leise, mein herz

      Июнь 1943       Фельдмаршал Паулюс в ту ночь спал неспокойно, поэтому встал чуть позже обычного, из-за чего, в свою очередь, пришлось быстрее приводить себя в порядок. Впрочем, как только Фридрих вышел из своего небольшого дома на улицу, сразу отметив странную, не свойственную этому месту, плотно уложенному в сетку устоявшего расписания, суету, то сразу понял, что его опоздания никто бы не заметил. Вежливо спросив у караулящего его солдата, что происходит, Паулюс услышал то, что никак и никогда не ожидал услышать, только мечтал в своих туманных размытых снах: к ним заедет Рокоссовский.       Фридриху показалось, что его окатило ледяной водой. Мелко задрожавшие руки пришлось срочно прятать в карманы брюк, чтобы не выдать глубокого волнения на грани паники, заходившую ходуном грудь от мгновенно ускорившегося и потяжелевшего дыхания едва скрыл свободный темно-серый свитер, а какого бога благодарить за чудо, позволившее ни одному мускулу не дрогнуть на лице, Паулюс не знал. Пришлось срочно присесть на ступеньки перед домом, чтобы перевести дух и попытаться осознать то, что, казалось, не может быть осознано в принципе – Рокоссовский приедет. Костя приедет, сам, лично, и Фридрих увидит его, сияющего героя, блистательного русского зверя, единственного, которому не зазорно было сдаться в плен. Паулюс не знал, сколько просидел так, глядя на то и дело пробегающих мимо людей и едва слыша резки окрики вдалеке: «Шнель! Шнель!», которыми солдаты, пытаясь добиться порядка, подгоняли ничего не понимающих немцев, опомнившись, только когда к нему подошел его молодой переводчик, Семён, и сказал, что сегодня беседы с товарищами из НКВД не будет, и поэтому его прислали сюда, наказав быть с фельдмаршалом до самого приезда Рокоссовского. Зайдя в дом и сев за стол, Семён дал вынутый из-за пазухи небольшой немецкий словарь, свой собственный, попросив потом вернуть. Русский Паулюс начал учить еще в феврале, когда пару недель его не слишком беспокоили из-за сломанной руки, и сейчас понимал уже хорошо, но говорил с довольно сильным акцентом.       Паулюс с переводчиком сидели за столом и изучали словарь, лишь дважды прерванные солдатами, отведшими фельдмаршала на завтрак и обед, до глубокого вечера, поэтому к тому моменту, когда один из охранников снова ворвался в дверь, обрушившись, как весенний ливень, Фридриху уже казалось, что он наполнен русскими словами больше, чем родными немецкими. Решив, что сейчас поведут на ужин, Паулюс успел приподняться, но тут же был пригвожден обратно к стулу коротким и тяжеловесным: «Приехал».       Пришлось вцепиться в край стола, чтобы удержаться в сидячем положении и сохранить спокойное выражение лица. Солдат, коротко пролаяв что-то еще, тут же выскочил обратно, и Паулюс обернулся к Семёну, надеясь, что тот всё объяснит. «Рокоссовский приехал, - сообщил переводчик, как-то неуловимо нервничая, – всё проверит и к вам зайдёт», на что Фридрих спокойно кивнул, словно его это трогало не больше, чем информация о том, что на ужин будет гречка, и предложил подождать на улице, чувствуя, что если останется в комнате еще хоть на минуту, то неминуемо сойдет с ума, сокрушенный тяжелым и оттого болезненным ожиданием.       Сидя перед домом, Фридрих расфокусированным взглядом всматривался в рассыпанные строения и избы, бывшие прежде, до войны, обычной деревней, теперь превратившейся во временный лагеря для пленных генералов из Сталинграда. Изученный за многие месяцы пейзаж расплывался перед глазами, становясь неузнаваемым и чужеродным, как клякса на картине. Костя сейчас где-то там, расхаживает важно, как лев, проверяя, всё ли соответствует порядку, вложенному в его голову советским правительством и законами. Паулюс мучительно жаждал, чтобы Рокоссовский быстрее закончил и пришёл, и в то же время отчаянно мечтал, чтобы не приходил никогда. Придумывать, воссоздавая в голове сценарии, которых никогда не было, давно, с того дня, как первый раз прозвучала мысль написать генералу письмо, стало любимой успокаивающей отдушиной, но воображаемые картины, как изящные позолоченные статуэтки из фарфора, не выдержат, - это фельдмаршал знал точно, - никакого, даже едва заметного, легкого как пух, касания с реальностью без того, чтобы разлететься вдребезги, рассыпавшись на осколки размером с песчинку. Паулюс понял, что боится увидеть в северно-холодных глазах Рокоссовского лишь спесивую, высокомерную надменность, обращённую на пленённого, а значит больше ни для чего непригодного фельдмаршала. Ветер, как на зло, нашептывал загадки все как одна непонятные, глупые и бессмысленные, как само ожидание чуда, отчего-то навешанное Паулюсом на эту встречу.       