leise, mein herz

      Май 1943 Фельдмаршал Паулюс так привык к своему тихому ожиданию ответа от Рокоссовского, что не сразу поверил сотрудникам НКВД, сообщившим в начале мая, что письмо пришло. Думая, что оказался в одном из своих расплывчатых замедленных снов, иногда открывающихся в уставшем за день разуме посреди ночи, Паулюс медленно открыл конверт, разворачивая листок к свету настольной лампы. Несколько секунд он просто смотрел на расплывающиеся перед глазами, немного скачущие буквы неровного почерка, пытаясь как следует впитать в себя и осознать факт того, что это все написано рукой Рокоссовского, после чего поднял взгляд на молодого переводчика, с которым у них сложились вынужденно близкие, но приятно нейтральные отношения, и покачал головой, наигранно поджав губы – не понимаю. Тот сразу передвинул стул ближе, уверяя, словно пытаясь успокоить, что рукописный текст разобрать всегда сложнее, чем печатный, по которому Паулюс учил русский язык, и выражая полную готовность помочь. Когда он начал читать, изредка поглядывая на делано-тактично отошедшего энкавэдэшника, Паулюс старательно воссоздавал в своей голове голос Рокоссовского.       «Здравствуйте, господин фельдмаршал» - так начиналось письмо, и Фридрих, слышавший это обращение в первом разговоре с Рокоссовским, легко воссоздал в голове приятное звучание мягко шелестящего, словно шум гуляющего в поле ветра, голоса. Далее Рокоссовский писал, что удивлен письму от фельдмаршала, но рад слышать, что Паулюс в порядке, одобрил быстро идущий процесс выздоровления и пожелал крепкого здоровья до полного избавления от всех недугов. В коротких скупых словах одобрения и пожелания здоровья Паулюсу померещилась насмешливая, но настоящая забота, и пришлось приложить немало усилий, чтобы не выдумать слишком многое, услужливо созданное уставшим угодливым сознанием, а сосредоточиться на словах, истинно бывших в письме, что было очень кстати, так как далее шла немного более суровая часть, в которой Рокоссовский призывал Паулюса «не сопротивляться и внимательно слушать товарищей из НКВД», завершавшаяся надеждой, что вода на самом деле точит камень, как Паулюс туманно указал в своём письме. Состояние своего здоровья Рокоссовский коротко охарактеризовал как отличное, а ход дел – замечательным. Фридрих внимательно следил по строчкам за читающим переводчиком и так, воспринимая и на слух и зрительно, понимал гораздо лучше, разбирая мелкие неровные буквы. Подписью в письме было «К. Рокоссовский», и Паулюс вдруг, едва сдерживая мгновенно начавшую растягивать губы улыбку, понял, что подпись была отзеркалена от его собственной – инициал имени и фамилия. Переводчик закончил читать, и Паулюс, прикрыв глаза, только собрался свободно выдохнуть, как вдруг услышал: «Тут приписка». Сердце гулко дало короткую барабанную дробь в ушах, пока Фридрих, словно в замедленной съемке, поднял лицо и посмотрел на самый низ немного истрепанного листка. Эту приписку Паулюс, сам не понимая как, смог прочитать одновременно с переводчиком, только про себя: « + Обычно с обсуждения погоды принято начинать разговор, а не заканчивать, господин фельдмаршал, но как вам будет удобно. У нас тоже теплеет». Паулюс готов был поклясться, что Рокоссовский посмеивался над ним, добавляя в самом конце эту пару предложений как шутку, поэтому Фридриху снова пришлось приложить немало усилий, чтобы оставаться бесстрастным. Забрав письмо, он снова внимательно пересмотрел его, пытаясь прочитать и переспрашивая у переводчика некоторые, особенно зубодробительные слова. Никто Паулюса не торопил, считая, что ему нужно как следует проникнуться важностью момента, ведь от этого зависит, насколько хорошо он будет поддаваться агитационным беседам.       