Боже, храни Короля

tedy — we will be loved

      Он слышал каждый вскрик, каждый хрип и своё собственное имя, таящее умирающей надеждой на чужих губах, но не мог пошевелиться, не мог даже глаз распахнуть, балансируя на грани. Руки и ноги отказывались двигаться, охваченные ядовитой отравой, а сознание ежесекундно уносилось всё дальше и дальше, растворяя вслед за собой все прожитые годы. Тэхён лежал на земле и понимал, что именно сейчас, именно в этот глупый момент он умирает. Раньше ему было страшно отправиться в эту тёмную неизвестность, впасть в морозные объятия забвения и закрыть веки навсегда. Но сейчас бояться было некогда: Король просто лежал и понимал, что ничего больше не может сделать, конец неизбежен, и он не позволит вернуться назад, он уже заковал тело в свои стальные тиски, чтобы ни шанса на спасение не было. Тэхён на кончиках пальцев ослабших чувствовал, как тает жизнь, словно маленький кусочек льда, и казалось, будто время немного замедлилось. Треск безжалостного огня отмерял минуты, секунды до того, как можно будет шагнуть в беспросветную тьму и падать, падать, падать...       Тэхён... Тэхён... Тэхён...       Этот голос он не спутал бы ни с чем в своей жизни, но ответить уже не мог, потому что какая-то неизвестная сила толкнула его в эту самую тьму. Король падал вниз с неимоверной скоростью в надежде почувствовать смачный удар, как бывает обычно во сне, но этому падению не было конца: Тэхён продолжал лететь вниз, чувствуя себя беспомощным и отчаявшимся, но с каждой секундой эти ощущения уходили куда-то на второй план. На смену им появился покой, и несмотря на полнейшую тьму вокруг, он решил зажмурить свои глаза, а в голове как назло продолжал трещать огонь и родной голос звать его. Кожу покалывало от прикосновений, сердце сжималось от того, что Тэхён не мог ответить, не мог руки чонгуковы перехватить и заверить, что он жив, всё хорошо. Он будто был заперт в огромном чёрном кубе, в одну из стен которого Чонгук отчаянно стучался, пытался разрушить ту, чтобы спасти его, а Тэхён понять не мог, куда именно бежать, куда стучать в ответ. Он потерялся в этой тьме.       В какой-то момент его глаза жутко заболели, пусть вокруг было темно — яркий режущий свет медленно, но верно пытался пробиться к нему, тянулся своими лучами, чтобы Короля поймать и вывести, не дать упасть ещё ниже, глубже. А потом ослепил его с такой силой, что Тэхён закричал от боли и неожиданности. Когда сознание возродилось из пепла, он понял: болят вовсе не глаза, болит всё измученное и израненное тело.       Его вдруг кто-то за плечо осторожно хватает, поглаживает мягко, взяв за подбородок и что-то приговаривая; затуманенный разум пытается сфокусироваться на лице перед ним, пусть выходит паршиво. Он облизывает губы, понимая, что пить хочется больше, чем продолжать попытки прийти в себя окончательно, и вдруг к его пересохшим губам, по которым сухой язык маячит, подносят стакан с водой, что маленькими глотками тут же открывает ему второе дыхание. Ноющий затылок мягко поддерживают ладонью, трепетно ждут, когда Король сполна напьётся, а после осторожно вытирают мокрые губы и шею полотенцем. Наконец, Тэхён видит перед собой Сокджина и невольно думает, будто не жив вовсе.       — С возвращением, Ваше Величество, — он улыбается еле заметно, но улыбка эта тут же исчезает, стоит Королю судорожно подняться на кровати. Сокджин его за плечи осторожно опускает вниз, отрицательно мотая головой, и с неким беспокойством оглядывает растерянное лицо напротив, пока Тэхён справляется с адским головокружением и тошнотой. — Вам лучше не двигаться сейчас.       Король закрывает глаза, глубоко вдыхая, чтобы ненароком не вывернуло, так как высокие своды лазарета над ним ходят ходуном и плывут волнами сквозь мутное сознание. Тэхён невольно сжимает тонкую простыню дрожащими пальцами, в которых ни капли сил нет, натыкается на прохладную ладонь врача и крепко вцепляется в неё, тяжело дыша, чтобы прийти в себя. Он прекрасно понимает, где находится, знает, кто его пальцы так сильно держит и промакивает лоб влажным платком, но это нисколько не радует. Тэхён боится и языком повернуть, беспомощно сглатывая засуху во рту, что острым комом дерёт горло, а Сокджин, заметив, кивает притихшей медсестре, которая быстро доливает в стакан воды. Король сначала врача за предплечье хватает, выше тянется, как ребёнок беспомощный, просит помочь приподняться и всё-таки сесть. Тот повинуется, придерживая правителя, волосы мокрые со лба мягко отводит и вглядывается в каждую эмоцию на чужом лице. Тэхён зубы стискивает, борясь с желанием зарыдать в голос от своего состояния, по телу дрожью изнутри бьёт так, что чувствуешь себя разбитым на крошечные осколки, которые собраться вместе никак не могут.       — Не торопитесь, — просит Сокджин еле слышно, поправив подушку, садится на край и аккуратно подаёт Королю стакан, ведь Тэхён сам руку упрямо тянет, несмотря на боль и неистовую слабость. У него так сильно кружится голова, что он вот-вот отключится, а в глазах синих слёзы застывают, потому что чувствовать себя вот так ему совсем не хочется. — Что вас беспокоит?       — Голова, — хрипит Тэхён бесшумно, не узнав свой голос вовсе, на врача смотрит беспомощно и печально, а стакан в руке трясётся с такой силой, что вода проливается на белые простыни. Королю стыдно, но Сокджин не даёт ему повода чувствовать себя так: он обнимает тэхёнову ладонь и помогает пить. Тэхён небрежно вытирает губы и стыдливо опускает глаза. — Тут... больно, — пальцем на грудь указывает.       — Вы сильно отравились дымом, Ваше Величество, — врач убирает стакан прочь, поворачивается к Королю и внимательно смотрит в глаза напротив, которые наполнены такой болью, что у него сердце сводит. — И повредили голову. Должно быть, неудачно упали, — он говорит шёпотом, будто боясь напугать Тэхёна, который весь съёживается и сглатывает нервно, озираясь по сторонам, словно впервые видит собственный лазарет.       — Как я... оказался здесь? — спрашивает Король, вглядываясь в лицо напротив, которое выглядит озабоченным чем-то важным.       — Господин Ким принёс вас сюда, — погодя, отвечает Сокджин и бережно прикладывает ладонь к чужому лбу, чтобы утереть пот. — Ваше Величество, сейчас нужно прилечь, я приготовил настой, который успокоит ваши лёгкие и...       — А... — Тэхён беспомощно рот открывает, перебив, но не знает, о чём спросить хочет, потому что вопросов слишком много. Сокджин тормозит и продолжает серьёзно смотреть в чужие глаза, будто пытаясь в душе покопаться. — Как мы оказались в Леодрафте? — мычит Король, глядя на свои дрожащие пальцы с застрявшей под ногтями копотью.       — Прибыли на лошадях два дня назад, Ваше Величество, — Сокджин говорит так тихо, что Тэхёну приходится напрягаться, ведь в ушах неимоверно гудит и звенит. — Предвещая ваши дальнейшие вопросы, наши военнопленные леодрафцы сейчас приходят в себя, им оказано соответствующее лечение. Весь лазарет забит под завязку, но мы справляемся, и лекарств пока хватает.       Король кивает еле заметно, соглашаясь и благодаря, однако понимает, что это не совсем то, что волнует его больше всего. Безусловно состояние пленных и военных, а также обстановка в Леодрафте имеют для него очень большое значение, но именно сейчас Тэхёна трясёт от страха услышать необратимое.       — Что с Праосвеном? — снова подаёт голос Король, пока Сокджин отмеряет несколько ложек терпкой настойки, пахнущей хвоей.       Сокджин оборачивается, взглянув на него крайне растерянно и непривычно, а после снова возвращается к своему делу, звеня ложкой. Он молчит с минуту, чувствуя на своих плечах тяжёлый груз чужого отчаяния, буквально ощущает тэхёнов взгляд, с каждой секундой становящийся более отчаянным и кричащим о боли, изнутри раздирающей. Тэхён понимает, что всё его тело начинает бить крупной дрожью с каждым мгновением всё больше и больше, он шмыгает носом и опускает голову, уронив горькие слёзы на одеяло. Замерев на месте, врач прислушивается к всхлипам и осторожно кивает медсестре, которая исчезает за дверью.       — Увы, я не знаю, — подаёт голос Сокджин. — Последний раз я покидал больничное крыло на прошлой неделе. Мне ничего неизвестно о Праосвене или о праосвенцах, — он оборачивается, а по ту сторону палаты раздаётся возня. — Думаю, господин Ким ответит на ваш вопрос, — тут же в дверях появляется Намджун, закованный в свою излюбленную строгую форму и с дежурным выражением лица. Главнокомандующий низко кланяется. — Недолго, — просит Сокджин, метнув в военного многозначительный взгляд.       Тэхён чувствует себя крошечным, когда сидит на огромной постели, весь разбитый и плохо склеенный, растерянный и донельзя отчаявшийся, утративший всякую надежду и собственную душу, что дотла сгорела в том подземелье. Он выжидающе и немного озлобленно смотрит на статного каменного Намджуна, позади которого уродливая тень от свечей возвышается, ползёт по потолку, будто хочет достать Короля со всех сторон. У Тэхёна нахмурены брови, на лбу морщинка подрагивающая залегла, а уголки губ вниз опущены сурово, пусть сам он выглядит так, словно на грани истерии. Намджун вроде бы смотрит на него, но на самом деле мимо, потому что если бы столкнулся с этим расколотым льдом в его глазах, непременно бы почувствовал, как каменное сердце крошится.       — Что с Праосвеном? — повторяет свой вопрос Тэхён, подав глубокий дрожащий голос.       — Никаких вестей, Ваше Величество, — отвечает Намджун строго, стоит смирно, спину вытянув, будто вот-вот лопнет, как струна натянутая до предела.       — Ты меня понял, — цедит Король сквозь зубы, скрипя ими от переполняющих чувств. Главнокомандующий в лице не меняется, не моргает вовсе, будто застыв на месте как статуя. — Почему вы уехали? Почему вы уехали в Леодрафт? Что произошло? — он задыхается, когда вопросы острыми стрелами вонзаются в военного напротив, и Сокджин даже требовательно кладёт руку на подпрыгивающее плечо, которую правитель тут же грубо сбрасывает.       — Произошёл пожар, его осуществили наёмники лже-короля, которых поймали ещё перед нашим отправлением, — чеканит военный, держа руки по швам, будто боится выдать дрожь. — Я нашёл вас в тюремных ходах, ваше состояние было... пугающим. Мы не могли оставаться в Праосвене и подвергать вашу жизнь опасности, поэтому я принял решение немедленно возвращаться в Леодрафт, — рассказывает Намджун, стараясь не глядеть на Тэхёна, который тяжело дышит и смотрит на него так, будто тот только что на его глазах убил неповинного.       — Приказа о возвращении не было, — цедит Тэхён беспомощно, понимая, что другого козыря для осуждения у него нет, а не осуждать он не может. — Вы оставили Праосвен на пепелище, вы... — он задыхается и зажмуривает глаза, пытаясь успокоить нутро, которое балансирует на грани. — Вы бросили их на произвол судьбы.       — Господин Пак сказал то же самое, — Намджун сглатывает, но глаз вниз не опускает: будет неуважительно к Его Величеству, пусть смотреть перед собой становится невозможно. Военный не может больше смотреть на Тэхёна, это похоже на самую искусную и мучительную пытку, когда ты видишь кого-то настолько потерянного и опустошённого. — Это была полностью моя инициатива, и я готов понести любое наказание за своевольность и непозволительное поведение, — он опускается на одно колено и кладёт руку на сердце, замерев перед правителем.       Тэхён не говорит ни слова, потому что ещё секунда, — и он взорвётся на тысячи осколков, зайдётся криком, плачем, неистовой яростью, окаймлённой толстым слоем обиды, боли и отчаяния. Он уже кричит, внутри себя, так громко, что приходится плотно сжать зубы и сбить одеяло в кулаки дрожащие. У него в звенящей голове всплывают туманные образы, охваченные ядовитым дымом с огненными всполохами, с которыми часть его души тлеет без остатка.       — Король Праосвена был там? — задаёт решающий вопрос Тэхён, ощущая, как Сокджин в любой момент готов сжать его плечи, требуя ложиться на кровать. Он не кричит, не плюётся ядом, не плачет, но холод и стальная боль в его голосе уничтожают похлеще громких фраз. — Чонгук был там, в том пожаре?       Намджун не поднимается с колена, только голову ниже опускает и еле слышно произносит, понимая, что таить всё равно нечего:       — Да. Он погиб, Ваше Величество.       Его голос не дрогнет, звучит чётко и ясно, а потом вокруг наступает полнейшая тишина, как будто все посторонние шорохи и дыхания исчезают. Сокджин опускает потухший взгляд в пол, замерев рядом с Королём, чьи доселе дрожащие плечи медленно опускаются вниз. Тэхён сглатывает невольно, хмурится, не понимая, и даже широко распахивает глаза, пытаясь осознать, действительно ли это он услышал. Крик внутри него останавливается, что-то там глубоко прекращает глотку драть в истерике, позволяя ему осознать всё сполна. Он стеклянным взором наблюдает за тем, как Намджун поднимается и низко кланяется, снова каменным изваянием выпрямляясь над ним, пусть теперь на его лице маска спасительная треснула к чертям.       — Мне очень жаль, Ваше Величество, — говорит он тихо, готовый раскинуть руки в стороны, чтобы Тэхён его уничтожил, растоптал, раздавил, стёр в порошок так, как боль делает это сейчас с ним самим. — Ваша жизнь была для меня дороже.       В ушах что-то начинает неумолимо гудеть, нарастать с каждой секундой, а в груди, ровно посередине, что-то умирает, выгорает. Если раньше он чувствовал, как стержень ломается и крошится, то теперь что-то бесконечно дорогое, светлое, важное за считанные секунды умерло — раз, и перестало биться. Как будто каждая клеточка, каждая косточка, каждая вена утратила что-то, без чего всё тело существовать никак не может.       