leise, mein herz

Всё ещё 2 февраля 1943       Трудно точно сказать, в какой день это произошло. Скорее всего, в первых числах декабря. А может, во время праздников, на Рождество. Или намного позже. Или, наоборот, раньше. Паулюс не помнил. И не считал это важным.       Голос Манштейна звучал в его голове. Конечно, голос доносился из телефонной трубки, но гулкой волной врывался в уши, въедался в мозг, настойчиво разрывая понимание мира на части. Линия связи была с большим трудом восстановлена, и была конфиденциальна, поэтому они говорили свободно.       Манштейн говорил, что единственный выход – прорываться в обход приказа. Паулюс терял дар речи от одной мысли об этом. Всё время повторялись одни и те же фразы, сводящиеся к одному общему знаменателю: «Ставка даёт приказы. Ставка не представляет реального положения дел». После часового обсуждения у Манштейна сдали нервы, и он сорвался на крик.       - Вы должны прорываться мне навстречу! Иначе я не смогу… Забудь приказы фюрера, Фридрих. Выдвигайся мне навстречу, - начав на повышенных тонах, под конец тирады Эрих фон Манштейн понизил тон до почти просящего полушепота, и Паулюс ответил ему так же.       - Я не могу. Ты выше званием. Отдай мне приказ.       Повисла долгая мучительная пауза. Паулюс надеялся, что Манштейн прикажет прорываться, взяв таким образом ответственность за нарушение присяги на себя или хотя бы разделив её с самим Фридрихом. Паулюс надеялся, но не верил в это – никто не станет так рисковать. В глубине души Паулюс чувствовал себя конченным трусом, пытающимся спрятаться за спину своего товарища, но мысленно оправдывался тем, что даже сама мысль о неподчинении вызывает страшную слабость, порождающую абсолютное безволие. В голосе Паулюса против его воли появились умоляющие нотки: «Эрих, прикажи». Пожалуйста. Только отдай приказ, и я смогу действовать. Прикажи мне, пожалуйста. Пожалуйста.       - Я не могу, - Паулюс слышал, как Манштейн вздрогнул, подписывая этими короткими словами приговор всей шестой армии и её командарму. Фридрих сгорбился, коснулся ладонью сырой кирпичной стены пункта связи, медленно кивнул несколько раз, понимая, что это конец. – Я не оставлю попыток деблокировать вас. Я сделаю все, что можно будет сделать.       - Я знаю.       Ты сделаешь все, что будет в твоих силах, но этого окажется недостаточно. Даже если ты разорвешься на части, даже если будешь соколом мчаться по замерзшим степям, сметая все на своем пути – это ни к чему не приведёт. Русские не отпустят свою добычу.       - Но этого все равно не хватит, Эрих, всех твоих сил не хватит.       - Я знаю.       В трубке щелкали помехи, Паулюс молчал, слыша, как Манштейн сокрушенно качает головой. ***       Адам видел, что его фельдмаршалу нужно побыть наедине с собой, поэтому увлек Шмидта в долгие споры о немецкой современной живописи, изредка поглядывая в дальний конец комнаты, где сидел Паулюс, чтобы проверить его состояние. Адам не знал, что Фридрих старательно прогонял из головы настойчивые воспоминания, крутящийся, как на плёнке, разговор с Эрихом фон Манштейном, ознаменовавший начало конца, пытаясь заменить его чем-то менее травмирующим. А что может хоть на мгновение затмить ужас поражения и долгие дни и недели в ледяном аду? Только тот, кто победил. Так пусть Рокоссовский займёт все мысли, если это прогонит навязчивую боль от бессилия, пусть поселится в разуме, как самый дорогой гость, если это избавит от горечи поражения хоть на секунду. Не думать о проваленной операции – вспоминать, какие у всесильного победителя красивые и злые глаза, покрытые синим арктическим льдом. Не считать тысячи погибших, раненных и замерзших до смерти – воспроизводить в голове, пока он не забылся, пришепётывающий голос, смягчающий все шипящие и согласные, словно его обладатель хранит маленькую тайну о смысле жизни на кончике языка. Пусть воспоминания о бесстрашном генерале заменят собой весь мир, и гори оно всё синим пламенем. Таким же синим, как прямой насмешливый взгляд, и лучше одержимость русским, чем бесконечные расчёты и пересчёты собственных ошибок и промахов.       Паулюс развил интерес к своему победителю намеренно, надеясь защититься, отвлечься, спастись. Кто же знал, что придя однажды, Рокоссовский останется в сердце навсегда.