leise, mein herz

      Апрель 1943       Фельдмаршал Паулюс, глубоко погруженный в свои мысли, не сразу заметил, что погода изменилась – вот еще вчера было сыро и всюду царствовал промозглый ветер, а уже сегодня разлилась, как свежий липовый мед, весна, накрывая всё своей прозрачной воздушной вуалью и раскрашивая небо до самого горизонта красками настолько чистыми и светлыми, что подчас и смотреть было больно. Паулюс и не смотрел, понимая, что один только вдумчивый взгляд на горизонт напомнит ему о тяжелом положении пленника, ведь, пока советские власти не решат его перевезти в другое место, Паулюс никак не сможет увидеть, что же находится за этим далеким горизонтом. И еще Паулюс понимал, что пока небо было зимним, серым и глубоко озлобленным в своей холодности, оно было цветом точно как глаза генерала-полковника Рокоссовского, который вспоминался, стоило лишь поднять голову и задержать дыхание. И не нужно было даже напрягать собственную память, хранящую все оттенки цвета запавших в душу глаз, ведь зима не будет вечной, и, значит, вспоминать придется, когда придет весна. И весна пришла, своим приходом щедро разлив по драгоценной ледяной серости аквамариновую голубизну, смазав все восприятие Паулюса, привыкшего видеть милый сердцу цвет каждый раз, стоило лишь запрокинуть голову, и опасавшегося теперь спутать назойливой привычкой воспоминания, бережно хранимые до востребования на самой глубине уставшего истосковавшегося сердца.       Впрочем, на смену привычке подолгу смотреть в небо пришла другая – Паулюс слушал ветер. Когда все обязательные агитационные беседы были пережиты и вычеркнуты из памяти, и не менее обязательные медицинские процедуры проведены, Паулюс вечером садился где-нибудь на улице, где ему разрешалось сидеть, пил чай, или то, что русские называли чаем, подолгу курил и слушал далекий шёпот свободно гуляющего весеннего ветра, лениво играющего с только начавшими обзаводится листвой деревьями и первыми травами, иногда шурша по ещё холодной земле оставшимися с осени скелетированными листьями. О чем шептал ветер Паулюсу, было не разобрать, но этого и не требовалось – ветер здесь, конечно, был русский, а значит, и шептал свои тайны на тихом русском языке, Паулюс же понимал его пока ещё довольно поверхностно, и если говорили четко и неторопливо. Поэтому он просто слушал, не пытаясь разгадать загадки играющего ветра, а лишь ища и ловя отголоски мягкого шелестящего голоса Рокоссовского, словно весь свет клином на нём сошёлся. Закрыв глаза и как следует прислушавшись, можно было легче легкого представить, что Рокоссовский стоит в отдалении и что-то едва слышно приговаривает, рассказывая совсем не важно что, главное, говорит это ему одному, Паулюсу. А что Паулюс ничего не понимает, так это не беда, это ничего страшного. Когда-нибудь обязательно поймет. Одного из ревностно стерегущих Паулюса солдат звали также, как Рокоссовского, и Фридрих слышал, как товарищи сокращают имя «Константин» до простого и теплого «Костя». И тогда становилось предугадываемым, что ветер то едва слышно шелестел это «Костя», а то коротко, прогоняя высохшие листья по дорогам, шипел «Фридрих», и каждый раз, когда Паулюсу казалось, что в невидимом далёке звучат отголоски его собственного имени, он убеждался в своем мерещащемся заблуждении – Костя стоит где-то совсем недалеко, скрывшись за ближайшим углом, ближайшим деревом, слившись с другими русскими военными, и осторожно зовёт его своим лёгким ветреным голосом.       