова в этот чёртов момент, когда, казалось бы, нужна поддержка, а не этот поцелуй. Потому что Тэхён извиняется. Извиняется за то, что сам себя понять не может и не хочет принимать, извиняется за страхи, взявшие над ним верх, за причиняемую безжалостную боль, в которой они с головой тонут, не в силах даже на двоих разделить. Чонгук чувствует себя задыхающимся, но не отрывается, до отчаяния чужие губы кусает, умоляя продлить момент ещё хотя бы на несколько секунд, потому что никакие извинения ему не нужны. Он старается унять злость, чтобы оставить борьбу с ней на потом, ведь сейчас ей здесь совсем не место. Тэхён отстраняется первым, уместив палец на требовательные губы, и улыбается надломленно, ранив тоской на дне синих глаз:       — Поешь перед отъездом, Чонгук-а.       Уходит он так же бесшумно, как когда-то ворвался в его сердце.

⚔ ⚔ ⚔

      Когда на небе ещё игриво сверкают звёзды и нет ни единого намёка на ленивое холодное солнце, Тэхён замирает у подножия замка, замершего в тишине, чтобы попрощаться со своим Королём. У ворот не гремят чужие доспехи, не шелестит роба, не ржут кони и не звенят голоса — всё это стихло в честь незримого диалога между правителем и его землёй. В воздухе не витает лёгкость раннего утра, лишь тяжкий удушливый запах стали и напряжения, от которого хочется бежать в неведении. Тэхён никогда в своей жизни не уезжал из Леодрафта, не покидал родную землю, отчий дом, и всей душой не хотел делать это сейчас, но дороги назад у него не было. Наверное, тот маленький златовласый мальчишка с вечно по-глупому раскрытым кукольным ртом отступил бы, струсил, не играя в героя, однако Тэхён давно расстался с ним, на тысячи замков заперев глубоко внутри себя.        У подножия замка замирают несколько коронных чинов, которым выпала доля приглядывать за Леодрафтом до тех пор, пока Тэхён не вернётся. О другом исходе речи нет. Король улыбается каждому, жмёт крепко руки, принимает уважительные поклоны и поцелуи золотого перстня, слышит громкие официальные клятвы, отправленные ввысь стремительными птицами, и тихие просьбы возвращаться с победой в руках. Тэхён чувствует объятия няни напоследок, её поглаживания по спине и обещания молиться, и ему становится гораздо тяжелее уходить. Он невольно думает, что зря затеял это прощание, больше похожее на тягостную муку, но и без него уйти бы ни в коем случае не смог, ведь кто знает — может, они видятся последний раз. Низко поклонившись замку, Король отворачивается и медленными шагами отступает к экипажу, тянущемуся от ворот. Там его ждёт Санхёк, с улыбкой глядящий на Короля. Он выглядит точно так же, как раньше, но что-то в его взгляде поменялось: то ли просто показалось, то ли тоска действительно затянула ореховую усмехающуюся блажь.       — Улыбнитесь, Ваше Величество, — просит он, не зная, как подбодрить Короля, потому что смотреть на него такого — откровенно убитого — невозможно.       — Как только будет повод, — Тэхён, оперевшись на руку пажа, взбирается на своего коня, который тут же одобрительно ржёт, выдыхая клубы пара.       Они уезжают из замка, когда ночь едва ли сменяется утром: вся округа ещё спит крепким сном, по жухлой траве поверх блестящей росы стелется туман, в редких домах, разбросанных по большой земле, не светятся окна, и даже птицы не поют на пару со стрекочущими кузнечиками. Экипаж получился большой — праосвенцы тянутся где-то впереди, за ними — Тэхён, прячущий лик за маской, Бэкхён, Санхёк и его верный командир и львиные военные позади. На первый взгляд невозможно понять, что это — королевский экипаж, направляющийся прямиком в Праосвен; леодрафцы замаскированы под обычных мародёров, Короли неузнаваемы, и вся их свита в целом не выглядит так, будто намеревается вернуть власть тому, кому она действительно принадлежит. Несколько проводников ведут экипаж окольными путями, сквозь самые тёмные леса Леодрафта, чтобы ненароком не напороться на неприятности вроде воинственных праосвенцев, борющихся за территорию, или обычных бандитов.       Чимин, крепко держащийся за поводья, исподтишка наблюдает за Чонгуком, восседающим на лошади рядом; его лицо скрыто под капюшоном, и брату виден лишь задумчивый профиль старшего, который не может не ранить своим безмолвием. Пак знает, что болтать им запрещено, но молчать ему безумно сложно хотя бы потому, что он видит состояние всех вокруг. Чимину всегда было сложно игнорировать чужую грусть, тревогу, отчаяние, растерянность или непонимание — сразу появляется желание отвлечь человека от этого, заговорить его какой-нибудь лёгкой ерундой, способной рассмешить и заставить улыбку расцвести на губах хотя бы на какой-нибудь промежуток времени. Сейчас же ему остаётся лишь в тайне смотреть на Чонгука, потому что Чимин прекрасно знает: если старший поймает на себе встревоженный и взволнованный взгляд, непременно разозлится и рявкнет грубый приказ следить за дорогой и не пялиться бестолку. И будет, на самом деле, прав, только он всё равно не отвернётся, ведь все мысли сводятся к настроению брата.       Он не слепой, давно заметил, что на том последние дни лица нет так же, как и на Тэхёне. Чимину, честно говоря, не хватало тех разговоров по душам, когда Чонгук делился с ним своими любовными трудностями или радостями; его очаровательная злость или яркая улыбка в те моменты дорогого стоили. Теперь старший не говорил ни о чём, будто позабыв, что Чимин обо всём знает и прекрасно видит эту искусную игру двух Королей, пусть вида и не подаёт, послушно ожидая момента, когда Чонгук сам обратится к нему и выложит чувства, тяготящие нутро. Он всей душой ощущает, что что-то нехорошее происходит между ними, и это что-то вкупе с напряжённой решающей поездкой в Праосвен приносит им обоим тревогу, страх и непрекращающееся растущее чувство опасности. Но если Тэхён ему совсем никто, то Чонгука хочется защитить, успокоить, уверить, что всё будет хорошо и другого выбора у них нет. Чимин привык быть самой главной поддержкой для своего брата, привык приходить по первому зову, слушать чужие мысли, держать крепко, чтобы старший впредь не оступился. Настолько привык, что теперь не знает, как это — не лезть, не цепляться, не чувствовать сердечную боль за него.