У Тэхёна кружится голова, и ему на миг кажется, будто он прямо сейчас падает в чёрную дыру, охваченную пламенем — в его персональный ад, в котором он испытывает одни мучения. Король не знает, что делать, не знает, как себя вести: он сидит на постели, глядя в пустоту, перед ним руки ослабшие сложены, и пошевелиться не то чтобы нельзя — невозможно, как будто смысла делать этого всё равно нет. Он не замечает, как по щекам ползут слёзы, срываются вниз, как дыхание замедляется до предела, а в груди всё замирает от неистовой всепоглощающей боли. В черепной коробке — ничего, полнейшая пустота и прострация.       Его нервы, натянутые слишком сильно, рвутся на части с каждой секундой, меж лёгких разрастается адское жжение. Он моргает пару раз, глубоко вздохнув, чтобы попытаться хотя бы на секунду не чувствовать это, но теперь ничего, совсем ничего ему не поможет.       — Уходи, — получается предельно тихо и сдавленно. Намджун не двигается с места, надеясь, что правитель скажет ему что-то ещё, но тот по-прежнему не двигается: Тэхён лишь взгляд, наполненный ядовитыми слезами, вниз опускает и задушено хрипит, не в силах пошевелиться. — Убирайся, — мычит он, жмуря глаза и ощущая, как Сокджин его за плечи хватает. — Убирайся вон. Исчезни. Исчезните все.       Намджун кланяется и послушно уходит, прикрыв за собой дверь, а Тэхён начинает плакать с такой силой, что врач невольно сжимает его плечо крепче, пытается помочь хотя бы чем-то, зная, что всё это бесполезно. Из его горла вырывается сдавленное мычание, задушенные хрипы, когда он руками лицо закрывает и сотрясается от нестерпимой боли, холодом сковывающей всё тело. А потом Король начинает кричать. Кричать так громко, что у Сокджина сердце в груди замирает. Терпеть эту неутешную боль, дробящую грудину на кровавые ошмётки, больше невозможно.       Тэхён чувствует себя так, будто охвачен огнём, его руки и ноги пламя бордовое глодает, вся постель словно загорается, а сам он кричит во всю глотку, до боли в лёгких. Он отталкивает врача от себя, хватается за волосы и тянет со всей силы, норовя вырвать как можно больше и больнее, мычит что-то невнятно и головой мотает, лихорадочно сотрясаясь от вопля внутреннего. Сокджин Короля обнять пытается, успокоить хоть на каплю, но тот не слушается, брыкается, истерикой мучительной захваченный, кричит дико, болезненно, словно его медленно убивают в этот момент самым жестоким способом. Тэхён не соображает, что происходит, когда эмоции берут над ним окончательный верх, он с неистовой проснувшейся силой толкает Сокджина, задевает стеклянные банки на столе и смахивает всё к чертям, сам с кровати сползает и тут же на пол валится, потому что лежать на месте не может — ему адски больно.       Его впервые за всю жизнь неминуемо накрывает совершенно незнакомое до этого момента чувство. Ему становится по-настоящему больно и страшно. Раньше Тэхён думал, что больнее уже быть не может, но всё это было такой чушью по сравнению с тем, что он испытывает сейчас. Он остался один, совершенно один, и теперь это ощущалось по-настоящему. Всю жизнь рядом с ним был отец, любивший его больше всего на свете, потом появился Чонгук, и Тэхён, каждый раз падая, поднимался из-за этой самой любви нечеловеческой, сильной, а теперь не знает, сможет ли жить дальше, если любить будет совсем некого. Как такое вообще возможно? Как можно остаться одному в этом огромном мире?       Тэхён прекращает кричать, сорвавшись на задушенный плач, сворачивается на полу и утыкается носом в руки, сотрясаясь от немого крика. В какой-то момент ему кажется, что плакать больше невозможно, он действительно устал от всего. Король не понимает, может ли эта боль внутри иметь какой-то предел, есть ли ей конец или противоядие? Но с новым мгновением он осознаёт, что скорее всего ему теперь жить с ней дальше, просыпаться ежедневно и по кусочкам себя собирать, чтобы Леодрафт на себе вытянуть. Он зубы сцепляет, жмурясь, давится слюной и слезами, когда Сокджин его осторожно за плечи приподнимает и заставляет на себя посмотреть.       — Он обещал, — шепчет Тэхён напрочь севшим голосом, глядя куда-то в пустоту, а врач смотрит на него с нескрываемым сожалением.       Воспользовавшись растерянностью Короля, Сокджин берёт его под руки и бережно на постель усаживает, обнимает крепко, а Тэхён виснет в чужих руках сломанной куклой. Он устал метаться, устал рыдать и кричать, ему кажется, будто все силы и чувства внутри него дотла сгорели следом за чем-то очень важным. По телу дрожь неистовая бежит, жутко холодно становится, и отчего-то очень сильно хочется закрыть глаза, но как только Король повинуется, у него перед глазами чонгуково лицо появляется.       Вот он улыбается, лёжа напротив, смеётся и щёлкает по носу за какую-то сказанную глупость, вот сердится на беспочвенные опасения, а потом целует крепко, чтобы Тэхён замолчал и больше никогда о плохом не думал, шепчет родное «котёнок». Вот Чонгук его за подбородок держит, в глаза глядя влюблённо и трепетно, молчит долго и совершенно ни о чём не говорит, потому что ему просто хочется насладиться моментом. Королю мерещится, будто бы рука праосвенца его по волосам мягко треплет, по щеке гладит, слёзы утирая, поглаживает нежно, чтобы не плакал, но от этих чёртовых воспоминаний только больнее становится, терпеть эту безнадежную боль уже невозможно. Он отчаянно за Сокджина цепляется как за последнее, что держит его в этой реальности, в кулаки халат сбивает, а врач обнимает крепко в ответ, укачивая в своих руках.       Тэхёна разрывает на части от осознания, что теперь он остался совсем один. Чонгука нет ни рядом, ни по ту сторону реки, его нет нигде, он бесшумно ушёл из его жизни, испарился навсегда. И заставил почувствовать себя одним на всём белом свете, никому ненужным, потому что так и есть. Тэхён никому не нужен. Ким Тэхён, Король империи Леодрафт, нужен всем: суровому советнику Паку, главнокомандующему Киму, лекарю Сокджину, каждому леодрафцу и даже некоторым ближним странам, которые зависят от главенствующего королевства. Но сам Тэхён не нужен никому.       На его месте мог быть кто угодно, и над ним бы тряслись точно так же лишь потому, что он — сын короля и королевы, появившийся на свет с золотой ложкой во рту, дитя Льва, рождённое править империей. Однако лишь один человек за всю жизнь любил его только потому, что он — Тэхён, такой, какой он есть: немного наивный, с вечно растерянным выражением лица, пушистым ворохом волос, чистыми голубыми глазами, мечтательными мыслями и бесконечно большим сердцем, которого хватило бы на них двоих. Готовый принять чужую боль, впитать в себя, быть преданным до самой смерти, любить так сильно, что невыносимо жить. Король нужен всем, но Тэхён больше не нужен никому. Если снять эту бесполезную ненавистную корону, скинуть мантию, отказаться от регалий, он станет никем, и у него совсем никого не будет. Он просто сломанная марионетка королевского устава, которую за нитки хлипкие дёргают неустанно, молят править, не думая, кто именно трон занимает.       