Перечитав письмо дважды, Паулюс отложил его, и спросил то единственное, что крутилось в голове: товарищи из НКВД оставят бумагу себе или разрешат забрать? Ответ обрадовал Фридриха до глубины души – забирайте, господин фельдмаршал. И Паулюс забрал своё бесценное сокровище, унося аккуратно сложенное письмо в нагрудном кармане, чтобы через несколько долгих, но наполненных теплой внутренней радостью дней невзначай поднять вопрос о продолжении переписки. И получить добро после недолгих пререкательств.       Пока Паулюс размышлял над новым письмом, подбирая в голове слова получше и понейтральнее, составляя план в голове, он продолжал изучать, что у него уже было – разбирал все сложные слова, всматриваясь в каждую букву, и скоро читал его свободно, как если бы это был текст на родном языке. Почти выученное наизусть послание от Рокоссовского каждой короткой фразой прибавляло по перу к крыльям, которые вырастали у Паулюса за спиной, позволяя почти взлетать на шепчущем ветру. Адам, которого продолжали приводить, всё время улыбался, пытаясь скрыть лицо за чашкой мятного чая и летучей завесой сигаретного дыма, и радовался вместе со своим фельдмаршалом, пусть и не понимал до конца причин, заставляющих Фридриха сиять, как уже совсем летнее солнце.       С опозданием, но Паулюс узнал, что Рокоссовского повысили в звании до генерала армии, с чем Фридрих его поздравил в новом письме, которое было написано, проверено, переписано на чистовик и снова проверено перед отправкой. Заканчивалось оно так: « + Почти наступило лето. Было две грозы, дождь лил всю ночь и молнии сверкали в моём окне». Понимая, что второго ответа ждать придется долго, может быть, всю жизнь, если Рокоссовский не утрудит себя его написанием, Паулюс всё равно не расстраивался. Казалось, что радости ему хватит на всё обозримое будущее, если не до конца дней. Ответ пришел через месяц, в первых числах июня, такой же скуповатый, но длиннее предыдущего, что можно было увидеть, только положив две бумаги рядом – Паулюс с удивлением обнаружил, что невероятно голоден и жаден до строк в письме, хотя был уверен до этого, что больше счастья просто не сможет вынести. Сложилось так, что самое незначительное и в то же время важное заключалось в коротких строках, добавляемых после прощания и подписи после знака «плюс». В этот раз Рокоссовский, которого Паулюс осторожно начал мысленно называть «Костя», приписал что-то странное: « + Меня грозы обошли стороной, или спал я так крепко, что не заметил их. И передайте, господин фельдмаршал, товарищам Меньшову и Вавилову, что я хочу получать всю отправляемую корреспонденцию, иначе они грозу точно заметят». Первое предложение Паулюс понял, читая в этот раз сам и лишь несколько раз уточняя сложные слова и устоявшиеся выражения, непостижимые для всех, кто не мог назвать русский родным языком, а второе удивленно показал переводчику, мотая головой – не понимаю. Тот глянул, как-то резко дёрнулся и прочитал вслух, глядя на присутствующих в комнате энкавэдэшников. Тот, что стоял, привалившись к стене, сразу от неё отлепился, вытягивая руки по швам, словно Рокоссовский сейчас был прямо перед ним, второй, до этого вальяжно сидевший на обшарпанном стуле, резко поднялся, здорово сбледнув с лица и забормотав что-то вроде: «Как лучше же хотели». Паулюс хотел спросить, в чём дело, даже успел приоткрыть рот и набрать воздуха в легкие, но переводчик, перехватив его взгляд, одними губами прошептал на немецком «позже», едва заметно отрицательно мотнув головой.       Положенная беседа в тот день закончилась раньше времени, и только выйдя из здания, в котором проводились головомойки, переводчик пояснил, что упомянутые Меньшов с Вавиловым вложили в отправляемое письмо записку с примерно следующим содержанием: «Товарищ генерал Рокоссовский, если письма фельдмаршала Паулюса излишне докучают вам, то только скажите, и мы не будем их отправлять», с именами в конце. На следующий вечер Фридрих рассказал об этом Адаму, и они здорово посмеялись.       А через несколько дней, когда третье, - Паулюс сам себе не верил, что уже третье, - письмо было почти готово, Рокоссовский приехал сам.