Паулюс думал, что так можно и всю жизнь прожить, не увидев больше Рокоссовского, но сталкиваясь с его милыми чертами в самой природе, а значит, ничего не забыв и не потеряв, значит, можно сберечь весь образ блистательного русского зверя в своем уставшем разуме, заполненном ледяным зимним небом и играющим ветром, нашёптывающим странные загадки и знакомые имена Паулюсу на ухо с середины весны до поздней осени, пока ветер не ожесточится, завыв голосами всех молчащих солдат, но ведь как только это произойдёт, так и небо сразу похолодеет, и снова можно будет сталкиваться с Костей каждый день, без труда доставая из глубин памяти незабываемый образ при одном только взгляде на небо. Лучше добровольное счастливое помешательство на том, кого больше не будет ни единого шанса увидеть, чем бесконечная тупая боль в груди от осознания собственных ошибок, повторяющиеся расчеты и пересчеты, как нужно было поступать, как лучше, как правильнее… Как не имел права.       Сломанная в первые недели пребывания в плену рука почти не беспокоила. Когда ежедневное расписание Паулюса устаканилось, сложенное из обязательных бесед, медицинских процедур и вечернего отдыха, а лица сотрудников НКВД стали узнаваемыми, произошел неприятный инцидент. Один из этих психологов-агитаторов с первого дня был нервным и дерганным, как зашуганная и оттого обозленная дворовая собака, не следил за словами и часто, даже без видимой причины, повышал голос, говоря такие слова, что всегда бывшему рядом переводчику требовалось некоторое время, чтобы набраться храбрости, и грубый окрик переводить все точно, чтобы донести до пленника примерный смысл, который молодой человек тщетно пытался смягчить. В один из дней этот злой пёс так раздухарился, крича на фельдмаршала и будучи слишком близко, что, схватив Паулюса за руку, которой тот попытался немного отстранить навящего крикуна, вывернул её настолько резко, что дело закончилось переломом. Если бы его не успели тут же оттащить, думал Фридрих, то потом наверняка можно было не досчитаться зубов и целых ребер. После этого Паулюс его больше не видел, но иногда, стоило ответить чуть более резко или холодно, господа энкавэдэшники прозрачно намекали, что товарища Быкова можно и еще раз позвать, поэтому фельдмаршал старался всегда говорить как можно более нейтрально.       За хорошее же поведение к Паулюсу допускались его приближённые генералы и адъютанты, но он даже себе не признавался, что ему не очень хочется видеть их, казалось, что им всем на лицо легла тяжелая печать немого осуждения, хотя в их словах ни одного намека на такие мысли не было. По-настоящему, до глубины души искренне Фридрих радовался только приходам Адама, своего первого адъютанта. С ним не нужно было притворяться, и это было так важно для Паулюса, до внутренней боли уставшего от постоянного притворства – психологам-пропагандистам надо было показывать, что он внимательно слушает их и воспринимает однотипные, вязнущие на зубах разговоры, повторяющиеся ежедневно, всерьёз, приходящим немецким генералам надо было показывать, что дух его не сломлен и никаких сомнений в нем, Паулюсе, не было, нет и не будет, даже с простыми охранниками, следящими за каждым шагом, надо было делать вид, что это наблюдение не вызывает больше кроткого глухого раздражения. Только с Адамом Паулюс был свободен от всего этого. Они говорили немного, на отвлеченные темы, словно добрый догадливый Адам понимал, как устал фельдмаршал от повторяющих изо дня в день разговоров о политике, войне и пропаганде. Большую часть времени они вообще сидели молча, иногда переглядываясь, и это безболезненное в своей простоте общение обоих устраивало. Адам своим молчаливым присутствием дарил недолгий, но желанный покой, ничего не требуя взамен. И только с ним Паулюс мог слушать далекий шёпот ветра, не разрываясь между соотечественником и русским героем Рокоссовским – другие немцы, сами того не осознавая, требовали к себе внимания, как капризные дети, каждым словом и жестом крича, что они поддерживают своего фельдмаршала, что они по прежнему готовы ради него на всё… А Паулюс больше не нуждался в их поддержке и любви. Он хотел только покоя, которого занятое Рокоссовским сердце никак ему не давало.       