⚔ ⚔ ⚔

      За встревоженным утром тянется прохладный неясный день, следом за ним — тёмный вечер, когда лошади уже не могут идти, а до Праосвена остаётся совсем ничего. Экипаж принимает решение разбить лагерь в лесу, чтобы, набравшись сил, вскоре двинуться к вражеской земле и, минуя часовых, проникнуть на территорию незамеченными, спрятанными под покровами чёрной ночи. Пока остальные заняты розжигом костра и готовкой элементарной похлёбки, чтобы живот не урчал так громко, Тэхён с заметным волнением поглядывает на окрестности, всматриваясь во мрак, что ложится на близлежащие просторы. С первого взгляда может показаться, что на самом деле правитель просто проверяет, нет ли поблизости врага, желающего поживиться экипажем, но, по правде говоря, он просто ждёт отряд из лагеря, возглавляемый Намджуном. Они договорились встретиться в пяти милях от каменного моста, разделяющего Праосвен и Леодрафт, там, где место встречи было обозначено жирным крестом на старой карте, бережно вложенной в письмо. Поплутав по лесу, проводники всё-таки нашли это место, и теперь выжидают, пока прибудет главнокомандующий и главный советник Его Величества. Тэхёну совсем не нравится, что солнце уже лениво закатилось за горизонт, а вокруг ни единого намёка на чужое присутствие.       Разве что вражеское.       Король, признаться честно, не ожидает нападения именно сейчас; до этого ему казалось, что всё проходит на удивление гладко и спокойно, потому что ни одна душа не потревожила их за весь длинный путь. И сейчас внезапная атака кажется самым главным разочарованием. Мародёры хитро выждали, пока основная часть экипажа разбредётся искать ветки и прутья для костра, ведь вечер выдался очень холодным, и нападают без предупреждения. Тэхён лишь успевает обернуться, собираясь предложить Лоле занять место рядом с костром, где теплее всего, как вдруг видит неизвестного, намеревающегося перерезать глотку одному из военных. Если бы не ловкость Чонгука, тот бы свалился мешком наземь, позволяя багровым кляксам расползтись по земле.       Их окружают со всех сторон, нападают безмолвно и методично, не привлекая внимания остальных, растянувшихся по округе; у Тэхёна успевает проскользнуть мысль о том, что разделиться было не самой лучшей идеей, и вероятность того, что каждого из них вырежут поодиночке, слишком высока. Шайка мародёров большая и хитрая, голодная и озверевшая, поэтому атакуют с небывалой силой, животным желанием и скоростью. Для Тэхёна это нечто новое и пугающее, ведь он буквально видит чужую ярость, сверкающую в глазах прежде, чем броситься на Короля. Чонгука же совсем ничего не удивляет, это его стихия и природа, которая ему по душе; он с такой же дикостью бросается на них в ответ, похожий на оголодавшего рычащего волка, отбрасывает нападающих голыми руками от Тэхёна, закрывает его собой, оказавшись рядом за считанные секунды. У него в груди сердце успевает звякнуть тревожно за праосвенца, он за ним следом бросается, боясь, что кто-то из убийц причинит ему вред. Пока вокруг творится полнейший хаос и неразбериха, пока звенят мечи, раздаются тревожные вскрики и округа оживлённо шелестит, Тэхён не видит перед собой никого и ничего, кроме Чонгука, за которого хочется зубами вгрызться во вражескую глотку.       Он ещё никогда в жизни не чувствовал себя таким окрылённым желанием убивать, пачкать руки в горячей крови, чёрной коркой застывающей на ладонях, заставлять врагов задыхаться от меча, потрошащего пустую грудь, заставлять их молить о пощаде. Конечно, он не раз убивал ранее, но всегда сожалел об этом, пусть и убивал врагов, пребывая где-то между жгучей ненавистью и милосердным сожалением, но не сейчас. Сейчас, глядя на Чонгука в бою, слыша его тяжёлое дыхание, хруст чужих костей от его безжалостных ударов, видя неистовое желание убить на воинственном лице, Тэхён оживает заново, будто выныривает из-под толщи ледяной воды, вновь вдыхая нужный кислород. Они словно танцуют друг с другом, лавируя между врагами, обмениваются многозначительными взглядами и вздохами, оказываясь слишком близко. И танец двух Королей сеет смерть вокруг, не щадит ни одного из убийц, жаждущих срубить головы вопреки страху быть павшими, как их собратья. Тэхён смотрит на валящиеся замертво тела и думает, что люди — не дождь, не снег и даже не осенние листья; они не выглядят красиво, когда падают. Но времени сожалеть или думать о том, что можно было бы решить всё мирно так, как сделал бы его отец, у него нет и желания тоже, лишь жажда убивать, которой его заразил Чонгук.       В какой-то момент всё заходит настолько далеко и летит так стремительно, что Тэхён не успевает отбиваться, отвлекаясь на боевых товарищей и свою свиту, и это стоит ему многого. Один из мародёров в два мощных прыжка оказывается рядом с Королём, заносит ржавый клинок для удара, что поразит его живот, как вдруг клинок этот упирается во что-то другое. Тэхён не успевает сообразить, каким образом Чонгук оказывается прямо перед ним; праосвенец хватается за лезвие голой ладонью, сжимает его так, что кожа лопается, и по руке брызжет кровь, похожая на терпкий гранатовый сок. Забыв о дикой боли, он лишь усмехается ужасающе криво, наткнувшись на чужую растерянность, и рывком выхватывает оружие, тут же безжалостно вонзая в грудину напротив, удовлетворённо слыша сдавленный хрип. А затем, мигая диким огнём на дне угольных волчьих глаз, сжимает окровавленной ладонью лицо и шепчет так, что у Тэхёна по коже рой мурашек пробегается:       — Нападая на него, ты нападаешь на меня.       