Тэхён больше не плачет, у него нет желания даже моргать, поэтому он виснет беспомощно на Сокджине, всхлипывая и вздрагивая от холода изредка, отдавшийся на растерзание собственным мыслям. Они сжирают изнутри, обращаются самым злостным врагом, знающим, куда стоит бить. Разбитая вдребезги душа кровоточит, вынуждает ощущать себя умирающим, тлеющим с каждой минутой, угасающим и тающим. Когда Сокджин укладывает его на постель и бережно укрывает одеялом, шепча что-то о сне, Тэхён не реагирует никак, только глаза закрывает, сворачиваясь в клубок и обнимая себя подрагивающими руками, дышит сдавленно, потому что всё ещё зверски больно и пусто. Будет всегда.       Сокджин поглаживает его по волосам ласково, дожидаясь, пока дыхание Короля станет спокойным и тихим, пока тот отправится в объятия спасительного сна, который хотя бы на время обезболит его. Ему и самому отчего-то невыносимо смотреть, потому что он ведь далеко не глупый, понимает, что из-за простого боевого товарища так убиваться не будут. Друзьями они заклятыми не были, едва ли знали друг друга, а теперь вдруг Тэхён на глазах выгорает, узнав о чужой гибели. Сокджин знает, что это такое — потерять любимого человека, и у него нет ни капли сомнения, что Короли были влюблены друг в друга. Но это совсем не его дело.       Безразлично глядя на лужу лекарств, пахнущую терпкими настойками, он решает убраться немного позже, чтобы не будить Тэхёна, поэтому слегка приоткрывает окно, впуская прохладный ночной воздух, и уходит, тихо прикрыв дверь. В тёмном коридоре его ждёт Намджун, тут же подорвавшийся с места, но Сокджин жестом показывает молчать и уводит военного как можно дальше от королевской палаты.       — Как он? — неуверенно спрашивает мужчина, выглядя не таким суровым и отрешённым, как раньше, скорее растерянным и объятым отчаянием.       — А вы не слышали? — Сокджин оборачивается через плечо и видит в глазах Намджуна нескрываемое сожаление, которого там так много, что становится страшно: как будто военный напрямую виноват в смерти Короля. — Я не уверен, что Его Величество скоро придёт в себя. Состояние его организма вместе с этой эмоциональной встряской приковали его к постели на ближайший месяц, — он перекидывает полотенце через плечо, изучая банки с надписями перед собой.       — Чем я могу помочь?       — Помогите лучше советнику Паку, нужно привести страну в порядок, — Сокджин протягивает ему маленький бутылёк успокоительного, и они вдвоём медленно идут между кроватей больничного крыла, спрятанных за развeвающимися шторками. — Я сделаю всё возможное, чтобы поставить Его Величество на ноги.       — Скажите, — зовёт главнокомандующий, когда Сокджин уже успел отвернуться, — он не говорил вам ни о чём? Вам известно что-нибудь о Чон Чонгуке, об их связи?       Обернувшись, Сокджин смотрит на него нечитаемо и еле слышно отвечает:       — Никак нет. Доброй ночи.       Он уходит тихо, оставляет Намджуна наедине со своими догадками и вопросами, и бесшумно скрывается в одной из палат. Стоит ему зайти в неё, как на губах мелькает маленькая расслабленная улыбка, а ласковый взгляд цепляет умиротворённо спящую девушку. Сокджин садится на стул рядом с её кроватью и долго смотрит на бледное измождённое лицо с чуть приоткрытыми белыми губами, длинными ресницами, на лицо, которое знакомо до боли в сердце. Он своими холодными пальцами осторожно цепляет её ладонь, на которой сверкает обручальное кольцо, поглаживает ту слегка и целует почти невесомо, уместив лоб на ней и прикрыв тяжелеющие веки. Впервые за долгое время он чувствует себя спокойно.

⚔ ⚔ ⚔

      На Праосвен опускается яркое солнечное утро, согревающее своими лучами каждый уголок доселе мрачной земли. В лесах звонко поют птицы, журчат озера и реки, перекликаются между собой просыпающиеся звери, а праосвенцы один за одним на улицы выходят, продолжают своими делами заниматься, робко поглядывая в сторону полуразрушенного замка, в котором стоит полнейшее затишье. Всё здесь напряжено, балансирует на грани, и абсолютно каждый растерян, ведь совершенно не знает, что его ждёт в будущем. Никаких официальных заявлений от коронных чинов не было, правительство молчит, только слухи разные ползут по земле один за другим шёпотом, шорохом. Все молчат, стараются друг с другом не разговаривать, боясь напороться на болтовню о замке и Короле, потому что всем дико страшно: все они страшатся неизвестности, полнейшей пустоты, которая некстати постучалась в Праосвен. Остались ли они без Короля? Что теперь с ними будет? Кому они все нужны?       Он не сразу понимает, где находится. Тело ломит нещадно, а в груди так тяжело и тесно, что дико хочется разразиться громким хриплым кашлем. Его губы пересохли, язык еле шевелится, слезящиеся глаза совсем не хотят открываться, пальцы вроде бы двигаются, но кажутся не своими. Он чувствует себя немного потерянным в пространстве, когда, наконец, открывает веки и видит высокий чёрный потолок своей комнаты, утопающей в лучах выкатившегося из-за горизонта солнца. Голова отпускает несколько кругов, стоит ему медленно сесть, грудь сотрясается от кашля, а вялый взгляд с трудом различает перебинтованные руки и живот, где что-то сильно покалывает. На нём нет рубахи, поэтому по смуглой коже бегут мурашки, становится зябко, он весь вздрагивает и оглядывается в поисках одежды, что аккуратно сложена на стуле. Чонгук, вопреки дикой тошноте и головокружению, неуклюже, дрожащими руками надевает старый свитер, за которым узоры ран, шрамов и гематом скрываются. Ноги отказываются его держать, поэтому он тут же падает на пол, стоит ему встать. Старая рана вместе с новой откровенно насмехаются над ним, заставляя зубы сжимать от боли и беспомощности.       — Чонгук?.. — раздаётся приглушённый голос откуда-то сверху, а потом мягкие руки бережно хватают его и помогают подняться. Сквозь расплывающийся взгляд, он видит Лолу, печально улыбающуюся. — Тебе нельзя сейчас вставать. Нужно отлежаться...       — Не нужно, — он хрипит и мотает головой, судорожно вздохнув. Няня отводит волосы со лба, пробегаясь ладонью по тёплой коже, а потом помогает ему опереться на себя. — Я... жив?..       — Конечно, глупый, — Лола улыбается еле заметно. — Теперь всё хорошо. Всё закончилось. Ты в полной безопасности, — она усаживает его на постель, присев рядом, пока Чонгук, медленно моргая, осознаёт услышанное и понимает, что действительно живой. — Выпей. Хосок обещал, что поможет, — няня протягивает ему стакан с водой, которую Чонгук залпом выпивает, только после осознавая горький привкус разведённого лекарства.       — Я... я умирал, — он выглядит растерянным, подняв на женщину рассеянный взгляд. — Я помню, как упал... я... я помню, что закрыл глаза и почувствовал, как... умираю, — Чонгук сглатывает горечь, чувствуя, как трепетно в груди бьётся сердце. В его чёрных глазах застревают слёзы, тут же срывающиеся вниз, и Лола рукой их бережно утирает, обнимая Короля и целуя в лохматую макушку. — Я... я думал, что больше никогда не увижу вас. Никого из вас.       — Всё в порядке. С тобой всё в порядке, — она укачивает его в своих объятиях, пока он улыбается сдавленно сквозь слёзы, уткнувшись ей в плечо.       — Спасибо, — шепчет Король тихо, прижавшись мокрой щекой к чужой ключице.       — Не благодари меня, — няня смеётся, но совсем негромко, скорее коротко и робко, потому что несмотря на хороший исход, они оба чувствуют себя растерянными и опечаленными. — Благодари Юнги. Он спас тебя.       Чонгук отчётливо слышит звон после её слов, но не понимает, откуда он раздаётся, а потом до него доходит: это в ушах жутко звенит, в голове, а всё тело замирает от осознания, что это с ним взаправду. Король отрывается от няни, рассеянно вытирает лицо и глубоко вздыхает, чтобы прийти в себя. Он пока плохо понимает, что происходит, всё его сознание будто плавает в большом огромном океане, в любую минуту готовое найти спасительную сушу или же разбиться об острые скалы.       — Юнги? — переспрашивает Чонгук совсем неуверенно, почти беззвучно, на что Лола кивает, а потом тут же подскакивает с места, поморщившись от стреляющей боли в боку, и чуть не падает, но не тормозит. Лола подхватывает его, прося не торопиться. — Я хочу увидеть его. Отведи меня к нему, — он умоляюще смотрит на неё, на что женщина, поколебавшись, всё-таки соглашается.       Они выходят из его покоев и пока медленно идут до комнаты Юнги, Чонгук не может насмотреться на родные коридоры большого замка, не может наслушаться шороха собственных шагов; ему навстречу ветерок мягкий, гуляющий по залам, летит, обдувает мягко кожу, будто напевая, что он живой, здоровый. Ноги передвигаются с трудом, но как только он оказывается в комнате брата, а няня остаётся за дверью, просыпаются остатки сил. Чонгук, пошатываясь, подходит к кровати, на которой Юнги лежит к нему спиной. Он смотрит на его хрупкую фигуру, накрытую тонким одеялом, и поверить не может, что спустя столько времени и событий он снова видит его. Король не плачет, но как только Юнги оборачивается, слёзы сами катятся по его щекам, он даже не замечает этого. Между ними виснет полнейшая тишина, наполненная неописуемой тоской и неловкостью, ведь они оба совершенно не знают, с чего начать разговор. И нужен ли он?       

kream — talking to the moon

      Чонгук осторожно опускается на край кровати, не сводя взгляда пронзительного с чужого лица, которое выглядит одновременно растерянным и испуганным, будто старший вот-вот наградит его жёсткой пощёчиной за всё содеянное и прикажет сгореть на главной площади перед тысячами людьми. Но у Короля и мысли такой нет, он бы никогда не позволил себе такое. Юнги садится на постели, собирается весь, выглядя напуганным всклокоченным птенцом, смотрит на него молча своими большими чёрными глазами, в которых читается чистое чувство робости. Юнги боится, что Чонгук его снова оттолкнёт от себя, поэтому и сам не приближается, держится в стороне, как брошенный котёнок, которого могут оставить вновь. Но Чонгук не оставит.       Они оба не особо понимают, что только что произошло и как эта, казалось бы, непробиваемая стена между ними начала рушиться на жалкие осколки, когда Чонгук, быстро приблизившись, обнимает Юнги так крепко, что тот с трудом дышит. Всё происходит спонтанно, ведь Король, в свою очередь, боится, что это брат может оттолкнуть его от себя, попросить оставить, не трогать, забыть, но тот тоже не думает об этом. Он обнимает его в ответ, поднявшись на коленях, вцепляется в плечи дрожащими пальцами, до боли сжимает, вкладывая в эти объятия всю свою вину, которую уже ничем искупить нельзя.       — Прости меня, Чонгук, — просит Юнги задушенно, сотрясаясь от плача, потому что тело больше не может сопротивляться этому напряжению, этой застарелой боли, в груди скребущей. — Прости меня, Чонгук, прости меня, пожалуйста, — шёпотом сбивчиво молит он, ухватив брата за ворот свитера, а потом медленно своё лицо руками закрывает, содрогаясь от слёз. — Если сможешь... прости меня, — Юнги чувствует себя так, будто сорвался в огромную пропасть, куда теперь летит свободно, не боясь, после стольких лет лжи самому себе.       — Тебя не за что прощать. Ты ни в чём не виноват, — Чонгук с силой отводит ладони от его лица, заглядывает в покрасневшие плачущие глаза, разящие искренним сожалением и раскаянием. Ему сейчас это не нужно, он принял решение, что всё их прошлое, каждая содеянная ошибка, каждое брошенное слово сгорели в том пожаре, исчезли навсегда. Пришло время начинать всё заново. — Не плачь, — он мягко утирает чужие слёзы, а потом снова обнимает брата, дрожащего то ли от холода, то ли от хриплых всхлипов. — Спасибо, — шепчет Король. — Спасибо за то, что не даёшь мне упасть. Спасибо за то, что ты всегда рядом.       — Я не могу по-другому, — Юнги давится слезами, зубы сжимая, снова заходится, всем нутром ощущая, как постепенно освобождается от тяжести на своих плечах. — Я... я бы ни за что не простил себе, если бы... если бы потерял тебя, — вцепившись в чонгуков свитер, он глаза зажмуривает крепко, прислушиваясь к чужому сбивчивому дыханию. — Прости меня...       Они оба замолкают, так и оставшись сидеть в обнимку, пока Юнги не приходит в себя, а Чонгук не перестаёт дрожать от накативших эмоций. Им всё ещё немного неловко: Мин понимает, что осадок внутри Чонгука останется нa всю жизнь, он всегда будет помнить о его поступках, и ничто этого не изменит, а сам Чонгук чувствует его вину и понимает, что ничем брата переубедить не сможет. Юнги ему в глаза боится смотреть, когда отрывается, слёзы растирает по лицу, пусть те давно высохли, а Чонгук наоборот, насмотреться на него не может, ведь только сейчас замечает эту мягкую сторону младшего, скрытую доселе за щитом страха.       — Юнги, — зовёт он вдруг, заставляя взглянуть брата на себя, тот выглядит растерянным и так, будто его застали врасплох посередине обдумывания чего-то важного, — я никогда не говорил тебе этого и в какой-то момент очень сильно пожалел, поэтому хочу сказать сейчас, — Юнги хмурится немного, боясь услышать что-то обязательно плохое, ведь разве с ним может произойти что-то хорошее? — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, даже не улыбаясь, но вкладывая в эти три слова всю свою любовь к нему. — Всегда любил, люблю и буду, несмотря ни на что. Какой бы выбор ты ни сделал, как бы ни поступил. Я люблю тебя, Юнги.       