Однажды Адам, сидящий рядом с Фридрихом и укутанный вечерней тишиной, как шалью, заметил, что Паулюс, прикрыв глаза, внимательно к чему-то прислушивается. Осмотревшись, Адам решил, что интерес Паулюса направлен на нескольких солдат, негромко переговаривающихся неподалеку.       - Они говорят о погоде, господин фельдмаршал, - тихо сказал Адам, решив облегчить попытки Паулюса напрячь слух. Тот, в свою очередь, удивленно обернулся на своего адъютанта.       - Солдаты? – уточнил Паулюс, не совсем понимая, к чему это было сказано. Адам кивнул.       - Да. Разве вы не к ним прислушивались?       Паулюс сдержанно снисходительно улыбнулся, затягиваясь папиросой.       - Нет, милый Адам. Я слушал ветер.       Вильгельм Адам несколько секунд удивленно смотрел на Паулюса, снова прикрывшего глаза и окунувшегося, как в прорубь, в далёкий шум ветра, после чего улыбнулся своей доброй, всё понимающей улыбкой и опустил глаза, больше не тревожа фельдмаршала до конца встречи.       Иногда Фридриху казалось, что он обрастает коркой льда, как броней, которая не тает от весны, а только становится крепче и толще, и никакое солнце никогда не сможет его отогреть. Может, он тосковал по родной Германии и семье, может – по свободе, а может вместо солнца его могло согреть горячее дыхание северного зверя, чей пришепётывающий голос мерещился Паулюсу в каждой стелющейся к земле молодой травинке – проверить не было никакой возможности. Дизентерию вежливые врачи почти полностью вылечили, она лишь иногда напоминала о себе слабостью по утрам и вечерними головными болями, а вот с депрессией никто не пытался помочь справиться. Паулюс словно тонул в ней, как в обжигающе холодной воде, и его ледовая броня, вместо того, чтобы помочь удержаться на поверхности, только тянула на дно, и чем больше Паулюс защищался ей, тем быстрее тонул. От тяжелой напасти не было никакого спасения, пока однажды Паулюс, прислушавшись к разговору двух своих психологов из НКВД, не уловил неуверенное предложение «может, пусть он Рокоссовскому напишет?». Паулюс мигом навострил уши, делая вид, что серьезно занят разглядыванием вида за небольшим окошком. А энкавэдэшники продолжали рассуждать, что как только Паулюс напишет и получит ответ, если таковой, конечно, будет, то сразу лучше осознает свое положение, поймет все яснее и станет более сговорчивым и понятливым. Паулюс слушал и удивлялся, как ему в голову ни разу не пришла мысль, что Косте вообще можно написать? Фельдмаршал словно заново открыл для себя почту как средство общения, но хорошо понимал, что если он слишком быстро согласится, то они, чего доброго, еще передумают, поэтому, когда ему высказали такое предложение, сразу отверг его, чем добился обратного желанного результата – Паулюса начали методично и планомерно уговаривать написать Рокоссовскому. Через несколько дней, тщательно скрывая затеплившуюся внутри радость, Паулюс согласился, сделав вид, что идет на огромную уступку. Следующая неделя ушла на то, чтобы Фридрих научился более менее сносно писать по-русски и определился с текстом письма. Переводчик по имени Семён, науськанный энкавэдэшниками, с энтузиазмом помогал во всем. Паулюс понимал, что написать то, что он действительно хочет, нельзя, ведь письмо вскроют не менее дюжины раз, прежде чем оно попадет Рокоссовскому в руки, если вообще попадёт, конечно. Поэтому текст был стандартным, не отягощенным какими-либо излишними подробностями. Начав с простого «Здравствуйте, господин Рокоссовский», Фридрих как можно более отстраненно и нейтрально рассказал, умолчав о переломе, что обращаются с ним хорошо, как и, насколько он знает, со всеми пленными из 6-ой армии, за что отдельно и искренне поблагодарил Рокоссовского. Потом, тоже коротко, рассказал, что советские