Убийца валится мешком на землю, а Чонгук, гордо выпрямившись над его телом, оборачивается и оглядывает округу нечитаемым взглядом, будто только что не произошло ничего дикого. Тэхён смотрит на него с нескрываемым восхищением, чувствуя, как коленки вдруг начинают подрагивать. Чонгук похож на безжалостного кровожадного воина, за плечами у которого — тысячи жизней, чужих слёз и просьб не вонзать в их плоть свой верный меч. Такого праосвенца хочется бояться, сторониться, прятаться от него и бежать как можно дальше, скрываясь, но тот факт, что Король Праосвена — его личный воин, его главный защитник и стальная сила, распускающаяся под руками, заставляет тепло разлиться по груди. Именно сейчас ему до ужаса хочется заключить Чонгука в объятия, успокаивая разбушевавшегося зверя, почувствовать, как большие ладони от затухающей ярости до боли сжимают его, крепче обнимая, до хруста костей, до задушенного всхлипа. Хочется заглянуть в его одичавшие глаза, затянутые поволокой жажды, стереть кровавые кляксы, порочащие искусное лицо, и впиться в губы, откуда рыки дикие вырываются, ощущая, как поцелуй наполняется стальным привкусом крови. Тэхёну безумно этого хочется, и он с величайшим трудом сдерживается, когда ловит на себе взгляд Чонгука. Осмотрев экипаж и мысленно пересчитав людей, он принимает решение переместить ночлег куда подальше и приказывает себе не думать о Чонгуке.       Собравшись вместе, они бесшумно отправляются к озеру, где останутся на эту ночь, а навстречу отряду из лагеря отправляются несколько военных, в которых Король уверен на все сто процентов. Хосок ведёт их в безопасное место, экипаж осторожно следует за ним, по-прежнему переводя дыхание после нежданного нападения. Тэхён долго осматривает округу пока другие заняты розжигом костра и вечерней рутиной, плавно перетекающей в неспокойный ночлег. Ему давно не по себе от чёрного леса, окружающего со всех сторон, от уродливых скрипящих деревьев, устремляющихся ввысь, от почерневшей застывшей крови на одеждах и лицах, от чужого напряжённого настроя и, тем более, от собственных давящих мыслей. Он смотрит на людей, рассевшихся вокруг яркого и вроде бы тёплого, но совсем не греющего костра, смотрит в их нахмуренные и сосредоточенные глаза, глядящие в никуда. Они растеряны, их люди не знают, что будет дальше; они слепо следуют за приказами своих Королей, слепо вверяют свои хрупкие жизни в руки тех, кто сам до конца не уверен в будущем. В том, что ждёт их по ту сторону реки Праосвен. Тэхён дёргается от толчка в спину, когда Лола протягивает ему жестянку с безвкусной кашей, и только сейчас замечает, что Чонгука с ними нет.       У него до сих пор щемит сердце от осознания, что совсем недавно он мог погибнуть, расстаться со своей жизнью, всего лишь оступившись, но Чонгук не побоялся закрыть его собой. И его слова... его слова заставили сердце забиться чаще. Тэхён не чувствовал себя влюблённым, — ведь больше нельзя — скорее слегка напуганным и до ужаса преданным ему. За спасённую жизнь мало будет слов благодарности, и, судя по всему, Чонгуку они не нужны, по крайней мере сейчас. Король находит его мрачный силуэт на одиноком холодном берегу, куда робкая луна отбрасывает тонкую серебряную дорожку. Праосвенец сидит на земле, склонившись прямо над водой, несмело облизывающей колени, омывает кровавые руки, лицо, одежду, пропитавшуюся чужой гнилью, а по его коже стекают окровавленные струи. Глубоко порезанная ладонь ноет до скрежета зубов, хочется раскромсать рану ещё больше, только бы не изнывала так сильно, но вместо этого Чонгук губу прикусывает и опускает руку в холодную воду. Такая проблема по сравнению с происходящим — ерунда, главное, чтобы яда не было, думает он и нелепо усмехается в такт собственным мыслям.       Ему искренне не хочется возвращаться назад, потому что всеобщее напряжение заставляет чувствовать себя виноватым перед этими людьми. Он не хочет приносить их в жертву, не хочет подвергать их жизни опасности, ведь его люди только-только вышли на свободу. Ведь Чимин только-только понял, каково это — жить, не опасаясь завтрашнего дня, а Лола осознала, что значит любить и быть любимой. Чонгук знает, что настоящий воин, главнокомандующий, правитель целой Империи не должен заботиться о таком и уж тем более корить себя. На кону — Праосвен, а, значит, все его люди должны сделать всё возможное, чтобы выиграть эту битву и исправить, казалось бы, неисправимые ошибки. Отец учил его быть холодным, не привязываться к другим и не оборачиваться назад, а всегда смотреть только вперёд и видеть свет даже там, где яркий маяк обращается сгорающей надеждой. Чонгуку то ли от одиночества, то ли от накативших воспоминаний заплакать хочется дико, чтобы просто не чувствовать ком, застрявший в горле, чтобы прогнать образ родителей из головы и отогнать от себя мысли, в которых он не хотел занимать трон. Про это стоит забыть, ведь всё давно в прошлом. Чонгук смотрит на чёрную гладь озера и невольно думает, что глаза Тэхёна похожи на этот спокойный мрак; безмолвный, таинственный, печальный и до ужаса пугающий.       — Чонгук-а, — зовёт вдруг знакомый голос откуда-то сбоку, и только сейчас он замечает Чимина, похожего на озябшего воронёнка, который неуклюже бухается рядом. Младший молча перехватывает его руки, не обращая внимания на сопротивление, и осторожно промакивает порез марлей, пропитанной травяным лекарством. — Я увидел, что ты ранен, а Хосок сказал, что это поможет.       Старший молча кивает, отрешённо глядя на то, как мальчишка бережно заматывает его ладонь поперёк, чтобы та не сочилась кровью, на которую уже глядеть тошно. Чонгук на пробу сжимает кулак пару раз, шмыгает носом и снова устремляет взгляд вдаль, щуря глаза от прохладного ветра. Чимину становится неловко и безумно хочется о чём-нибудь заговорить с ним, чтобы хотя бы голос его услышать, но пока он собирается с мыслями, бесшумно перебирая губами, в лагере раздаётся оживлённый ропот. По его взгляду младший понимает, что им стоит вернуться к остальным.       — Простите за то, что заставили вас ждать, Ваше Величество, — Намджун склоняется в низком уважительном поклоне, но вскоре натыкается на королевскую улыбку — Тэхён несказанно рад его видеть именно сейчас, потому что присутствие советника и главнокомандующего вселяет уверенность. — На вас напали?       — Ерунда, — машет ладонью Король, с трудом борясь с желанием броситься к Чанёлю на шею так, как делал это, будучи маленьким принцем. — Нам пришлось вырезать всех, они не были настроены дружелюбно. Сейчас всё в порядке, — он широко улыбается военному, на что Намджун учтиво кивает, выглядя донельзя напряжённым.       Взгляд рептилии скользит по людям вокруг, пытаясь зацепиться за кого-нибудь, кто мог бы сойти за Короля Праосвена, встречи с которым главнокомандующий так сильно ждал и одновременно не желал. Чонгук не заставляет себя ждать: появляется немного неожиданно, но уверенно, поравнявшись с Тэхёном и резво вскинув подбородок, глядя командиру в серые глаза. Между ними будто зубчатая ядовитая молния проскакивает, обоих раня уколом ненависти, так как воспоминания о бесконечных допросах всплывают в сознаниях обоих незамедлительно. Чонгук держится статно, величественно, выглядит так, будто в любой момент готов в один большой прыжок оказаться в миллиметре от командира, чтобы тому глотку зубами перегрызть, наплевав на мнение Тэхёна. Намджун же стоит на месте, непоколебимо глядя в то ли смеющиеся, то ли разящие напряжённостью глаза, похож на застывшую статую, из мрамора выточенную. И страшно даже мыши полевой пробежать между ними, потому что кажется, будто целые небеса рухнут в этот же час.       — Жизнь преподносит неожиданных союзников, — усмехается Чонгук, а у Тэхёна от его голоса мурашки по спине пробегаются, заставляя поёжиться.       Намджун, глазом не моргнув, губы плотно сжимает, но в ответ ничего не говорит, по-прежнему выглядя, как натянутая струна. Король с каждой секундой начинает чувствовать себя так, словно находится между плахой и гильотиной — шаг вправо, и всё закончится. Он знал, на что шёл, когда писал то письмо, догадывался о том, что главнокомандующий будет не рад этому союзу, но надеялся, что тот примет выбор Короля. А Намджун не выглядит так, будто смирился: скорее так, будто вот-вот набросится на самого Тэхёна.       — Я думаю, что нам стоит обсудить всё утром, — несмело встревает Король между ними, обращая на себя внимание обоих. — И мы, и вы провели в дороге целый день, поэтому давайте отдохнём и с новыми силами и мыслями покончим со всем этим ужасом, — он осторожно кивает Чанёлю, намекая, что всем стоит разойтись.       Так и случается. Каждый оказывается занят своим делом: кто-то заваливается спать без задних ног, кто-то — бездумно глядит на безоблачное небо, усеянное звёздами. Слышны лишь тихие перешёптывания тех, кто остался сторожить экипаж, да почти бесшумное посапывание военных, которым повезло провалиться в спасительный сон. Тэхён остался сидеть у потухшего костра, ведь спать совсем не хотелось: голову занимали путающиеся мысли, а наряду со страхом его вдруг накрыл приступ безжалостного одиночества. Он сидит, завернувшись в собственный не греющий плащ, глядит на россыпь серебряных блестящих звёзд и изредка покусывает свои кукольные губы, окончательно попав в круговорот бесконечных мыслей. Поэтому не сразу замечает главнокомандующего, присевшего рядом.       — Не спится, Ваше Величество? — шёпотом интересуется Намджун, потирая замёрзшие ладони и мельком дуя на них тёплым дыханием.       — Непривычно спать под открытым небом, — по-доброму усмехается Король в ответ, заинтересованно взглянув на командира. Тот выглядит задумчивым и безумно уставшим, впрочем, как и всегда. — А ты что не спишь?       — Не могу уснуть, зная, что в любой момент на нас могут напасть, — честно признаётся главнокомандующий, ведь таить смысла никакого нет. Тэхён согласно кивает, опустив глаза вниз. Оба замолкают, глядя то на небо, то на чёрную полоску горизонта, и оба обдумывают что-то своё, душу терзающее. — Ваше Величество, я...       — Прежде, чем ты что-нибудь скажешь, я хотел бы поблагодарить тебя за то, что вы приехали, — Тэхён смотрит ему в глаза, не мигая, и осторожно улыбается, надеясь увидеть проблеск чужой мягкости сквозь каменную маску холодного безразличия.       — Разве мы могли ослушаться вашей воли? — Намджун далеко не улыбается, только смотрит как-то по-другому, с опаской, как будто очень хочет что-то сказать, но держит в себе. Король снова благодарно кивает ему и слегка брови вверх приподнимает, заметив, как чужая губа дёрнулась в попытке выдавить фразу. — Не поймите меня неправильно, Ваше Величество, но даже если я и против союза с праосвенцами, я не имею права ослушаться вас, — наконец, выдаёт военный и опускает тяжёлый взгляд серых глаз, а Тэхён слышит, как его голос скрипит от нежелания скрывать настоящие чувства.       — Спасибо, — юноша устремляет взор на пепелище, желая закончить этот разговор, пока он не привёл к чему-то более серьёзному.       — Могу я узнать, отчего ваше мнение поменялось? — спустя некоторое мгновение снова спрашивает главнокомандующий, глядя куда-то вдаль. — Неужели вы и вправду доверяете им свою жизнь и жизнь своих людей? — он поворачивается, не слыша ответа, и сталкивается с задумчивостью в чужих глазах.       — У меня есть для этого стойкие основания, — отвечает Тэхён, слегка губу прикусив. Настроение Намджуна ему понятно, понятна чужая злость на праосвенцев, но приказ есть приказ. — Я верю господину Чонгуку, верю в то, через что ему пришлось пройти. Я понимаю, что ни ты, ни Леодрафт не готовы к этому альянсу после всего, что мы пережили, — голос дрогнет в тишине. — Воля моего отца была бы другой, но я — не он.       