Тот моргает осоловело, словно услышал какую-то ерунду, сглатывает неуверенно и опускает глаза, боясь смотреть на брата, потому что Чонгук не лжёт, не притворяется, чтобы успокоить его. Он говорит чистейшую правду, которую стоило бы давно озвучить, и, возможно, они бы не пришли к тому, что им пришлось пережить. Однако и таилась она так долго тоже не зря: без неё они бы никогда не осознали, что связаны братскими узами и друг без друга как без рук. Время научило их расставлять приоритеты, понимать, что по-настоящему дорого и без чего будет очень сложно и больно, а что временное, абсолютно бесполезное и никому ненужное. Юнги не отвечает ничего нa его слова, так как ему всё ещё сложно переступить через себя, но Чонгук в его глазах видит прекрасно, что он его тоже.       — Вот вы где! Я так переживал, — от звонкого голоса Чимина оба вздрагивают и тут же поворачиваются, заметив младшего в дверях, который выглядит растрёпанным и спешащим куда-то.       На его губах сверкает счастливая улыбка, когда он видит своих братьев, а в следующую секунду Чимин уже бежит к ним, приземляется на кровать между, тут же обнимая крепко, и валит обоих на кровать следом за собой. Из-за ранений приходится немного снизить обороты, но он вправду рад видеть их. Всех вместе.       — Знаете, — подаёт голос младший, глядя в потолок и прислушиваясь к их дыханиям, — я бы мог лежать так целую вечность, — Чимин вдруг ворочается на постели, вызывая недовольное бормотание братьев, — но у подножия замка со вчерашнего вечера бастуют. Люди ждут объяснений и решения, что будет дальше со всеми нами, — он переглядывается с Юнги и Чонгуком, которые, в свою очередь, переглядываются друг с другом. В комнату заходит Лола. — Если мы сейчас не сделаем что-нибудь, к обеду они прорвутся в замок. Господин Чонг уже подготовил для признания пойманных бунтарей, которые устроили пожар.       Чонгук кивает, с чужой помощью поднимается с постели, обдумывая услышанное, ведь ему действительно предстоит серьёзный разговор с народом, готовым порвать его от негодования, но Чимин вдруг хватает его за руку и улыбается кротко:       — Мы поможем тебе.       Старший кивает благодарно, задержав взгляд на его добром смеющемся лице, а потом уходит вместе с няней. Юнги и Чимин остаются одни друг с другом, но если второй хотя бы старается делать вид, что никакой неловкости между ними нет, то первый наоборот молит всех Богов, чтобы те помогли собраться и расставить все точки между ними. Они молчат с минуту, всё ещё глядя на приоткрытую дверь, каждый думает о чём-то своём, с трепетом и страхом ожидая, что кто-то из них вот-вот заговорит. Оба боятся сделать это, пойти навстречу вопреки робости, наперекор воспоминаниям, мелькающим в памяти.       — Чимин, — зовёт вдруг Юнги, не узнав свой севший голос, тут же взгляд от чужого профиля отводит, стоит тому обернуться и взглянуть на него с необычайно очаровательной улыбкой, — я... я... прос...       — Не извиняйся, — он перебивает его, улыбка сползает с лица, но Чимин не выглядит рассерженным, обиженным или опечаленным; он выглядит так, будто этот момент для него по-настоящему важен. Чимин сглатывает нервно, поменявшись в настроении и, наконец, сняв маску вечного веселья, за которой скрывается неопределённость. — Ты ни в чём не...       — Я знаю, что я виноват, не говори, что моей вины ни в чём нет, — Юнги мотает головой, разглядывая свои не на шутку дрожащие пальцы. — Я сотворил много плохих вещей, совершил много ошибок и причинил тебе, всем вам очень много боли. Я... мне правда очень жаль. Если бы я мог, я бы изменил всё и никогда бы не сделал... не сделал больно тебе или... всем остальным, — он зажмуривает глаза, борясь с чувством сожаления, терзающим грудь на пару с неловкостью, ведь Чимин от него взгляда ни на секунду не отводит. — Я... внушал себе и тебе, что люблю тебя, но постоянно думал только о себе, а любящие люди так не делают...       — Ты любишь меня? — спрашивает Чимин, дёрнув краем губ и почувствовав, как по телу дрожь пробежалась. Юнги поднимает на него глаза, полные непонимания, ведь это было очевидно, и он не раз говорил об этом, пытаясь достучаться, однако почему-то именно сейчас слова звучат совершенно по-другому. Не одержимо, не навязчиво, а искренне. Чисто и правдиво. — Любишь так, как любят любовники? — Чимин сглатывает, с трудом дыша, пусть и пытается выглядеть уверенным.       Юнги становится в конец неловко от этих слов, он опускает взгляд, рассеянно мотая головой, мол, забудь и не думай об этом, но Чимин его ладонь перехватывает, ощущая чужую дрожь, и заставляет не отводить от себя взгляда.       — Я знаю, что нам нельзя, — говорит Юнги тихо, настолько, что младшему приходится приблизиться. Он следит за каждой эмоцией брата, за его бегающим взором, подрагивающими губами, что боятся сказать что-нибудь лишнее и совершенно абсурдное. — Ты мой брат, мы братья Чонгука, мы должны любить друг друга так, как прописано в кодексе, но я...       — Мы никому ничего не должны, — Чимин говорит так же тихо, наклонившись ближе и заглянув ему в самые испуганные глаза. — Ты — человек, у которого своё сердце и свой выбор. Если ты кого-то любишь, значит ты его любишь, и об этом нельзя прописать в документах. Не стыдись этого, не бойся, — он перестаёт дышать, замерев на месте и крепко сжав ладонь Юнги. — Я не знаю, что это такое — любить кого-то так, чтобы вместе пойти под венец, но знай, пожалуйста, одно, — старший тоже дыхание задерживает, не отрывая глаз от карих напротив, — я люблю тебя, Юнги, всем сердцем люблю.       Пока он не успевает одуматься, Чимин прижимается к его губам в совершенно детском поцелуе, за которым стоит гораздо больше чувств и эмоций, нежели в любых других жестах. Их губы соприкасаются неловко, абсолютно на несколько секунд, но за эти секунды оба успевают почувствовать себя самыми счастливыми на всём свете. Юнги задыхается, ощущая себя обезоруженным, а Чимин, отпрянув, улыбается кротко, слегка виновато, ведь ничего больше он ему дать не может. Он не лгал, когда говорил, что не знает, каково это — любить парня или девушку, потому что ему никогда не доводилось делать этого. Чимин любит его как своего брата и, может быть, чуточку больше, но пока не готов ни к чему, обязывающему их быть вместе и связывающему два трепещущих сердца.       — Спасибо, — одними губами шепчет Юнги, чувствуя какую-то небывалую лёгкость, хотя он прекрасно понимает, что Чимин имеет в виду. — Я... правда, спасибо тебе, — он бережно целует его ладонь и отпускает её. — Спасибо за всё.       — Говоришь так, будто прощаешься, — младший смеётся рассеянно, махнув рукой, и собирается уже уходить, как вдруг замирает, заметив, что Юнги смотрит на него как-то иначе. — Погоди, что ты имеешь в виду?       — Я ухожу.       — Уходишь? — Чимин хмурится, вновь сев на постель. — Как уходишь? Куда?       — Пока не знаю, — он жмёт плечами, повернувшись к окну, откуда на них смотрит яркое улыбающееся восходящее солнце. — Я понимаю, что не смогу остаться, не смогу здесь жить, не смогу каждый день смотреть вам в глаза. Что бы вы мне ни говорили — мне не переступить себя самого, а себя я простить никогда не смогу, — Юнги глядит куда-то в синюю даль, щурясь от игривых лучей, а Чимин обеспокоенно оглядывает его, пытаясь понять, всерьёз ли он.       — Не говори так, — младший дышит через раз, глядя с нескрываемым сожалением. — Мы с Чонгуком тебя никуда не отпустим, мы начнём всё заново, с чистого листа, как будто ничего...       — Вы начнёте, — Юнги снимает вдруг с пальца кольцо с кровавым камнем, которое ему Чонгук когда-то давно подарил. Он быстро хватает Чимина за руку, не дав и шанса вырваться, а тот понимает, к чему старший клонит. Это кольцо, которое носил господин Чонг и которого позже удостоился Юнги. Кольцо правой руки Короля. — Оно теперь твоё. Позаботься о себе и о Чонгуке, — вопреки чиминову недовольству, Мин всё-таки надевает на его палец рубиновый перстень и крепко сжимает ладонь. Подняв взгляд, он смотрит на совершенно растерявшегося Чимина. — Я знаю, что у вас всё получится.       — Не получится, — шепчет младший. — Без тебя ничего не получится. Tres Fratres, помнишь?       — Помню, — Юнги усмехается тоскливо. — Но раз вы начинаете новую историю, никакого кодекса больше нет. Сожгите его и напишите новый, в котором нет места для ошибок, — его чёрные глаза, наполненные теплотой, добивают Чимина, заставляют того сжаться, ведь в груди всё сводит от осознания, что он ничего не изменит; Юнги принял решение, и даже Чонгук не сможет его отговорить.       Они смотрят друг на друга, не отрываясь, словно заново изучают каждую эмоцию, каждый сантиметр родного лица напротив, и оба понимают, что будут безумно скучать. Им не хочется прерывать этот момент, пусть сердце болезненно подрагивает, но время не ждёт; нужно помочь Чонгуку вернуть доверие народа, и Юнги готов за своего отца ответить, признаться всем, что лгал, только бы спасти своих братьев — будь что будет. Чимин помогает ему встать, одеться теплее и ведёт в главный зал, где их уже ожидают Чонгук, Лола и господин Чонг. Юнги упрямо в пол смотрит, не в силах посмотреть ни на няню, ни на старика, потому что ему дико стыдно за себя, за отца, за каждый сделанный в этой жизни шаг.       — Чимин, — зовёт старший, стоит остальным отвлечься на разговоры, — ты... ты знаешь что-нибудь о...       — О Тэхёне? — тут же спрашивает Пак шёпотом, так, чтобы услышал его только Чонгук, который тут же меняется в лице. — Знаю лишь то, что леодрафцы уехали, как только их главнокомандующий вынес Тэхёна из подземелья. Они как будто испарились, — он замечает, как в глазах Чонгука что-то сначала ярко вспыхивает, а потом медленно затухает. — Думаю, они просто боялись за его жизнь. Свяжись с ним позже, но точно не сейчас. Сейчас у нас есть дела поважнее, — Чимин берёт его за руку, мысленно заверяя, что он его поддержит в любом случае, а Чонгук неуверенно кивает.       Обсудив речь, няня и Лео отправляются прямо на балкон, залитый лучами солнца, с которого видна огромная площадь, заполонённая праосвенцами, требующими решения. Трое братьев замирают неподалёку, глядя на арку света, каждый думает о своём, каждый боится и не знает, чего ждать от будущего. Но все трое знают, что без кого-то одного не будет и остальных. Чонгук берёт Юнги и Чимина за руки, молча переглянувшись, и шагает в свет.

⚔ ⚔ ⚔

      Некоторое время спустя...       Большие золотые двери распахиваются, и в королевские покои врывается ворох служанок, которые собирают своего драгоценного Короля в новый день, наполненный делами, важными решениями и заданиями, которые должны быть выполнены. Тэхёна умывают, застёгивают рубашку, полируют высокие сапоги, цепляют ремень на брюках, надевают на него выглаженный пиджак и приводят в порядок золотые локоны. Служанка подаёт сверкающее львиное кольцо, улыбается приветливо, ведь сегодня такой ясный солнечный день, совсем безветренный, он определённо сулит всем хорошее настроение. Кроме Тэхёна. Ведь он намеренно игнорирует всё, что вызывает улыбку или слёзы. Король на автомате собирается, благодарит служанок и даже щёлкает одну по носу, прося не грустить, пусть сам от каждого шага содрогается, когда упрямо зашитые раны внутри предательски кровоточат.       В обеденной зале его ожидает Чанёль с кипой документов и целым расписанием на день, в котором нет времени на мысли о жизни или уничтожение самого себя, кланяется низко и, пока Король ест совершенно безвкусную еду, он рассказывает ему, что же предстоит сделать. Потом в залу входит Бэкхён, говорит что-то о хорошей погоде и о том, что господин Хан только что отчалил назад в Ангадорру, даже желает приятного аппетита и вообще выглядит крайне счастливым. Тэхёну приятно смотреть на него, приятно видеть, что хоть кто-то в этом месте улыбается искренне и радуется каждому новому дню хотя бы потому, что он есть. День тянется с каждой минутой, часом, помогает справиться с болью, которая уже приелась, стала родной, в груди пригретой. Король свыкся с мыслью, что от неё теперь не избавиться, и понял, что придётся жить с ней дальше. А если не жить, то хотя бы существовать, ведь у него слишком много людей за спиной, чтобы бросить их из-за одного-единственного.       Когда за окном опускается молчаливая звёздная ночь, а у Тэхёна уже чернильные строчки перед глазами расплываются и двоятся, в кабинет с разрешения входит Намджун. Чанёль подаёт Королю бумаги на подпись, игнорируя присутствие военного, но Тэхён всё же откладывает перо, взглянув на гостя поверх золотых очков.       — Что случилось? — спрашивает он, склонив голову набок, а Намджун снова виновато кланяется, освещаемый тусклым пламенем свечей.       — Ваше Величество, прошу простить за столь поздний визит, но дело требует скорого решения, — военный выпрямляется, глядя на Тэхёна, у которого взгляд абсолютно безучастный, хотя он пытается выглядеть заинтересованно. — В тюрьму доставили несколько мужчин, подозреваемых в организации нападения на вас.       — Нападения?       — Так точно, — Намджун согласно кивает. — Нам пока неизвестны детали, но источник сообщил, что именно они планировали напасть на вас во время ежегодной ярмарки.       