врачи успешно справились с хворями Паулюса, честно признав их высокий профессионализм. Следующим пунктом в списке допустимых тем были ежедневные беседы с сотрудниками НКВД, которые, как Паулюс осторожно отметил, видимого результата пока не давали, но ведь «вода камень точит» - приписал в конце абзаца Фридрих выражение, предложенное переводчиком, признавая, что когда-нибудь может быть согласится со всем, что так усердно вкладывают в его голову психологи-пропагандисты. Перед тем, как закончить, Паулюс осторожно поинтересовался самочувствием Рокоссовского и общим положением дел, уточнив, что вполне удовлетворится, если просто узнает, что всё в порядке. Последней строкой была длинная подпись «Генерал-фельдмаршал Фридрих Вильгельм Эрнст Паулюс», которая, впрочем, сразу была перечеркнута и заменена на более простое «Фр. Паулюс», показавшееся более уместным. Не мериться же с Рокоссовским званиями, вот уж глупость. К тому же, так Фридрих писал, словно простой знакомый, а не плененный командующий вражеской армии. После своей подписи Паулюс, подумав денёк, решил приписать: « + Считается хорошим тоном говорить о погоде. У нас погода хорошая, тепло. Какая у вас?», после чего усомнился, нужно ли это и не выглядит ли глупо, потом решил, что хоть пару строк имеет право написать от себя лично. Переписав весь текст на чистый лист, Паулюс показал его переводчику, как оконченный вариант, тот указал на пару орфографических ошибок и пропущенных запятых, поэтому письмо было снова переписано, на этот раз еще более внимательно. Когда всё было закончено и проверено, Фридрих отдал письмо энкавэдэшникам, уверившим, что всё будет отправлено незамедлительно, и погрузился в тягуче сладкое ожидание, питаясь исключительно надеждой, что ответ когда-нибудь да последует. Одна только возможность получить ответ от Рокоссовского скрашивала одинаковые скучные дни, давала силы вставать по утрам и избавляла от обычной до этого слабости из-за дизентерии, позволяла легче переносить нудные повторяющиеся беседы и возвращающиеся теперь гораздо реже вечерние головные боли. Написание письма со всеми приложенными усилиями было сочтено хорошим поведением, и теперь Адама, допускавшегося до этого к Паулюсу редко и бессистемно, стали приводить дважды в неделю. Внимательный адъютант сразу заметил, что общее эмоциональное состояние фельдмаршала улучшилось, и, побродив вокруг да около, осторожно поинтересовался причиной таких перемен. Сначала Паулюс вежливо и уклончиво ответил, что это, наверное, из-за изменения погоды и улучшения самочувствия, но под конец встречи всё-таки рассказал, в чём дело, почти не опасаясь столкнуться с непониманием или негативной реакцией. Так и произошло – Адам на несколько секунд удивленно вытаращился на Фридриха, а потом опустил глаза и улыбнулся настолько кротко и понимающе, искренне радуясь, что хоть что-то смогло улучшить состояние фельдмаршала, что Паулюс был готов позавидовать самому себе – такой у него прекрасный друг. Адам немного подумал, делая глоток остывающего несладкого чая, и спросил:       – О чем вы написали, господин фельдмаршал?       Паулюс немного сник, перечисляя безликие темы, затронутые в письме, начиная с приветствия и заканчивая припиской о погоде. Адам выслушал внимательно и дружески похлопал Фридриха по плечу, кивая.       – И правильно, что всё так официально, ваше письмо до господина Рокоссовского еще человек десять прочитает.       – Да? – Паулюс усмехнулся. – А я думал двадцать.       Шутливый спор о том, через сколько чужих рук и глаз пройдет письмо, пока достигнет адресата, развеселил обоих, и расставание было легким и безболезненным.       Раньше Паулюсу всё время казалось, что, пожимая руку Адаму на прощание, он расстается с ним навсегда. А теперь этого страха не стало. И дышать Фридриху стало гораздо легче.