Намджун не говорит ни слова, стараясь чувства свои унять, и злится в первую очередь на себя самого за то, что не может успокоиться. Не может смириться с тем, что случилось много лет назад, не может смириться с тем, что все люди разные. Не может смириться с приказом королевским, который так хочется нарушить, но раз он приехал сюда защищать своего Короля, назад дороги уже нет. Только внутри по-прежнему что-то из прошлого скребёт еле слышно, душу терзая неистово.       — Вы не боитесь оступиться? — спрашивает военный у своего правителя, когда Тэхён чувствует, как начинает мёрзнуть.       — Я оступился однажды, — ему совсем не нравится намджунов настрой, хочется поскорее закончить эту беседу, потому что Король знает: главнокомандующий силён и способен ослушаться, пусть ранее такого никогда и не было. — И знаешь, что? Он спас меня. Спас мне жизнь, — взглянув в серые глаза напротив, Тэхён смотрит в них прямо, не скрывая своё отчаяние. — И я уверен, что спасёт ещё не один раз, потому что вражда между землями осталась в прошлом. Ты не веришь в меня?       — Я верю вам и верю в вас, но никогда не смогу доверять им и никогда не доверю вашу жизнь этим людям. Они существуют в угоду себе и не думают о других. Вы только вспомните эту животную дикость, с которой они убивали наших людей. Ту агрессию, с которой Чон Чонгук вырывался из цепей, будучи врагом народа, — Намджун осекается, понимая, что разговор идёт совсем не в ту степь, ведь Тэхён всем своим серьёзным видом показывает своё раздражение. — Вспомните об этом и, прошу, подумайте ещё раз.       — Это твоя воля, Намджун, я не буду внушать тебе свою, — Король не смотрит на него больше, потупив печальный и по-детски обиженный взор. — Только и ты подумай над одной вещью, — поднявшись, Тэхён замирает на месте, а после бросает на него острый взгляд и шепчет еле слышно, так, что военный с трудом верит в это, — нападая на него, ты нападаешь и на меня.       Король уходит прочь, оставляя Намджуна наедине со своими безжалостными мыслями.

⚔ ⚔ ⚔

tedy — control

      В тот час, когда на солнце ещё нет ни единого намёка, экипаж дружным строем тянется по лесу, меж чёрных деревьев и холмов, там, где ни одна душа их найти не сможет. На небе по-прежнему сияют яркие звёзды, но времени дожидаться рассвета у них нет: они должны как можно скорее пересечь пост часовых и добраться до замка прежде, чем Праосвен начнёт просыпаться, поэтому времени на полноценный сон у них нет. Дорога до каменного моста, соединяющего два королевства, занимает совсем немного времени у путников. Чонгук, возглавляя шествие на пару с мрачным Намджуном, всем своим волчьим нутром чувствует чужое присутствие здесь, совсем рядом, однако совсем никого не видит. Остановившись у крайней границы густого и безмолвного леса, он внимательно оглядывает кайму берега, омываемую ледяными водами беспокойной реки, а затем молчаливым жестом приказывает всем оставаться на местах. Сам же, вопреки еле слышному рокоту позади, слегка пришпоривает лошадь, что не спеша вышагивает прямо на большой мост, местами поросший изумрудным мхом. Несколько праосвенцев и командир армии Ангадорры следуют за ним, будто за своим правителем, не обращая внимания на возражения Санхёка.       Всё вокруг замирает так, словно что-то плохое должно вот-вот случиться, поэтому Тэхён искренне боится и не может стоять на месте. Его сердце заходится в бешеном ритме, эхом отбивая ускоряющийся пульс в ушах, глаза потемневшие округляются в ожидании чего-то неизвестного, когда силуэт Чонгука отдаляется. Руки невольно дёргают поводья вопреки чужому приказу, лошадь послушно трогается с места, а Король, словно завороженный, смотрит вслед праосвенцу, но вдруг чья-то рука упирается ему в грудь поперёк, намекая, что не стоит этого делать. Тэхён метает в главнокомандующего удивлённый и одновременно раздражённый взгляд, однако тот даже не глядит в его сторону, лишь продолжает так же напряжённо наблюдать за Чонгуком. Экипаж замирает в тишине ночного леса, прислушиваясь к шуршанию торопливой реки, морозные волны которой так жадно бьются о скалистый берег. Напряжение нарастает с каждой секундой ровно до тех пор, пока из чащобы по ту сторону навстречу путникам не выходят праосвенцы. Чонгук перестаёт слышать робкое цоканье копыт, тормозит на месте и хватается за меч, мысленно молясь, чтобы и в этот раз они вышли сухими из воды.       — Мы должны показаться, — шепчет Тэхён, нервно ухватившись за жёсткие поводья, готовый в любой момент сорваться вперёд.       — Вы думаете, что нас ещё не заметили? — невесело усмехается Намджун, наконец, опустив руку. — Они были готовы к нашему приходу.       — Что ты имеешь в виду? — он тут же поворачивается, глядя на невозмутимого главнокомандующего.       — Имею в виду, что им доложили. Они ждали нас, поэтому появились все вместе и сразу, не дожидаясь, пока мы пересечём границу, — еле слышно поясняет военный, не отводя пристального взгляда от приближающихся праосвенцев, которые кошачьей поступью подходят всё ближе к застывшему на месте Чонгуку, выжидающему то ли атаки, то ли разговора. — И я пока не понимаю, чего они от нас хотят: было бы гораздо выгоднее напасть в лесах. Поэтому давайте дождёмся.       