Тэхён смотрит куда-то мимо главнокомандующего, на мгновение задумавшись об услышанном, после благодарно качает головой, на что военный удаляется. Отложив бумаги и сняв аккуратные очки, он поднимается из своего кресла, потягивается беспечно, разминая затёкшие кости, а потом, скинув с плеч излюбленный пиджак и оставшись в одной рубашке, отдаёт приказ о конце рабочего дня; остальное подождёт до завтра. Король покидает свой кабинет, и, гремя тяжёлыми сапогами и окружённый личной стражей, он отправляется в подземелье, где его уже ожидает Намджун и трое совершенно незнакомых мужчин. Те связаны и поставлены на колени перед властным правителем, который, появившись в камере, заставляет перестать дышать. Тэхён не выглядит злым или же охваченным яростью. Он выглядит так, будто бы ему всё равно, кто перед ним находится — предполагаемые убийцы или же ни в чём неповинные гражданские.       — Поклонись, — один из тюремщиков грубо пинает заключённого, на что тот всё-таки опускается вниз, вынужденный отдать честь Королю, а следом за ним опускаются и остальные, понимая, что непослушание не сулит ничего хорошего.       Тэхён останавливается напротив них, сцепив руки в замок за спиной, окидывает каждого безучастным взглядом, поджимает губы и хмыкает, стоит одному из мужчин взглянуть в его пустые глаза.       — Значит, — он делает пару медленных шагов, тянущихся и не спешащих, выхаживает вокруг них, оглядывая с разных сторон этих оборванцев, что шмыгают разбитыми носами, — это вы собирались убить меня? — его тихий глубокий голос заполняет всю камеру, обволакивает сознания, вынуждая дрожать в неподдельном страхе. Он возвращается на исходное место, оказавшись напротив одного из них. — Отвечай, — схватив мужчину за подбородок, бесцветно спрашивает Король. Камера содрогается от звука мощной пощёчины. — Я приказываю тебе ответить.       Тюремщики тупят взгляды, не то чтобы боясь смотреть на правителя, но что-то внутри них всё же сжимается от того, что они не знают, чего от него можно ждать. Тэхёновы эмоции — настоящие или поддельные — скрыты где-то очень глубоко, замурованы наглухо, чтобы ни одна душа больше его прочитать не смогла, узнать его секреты, распознать, что у него на душе. Пусть там и осталась только одна-единственная мучительная боль да грубо заштопанные раны прошлого.       — Это неправда, — мычит заключённый, сплюнув кровь на каменную землю, но вновь на Короля не осмеливается посмотреть; что-то неизвестное не советует ему этого делать, иначе он расколется за считанные минуты. — Мы... мы не хотели причинить вам вред.       — То есть, — Тэхён, не церемонясь, берёт его за подбородок и рывком поднимает голову, приказывая смотреть на себя, — вы не хотели причинить мне вред, но ты не исключаешь того, что вы собирались убить меня? — он склоняет голову, глядя с отвращением и холодом. — Может быть, отравить на ярмарке? Или устроить саботаж во время моей праздничной речи? Или же пригвоздить меня стрелами? А, может, перерезать глотку, чтобы я захлебнулся в крови? — мужчина в его глаза вынужденно смотрит и весь обмирает внутри, ведь в глазах этих он абсолютно ничего не видит. — Как бы ты хотел это сделать со мной, м?       Двое оставшихся заключённых не глядят на него, только в землю устремляют напуганные взоры и изредка косятся, боясь, что Король в любой момент выкинет что-нибудь ужасное. Тэхён двигается расслабленно, ведёт пальцами с перстнем по чужой скуле, разглядывая, очерчивает шрам на брови, зачёсывает светлые волосы мужчины, а потом вдруг с силой на глазные яблоки давит, даже не поморщившись. Тишина камеры по швам трещит от чужого крика, но никто из леодрафцев не двигается. Намджун смотрит то на заключённого, то на своего Короля, который больше не выглядит безобидным или растерянным. Тэхён определённо знает, что делает с собой и своей жизнью.       — Говори, иначе я вырежу твои глаза, а затем твой лживый язык, — он не кричит, объятый яростью, не злится, однако звучат эти слова в тысячу раз ужаснее, когда Король произносит их с нескрываемым безразличием, со льдом, которым обложена каждая буква.       — Мы... нам обещали заплатить! Заплатить! — кричит от боли мужчина, бесполезно встряхивая связанными за спиной руками. — Каждому из нас обещали заплатить за вашу смерть! — пальцы Тэхёна проваливаются в маленькую впадину, и ему даже на миг кажется, будто он действительно выдавит чужие глаза.       — Кто?       — Не знаю...       — Знаешь.       — Не знаю!.. — он заходится криком, а по его лицу текут слёзы от неописуемой физической боли. — Они не назвали имён! Я не знаю, кто это и зачем им это было нужно, их деньги...       — Ты бы убил своего Короля за золотые, даже не зная причины? — Тэхён перестаёт пытать заключённого, плотно сжав губы, а мужчина глаза облегчённо зажмуривает, распахивает снова и натыкается на мрачное лицо, глядящее c невозмутимым спокойствием. Он не отвечает, но Королю его ответ и не нужен: тот читается в его бешеном отчаянном взгляде. — Убил бы? — спрашивает Тэхён назло, откровенно играясь.       — Нет, — чужой голос ломается даже от столь короткого слова, а Король лишь усмехается на это и отпускает лицо, делая несколько шагов назад.       Мужчина уже было вздыхает облегчённо, рассчитывая, что Тэхён поверил в его слова, однако в следующее мгновение главнокомандующий послушно вкладывает в королевскую руку аккуратный длинный кинжал, сверкающий кровавым рубином на рукоятке. Король перекидывает тот в ладонях, с восхищением наблюдая за игрой света, подходит ближе, игнорируя чужой неистовый крик, полный зверского отчаяния. Закатав рукава, он глядит на мужчину, силясь не рассмеяться от такой картины, ведь вся власть сейчас полностью в его руках. Тюремщик хватает заключённого сзади, а Тэхён его голову за волосы слипшиеся берёт, смотрит в глаза и, сцепив зубы накрепко, кинжалом вскрывает глотку. Багряная кровь предателя попадает на его рубашку, заливает пол, целует мягко изящные руки, но Король не жмурится от неё, наоборот с упоением рассматривает, как гранатовые дорожки растекаются по коже. Следом за первым заключённым от королевской руки падают и остальные два, валятся бездыханными телами на каменный холодный пол, даже не получив шанса искупить вину.       Тэхён безучастно смотрит на них, будто это не он только что лишил их жизни, кидает кинжал в лужу крови и молча выходит из камеры, не взглянув на своих подданных. Намджун, опомнившись и отойдя от мимолётного шока, тут же спешит за ним.       — Ваше Величество, — военный нагоняет его на лестнице, Король оборачивается с немного потерянным выражением лица, — впредь такого не повторится, я клянусь. Я... мы будем лучше следить за вашей безопасностью, — он низко кланяется и не выпрямляется, будто дожидаясь приказа, а Тэхён лишь молча кивает. — Вы — это всё, что есть у Леодрафта.       Король сталкивается с его глазами, выглядя задумчивым, но вдруг снисходительно улыбается и почтенно кланяется своему главнокомандующему, еле слышно произнося:       — А Леодрафт — всё, что есть у меня.