Тэхён возвращает растерянный взгляд на мрачный силуэт Чонгука, виднеющийся в тумане, и с трудом сдерживается, чтобы не рвануть с места, воинственно меч вскинув. Праосвенцы во главе с рослым мужчиной оказываются совсем близко к Чонгуку и поднимают обезоруженные руки вверх, давая понять, что они не настроены бороться. Когда их вожак подходит к вороной лошади, правитель Чон узнаёт в нём старика Ли, отца Юны и Ючжона, поэтому в следующую секунду сама Юна, спрыгнув с коня, бросается к отцу в объятия. Чонгук не может поверить своим глазам, глядя на то, как его люди один за другим маски с лиц снимают и преклоняются перед настоящим Королём, показывая свою преданность и желание служить только ему. Он отпускает грубую рукоятку меча и поспешно соскальзывает с лошади. Ему с трудом верится, что им повезло попасть в ту смену, когда отряд часовых будет возглавлять кто-то, кто по-прежнему верен ему. Выждав, пока отец и дочь дадут волю эмоциям, Чонгук равняется с мужчиной, тут же принимая низкий поклон.       — Мы потеряли веру в ваше возвращение, господин, — он опускается на одно колено перед Королём, кладя руку на сердце, боится столкнуться с чернильным взглядом, не выражающим эмоций, но Чонгук теперь глядит совсем иначе, совсем не угрюмо и отрешённо. — О вашем побеге известно каждой собаке в Праосвене, я и мои братья молились за вас.       — Я рад встретиться с вами вновь, — наверное, мужчина впервые за всю свою жизнь видит королевскую улыбку, обращённую к нему. Пусть робкую и быструю, но искреннюю, ведь Чонгук говорит чистую правду. — После всего случившегося... я не рассчитывал, что хоть кто-нибудь ждёт меня здесь.       — Не буду говорить за остальных, кто поверил в лживую брань, — в глазах мужчины блестят хрусталики слёз, которые тут же неосторожно катятся по впалым щёкам. — Мы, — он обводит праосвенцев позади рукой, — были верны вам всё это время и будем до конца, — мужчина переводит взгляд на дочь, сдерживающую плач. — Спасибо за то, что вернули её живой, — добавляет чуть слышно.       — Моей заслуги в этом нет, — отвечает Чонгук и оборачивается, взмахнув рукой, чтобы оставшаяся часть экипажа покинула лесную чащу. Лошади одна за другой, несмело и медленно, вышагивают вперёд, а праосвенцы невольно застывают. — Благодари его. Король Леодрафта спас жизнь нам всем. Благодаря ему и его народу я сейчас здесь. Благодаря ему мы вернём Праосвен, — взглянув на Тэхёна, Чонгук задерживает взгляд на его напряжённом лице.       Праосвенцы внимательно разглядывают правителя Леодрафта, который несмело спрыгивает с лошади и равняется с Чоном, не сводя пристального взгляда с часовых. Это первый раз за последние года, когда леодрафцы сталкиваются лицом к лицу с праосвенцами и не желают убить друг друга, отнять друг у друга жизнь. Мужчина, откровенно растерявшись, глядит на ангельскую красоту Короля Леодрафта, в его серьёзные голубые глаза, и совершенно не задумывается, когда дарит ему низкий поклон.       — Мы заключили альянс, — чуть слышно произносит Тэхён, вежливо улыбаясь праосвенцам, а Чонгук в такт его словам согласно кивает, дабы развеять всеобщее удивление. — Праосвен и Леодрафт больше не воюют друг с другом. Мы должны забыть о вражде, чтобы восстановить справедливость, — он внимательно смотрит на часового, который тут же послушно кланяется. — Вы знали, что мы придём, так ведь?       — До вас здесь были гонцы, — старик угрюмо сводит брови к переносице, сталкиваясь с суровым взглядом Чонгука. — Они отправлялись в замок, чтобы доложить Мину о вашем, господин, визите, который явно не сулит ничего хорошего. Нам удалось прирезать двоих, но один скрылся в лесу и, скорее всего, уже близок к замку. Нам стоит поторопиться, старик времени терять не будет.       — Старик? — Чонгук хмурится. — Старик Мин? — часовой кивает. — А Юнги? Что с Юнги?       — Мы не знаем, — честно признаётся он, опустив голову. — Его никто не видел, и старик молчит. Окружил замок своими псами — никого не пускают — и приказал сторожить границы, — часовой виновато глядит на правителей. — Нам стоит поторопиться.       — Какой план? — Тэхён оглядывает Чонгука, что будто оказался оглушён чужими словами. В его голове и вправду сейчас нет ни одной нормальной мысли, потому что все они обращены к Юнги. Что, если его уже нет? Что, если старик убил собственного сына так, как хотел сделать это тогда, на форпосте? Что, если Чонгук не успел спасти своего брата? — Господин Чон, — грубый голос заставляет его встрепенуться.       — Будем брать штурмом, — не глядя на остальных, Король Праосвена взбирается на лошадь, и все вокруг заметно оживляются, передавая друг другу ценный приказ, к осуществлению которого приступают немедленно.       Дорога до ближней деревни проходит в полной тишине и мёртвом молчании, а напряжение так и давит своей тяжестью, заставляет нервно озираться по сторонам и не переставать думать о худшем ни на секунду. Каждый в этом экипаже готовится к самому худшему, у каждого разные мысли и чувства, но одна цель — добраться до замка и прекратить полнейший хаос, обративший когда-то гордый Праосвен в горсть чёрной грязи. Чонгук ни на мгновение не сомневается, что в замке его если не ждут, то вскоре начнут готовиться к его приезду, поэтому приказывает экипажу разделиться и ускориться, иначе времени у них не будет совсем: старик Мин наверняка позаботится о том, чтобы башню окружили кровожадные коршуны-предатели. Лошадь под правителем несётся с небывалой скоростью, наплевав на ночную тишь; Чонгук властной тенью несётся по бескрайним полям своей земли, своих владений, ведёт за собой преданных воинов если и на смерть, то во имя Праосвена. Но, честно говоря, ему совсем нет дела до погибели. Чонгук думает лишь о мести. И о Юнги, потому что именно сейчас, именно в этот самый момент, когда звёзды бледнеют, сменяясь тусклым рассветом, после всего, что случилось, он думает о том, что может потерять своего брата. И дело совсем не в прописных истинах кодекса.       Мысль о том, что старик мог убить собственного сына, не даёт ему покоя, потому что она кажется правдивой. От этого руки начинают трястись, душа наизнанку изворачивается внутри, вынуждая сердце колотиться с бешеной скоростью. Чонгук уже чувствует себя виноватым хотя бы за то, что оставил брата одного. Оставил тогда, десять лет назад, оставил сейчас, оставлял всегда. Осознание того, что он может не успеть спасти его, заставляет отчаяннее лошадь стегать, чтобы как можно скорее развеять эти глупые опасения. Чонгук успеет; должен успеть.       Времени разглядывать округу, по которой так сильно скучал, у него нет, но правитель определённо чувствует необъяснимый прилив сил и желания разорвать любого на своём пути голыми руками. Пребывание на родной земле словно крылья ему дарит гигантские, способные за считанные мгновения принести своего Короля к заветной цели; дарит неистовую силу, колющую кончики пальцев от разрастающейся жгучей ярости, ловкость, чуткость такую, что любая птица, с ветки соскочившая, любой огонёк вдали не останутся незамеченными. Под копытами лошади будто земля огненными трещинами разражается, дымится клубами сизыми, сверкает бордовыми обжигающими языками, тянется до самого замка, где пожаром неистовым разгорится, когда истинный Король начнёт правосудие вершить. Чонгук дышит тяжело, отчаянно, заметив мрачный уродливый замок, возвышающийся над потухшими домиками и пустыми улочками, отделённый от народа оградой высокой, ворохом военных, готовых уничтожить любого, на шаг приблизившегося. С каждым скачком замок этот приближается, огни редкие начинают ярче мелькать сквозь бледный туман, улицы каменные эхо разносят по округе, заставляя всех пробудиться ото сна, ведь скоро всё изменится. Экипаж врывается в королевские владения несдержанно, жадно, отстреливая ринувшихся военных из лука и отпуская все страхи по ветру ледяному, чтобы встретить бой с распростёртыми объятиями.       Когда ехать на лошадях становится невозможно, Чонгук ведёт всех в тайное место, где можно оставить тех на всякий случай, а после командует двигаться за ним и ни на шаг не отставать. У подножия замка их наверняка ждут, поэтому Король приказывает разделиться: одна половина во главе с командиром армии Ангадорры и Намджуном нападает с одной стороны, а меньшая движется с другой, где кроме кучки военных, ожидающих распоряжений, никого нет, поэтому леодрафцы и праосвенцы набрасываются на них незамедлительно.       В воздухе вязнет запах крови, вскрики сдавленные, грохот людской встряхивает утреннюю тишину, пока бледное солнце лениво бросает лучи на чёрный замок, на кровавые лужи, ручейками багровыми текущие к подножию сердца Праосвена. Чонгук за маской лицо не прячет, хочет, чтобы предатели перед смертью знали, от чьих рук погибель пришла; он вихрем суровым лавирует меж стражников, разрубает их мечом карающим, исполняет какой-то невиданный танец, завораживающий дух, и оставляет бездыханные тела, рассветом целуемые, лежать на холодной земле. Тэхён за ним по пятам следует, стараясь глаза не закрывать, когда меч вздрагивает от чужих попыток нападения. Ему не страшно, страх засел где-то глубоко внутри, так глубоко, что совсем не чувствуется сейчас. Только звериная мощь, яростное желание убивать с дичайшей жестокостью, присущей настоящим хищникам. Тэхён смотрит на этого ненасытного свирепого волка, пришедшего за душами предателей, и сам ощущает, как внутри монстр взбешённый просыпается, готовый убивать.       В замок они врываются со стороны подземелья, где есть время на дальнейшие указания. Пока подмога не подоспела, Чонгук ведёт экипаж по коридорам, тьмой скрытым, ступает бесшумно, будто по воздуху плывёт, а все остальные за ним следуют.       — Чонгук, — вдруг кличет его дядя, привлекая внимание Короля, — мы не можем подняться наверх все вместе. Нас перережут, — он тормозит мальчишку за плечо, вынуждая остановиться и всех позади, замерев в ожидании дальнейших приказов. — Эта старая сука позаботилась о защите, мы привлечём много внимания.       — Думаешь, если нападём по-крысиному, будет больше шансов? — Чонгук сомневается, потому что оба исхода кажутся ему дохлым номером. Если стражи там, наверху, действительно много, то у них мало шансов остаться незамеченными, потому что отряд правда слишком большой. Однако одна мысль кажется ему вполне действенной. — Значит так, — обернувшись, Чонгук вдруг сталкивается с родным взором, — половина из нас идёт в подземелья. Освободите всех пленных и приходите к нам на подмогу, — праосвенцы тут же кивают, а на лице Короля Леодрафта мелькает страх. — Ваше Величество, могу я попросить вас рассказать обо всём леодрафцам, моим бывшим пленным?       — Вы хотите, чтобы мы разделились? — уточняет Тэхён, стараясь сдержать дрожащий голос, ведь на них обращено слишком много взглядов.       — Именно так, — Чонгук кивает, выглядя самоуверенно и холодно, как будто ничего сумасшедшего сейчас не происходит. — С вашего позволения, леодрафцы, Его Величество и мой брат отправятся в подземелья. Все остальные — со мной, — он не смотрит на Чимина, который замирает в страхе и рот открывает бездумно, боясь возразить, потому что старший точно никаких возражений не примет: взять брата с собой будет слишком опасно. — Лола покажет вам дорогу, — Чонгук смотрит на няню, немного напряжённую, но та тут же кивает, понимая, что другого выбора у неё нет. Чонгук оглядывает экипаж, вздыхая напоследок тяжко, а после снова Тэхёну в глаза смотрит, будто специально добить хочет одним своим взглядом сожалеющим. — Magan wē mētan āġēan.       Леодрафец весь съёживается непроизвольно, чувствуя, как сердце протестующе болью пронзает, ладони страх приближающийся колоть начинает, дыхание сбивается, поэтому и ответить он ничего не может. Чонгук стоит напротив него прямо сейчас, смотрит бесстрашно в его синие глаза, кинжалами бесполезного сожаления пронзает насквозь, окутывает его немым извинением, каплей яда на языке таящим. Тэхён с трудом держится, чтобы не закричать в отчаянии, чтобы не приказать Чонгуку взять его с собой прямо сейчас, поэтому как можно скорее отводит взгляд и ничего не отвечает, пусть Чонгук ждёт только его ответа. Экипаж одобрительно шуршит за Лолой, и совсем скоро они скрываются в одном из мрачных коридоров подземелья.       Оставшаяся половина во главе с Чонгуком и Лео бесшумными тенями скользит вдоль стен замка, поднимается всё выше и выше, к самому сердцу. Праосвенец мысли гнетущие о Тэхёне втаптывает так глубоко, чтобы от них следа не осталось, потому что это отвлекает его от главной цели, преследовавшей его столько лет. Когда стража, не готовая к столь внезапному нападению со спины, один за одним ложится на каменный пол, истекая гнилой кровью, Чонгук ощущает свою власть, и отчего-то мысли сами растворяются внутри него. Как будто каждый шаг, каждый хрип, каждая перерезанная глотка возвращает его в состояние полнейшей отрешённости, небытия: он совсем не понимает, что делает, когда одного за другим насквозь мечом пронзает, но делает это с неистовой ловкостью и чуткостью. Дядя спину королевскую прикрывает, не давая военным и шанса узнать в себе бывшего главнокомандующего, старается мальчишку защитить, хотя сам понимает, что тот давно вырос и сам кого угодно защитит. Один взгляд на Чонгука в бою заставляет его гордость встрепенуться, а слёзы предательски к горлу подступить, потому что, чёрт возьми, как же он похож на своего отца. Король склоняется над телом, цепляющимся за жизнь из последних сил, за грудки встряхивает над землёй и, не морщась от крови, ручьями текущей по рукам, шипит сквозь зубы, криво скалясь:       — Где он?       — К-король...       — Где он? — повторяет Чонгук тихо, но слова его такой властью и яростью пропитаны, что военный от страха сжимается.       — Тронный зал, — заикаясь, мычит парень, с неописуемым страхом глядя в волчьи глаза, кровью и желанием налитые, а Король на это лишь фыркает презрительно, роняет мальчишку наземь и, глазом не моргнув, меч вонзает тому в предательское брюхо.       Чонгука не боятся, потому что страх — слишком слабое чувство, чтобы описать творящееся внутри тех, кто смотрит ему в лицо перед своей погибелью. Оно совсем не злое, не окрашенное приступом ярости или ненависти; скорее холодное и застывшее, будто каменное изваяние, и именно это безразличие заставляет молить о том, чтобы лезвие скорее уложило их на землю. Чонгук убивает с присущей только ему безмятежностью, спокойствием и деликатностью, совершенно не обращая внимание на чужие мольбы о пощаде и на то, что где-то их, возможно, ждут. Потому что в такие моменты он ничего не слышит, никого не видит и ни о чём не думает, так, как учил отец. Папа всегда говорил, что маленького мальчика, сомневающегося и плачущего за других, внутри себя стоит либо уничтожить, либо запереть как можно глубже, ведь у настоящего воина нет ни единой секунды на промедление. Ему не обязательно быть жестоким и диким; ему просто стоит забыть о других и думать лишь о себе, о своей силе. Чонгук ведёт за собой праосвенцев прямиком в главный зал, у входа в который их уже поджидает целый отряд стражников. Это скорее злит, чем пугает, потому что Мин старший заметно постарался, чтобы его задница была защищена. Королю смеяться в голос хочется от этой трусости, от абсурдности ситуации, но ещё больше ему хочется поскорее прорваться сквозь охрану и старика в мешок костей превратить.       — Сдавайтесь по-хорошему, — гремит голос одного из военных, когда отряд Чонгука застывает от них в паре метров. — Его Величество приказал уничтожить вас любой ценой, поэтому сдавайтесь, чтобы было не так больно, — его лицо под маской скрыто, губы дрожащие за тканью шелестят, а по вискам пот градом сверкает, ведь отчего-то присутствие Чонгука заставляет колени дрожать вопреки верности совсем другому человеку.       — Его Величество здесь один, — бесцветно произносит Чонгук так громко, что эхо разносится по длинному коридору и сталкивается с закрытыми дверями главной залы. — И он приказывает вам сдохнуть.       Праосвенцы тут же бросаются на стражу, звеня оружием, а Чонгук ровно посередине этого хаоса замирает, и на лице его улыбка какая-то детская появляется, как будто он несказанно счастлив тому, что десятки людей сейчас падут. Король наблюдает за этим так, словно всё вокруг замедляется в сотни раз, отчего смотреть это представление становится в тысячу раз приятнее. Хруст костей, чужие вскрики мурашки по коже пускают, ласкают слух зверя свирепого внутри него, приносят неимоверное наслаждение и пуще прежнего разжигают внутри желание убить. Двери залы распахиваются, и на подмогу спешит ещё бесполезный ворох стражников, который пугает всех, кроме самого Чонгука. Он и бровью не ведёт, только улыбается приветственно, мечом звенящим встречает предательские грудины, вспарывая насквозь. На его лице — капли кровавые застывают, губы дрожат от сбившегося дыхания, руки — от напряжения, а изнутри даже смех звонкий вырваться хочет, истерический и вымученный.       — Мы их задержим, — дядя толкает его ближе к залу, а сам успевает отразить чужое нападение. — Сделай всё возможное, сынок, — Чонгук ему кивает уверенно и, окрылённый местью, танцем неистовым бросается в податливую толпу.       За считанные секунды Король оказывается по ту сторону, с руками по локоть в крови, с криком сдавленным от ранения в боку, но оно его совсем не волнует: ноги сами несут к сердцу замка, туда, где отцовский трон занят предателем, которого убить будет мало. Чонгук один несётся по этому коридору, не слыша никого и ничего, не видя кровавое озеро позади себя, оставляя следы багровые на камне под ногами. Только он один должен сделать это и никто больше, потому что это только его обещание самому Чон Чжонду, всему клану Чон.