На другом конце улицы из-за одного из домов вышли два солдата, умудрявшиеся почти чеканить шаг на пыльной неровной дороге, и Паулюс понял – сейчас Рокоссовский появится, ведь только перед героем-генералом и будут так вытягиваться и ходить, будто на параде, восхищенные и влюбленные офицеры, и не ошибся. Фридрих сразу его узнал, пусть было далеко и на землю уже спустились сумерки, обернув деревню в полумрак, как кошка сворачивается в клубок. Паулюс поднялся, приготовившись к тому, что выдуманные сценарии разобьются в пыль, как фарфоровые статуэтки, от одного ледяного взгляда северных глаз, изрезав всю кожу изнутри и продолжая невидимо для всех кровоточить до конца жизни. «Только не смотри, не смотри зверю в глаза», - твердил про себя Паулюс, глядя на расплывающийся пейзаж перед глазами и безуспешно пытаясь поймать картинку в фокус. Когда Рокоссовский подошел, Фридрих вцепился глазами в пуговицу на его форме, но, услышав шелестящее «ну здравствуйте, господин фельдмаршал», был вынужден задержать дыхание, чтобы медленно поднять лицо и посмотреть на героя, готовый к удару, который принесет надменный серый взгляд, и всем ранам, им причинённым.       Рокоссовский улыбался. Одними глазами, улыбкой более прозрачной, чем сигаретный дым, незаметной для всех, кроме Паулюса, такой же, с какой подал собственноручно прикуренную сигарету на первом допросе. Этот северный зверь умел улыбаться, и это казалось единственной причиной, по которой Фридрих нашёл в себе силы на ломаном русском сказать ставшее как никогда сложным «здравствуйте», и тут же обессилел, потому что оторваться от завораживающего серого льда костиных глаз, как удавалось на допросах, не вышло. Лучше умереть, чем перестать смотреть на него, улыбающегося невидимо для всех, но все-таки улыбающегося, поэтому Паулюс, не смея даже моргнуть, отступил на полшага назад и чуть повернулся, приглашая героя в дом. Только когда Рокоссовский, едва заметно кивнув, прошел мимо и открыл дверь, Фридрих выдохнул и тоже вошел в дом. Никто за ними не последовал.       Чайник был еще горячим, сохранившим почти всё своё тепло после чаепития с переводчиком, поэтому закипел меньше, чем за минуту. Рокоссовский успел расположиться за столом, сложив ногу на ногу, а Паулюс выставить пару чашек, ложки, сахар и невесть откуда взявшиеся мёд и варенье. Залив заварку с добавленной мятой в заварочном чайничке кипятком и закрыв крышкой, Фридрих осторожно, словно стараясь не делать резких движений, как перед хищником, сел за стол, расположившись диагонально от Рокоссовского, и вздрогнул, словно смертельно раненный, от звука его голоса:       – Ну, рассказывайте, господин фельдмаршал, как вам тут живётся, – и Паулюс вдруг понял, что ни слова не может из себя выдавить, поэтому просто покивал, мол, хорошо. Рокоссовский снова улыбнулся одними глазами, глядя на своего высокопоставленного пленника: – Может, есть что-то, что вы хотите мне рассказать, – Паулюс, изобразив на лице легкую задумчивость, пожал плечами. Генерал перестал улыбаться и уточнил: – Вы меня понимаете? – кивок. – Я могу говорить по-немецки. Или позвать переводчика? – мотание головой. Рокоссовский, видимо, не совсем понимая, почему разговор представляет собой монолог с пантомимой, сказал, чуть подумав: – Есть у нас выражение про иностранные языки: «Как собака, всё понимаю, сказать не могу».       Паулюс несколько секунд смотрел на него, чуть нахмурившись и не реагируя, пытаясь мысленно перевести последнюю фразу, а когда понял, усмехнулся, потом еще раз и, наконец, тихо рассмеялся, чувствуя, как густой туман страха и скованности рассеивается от шутки, как от свежего утреннего ветра. Рокоссовский смеялся вместе с ним, смехом тихим и легким, как звон узорчатого серебряного колокольчика, раскачиваемого ветром.       – Не… хм, – Паулюс немного задумался, формулируя в голове правильно, – Не хочу как собака.       Едва успокоившийся Рокоссовский рассмеялся снова, глядя на Паулюса и сияя своей чистой радостью, как утренним солнцем, и кажется, являясь этим самым солнцем, как же это можно было раньше не понять. Фридрих сложил ладони на столе и с удивлением обнаружил, что они, бывшие ледяными всегда, даже в самый жаркий день, теплы, как шершавый белый бок растопленной печки. Солнце Рокоссовского согрело Паулюса до самых костей, промерзших в Сталинграде и так с тех пор не оттаявших. До сегодняшнего дня.       – Это просто выражение такое, – Рокоссовский улыбался так открыто и лучезарно, что Паулюсу казалось, он упадет замертво, если эта улыбка хоть когда-нибудь исчезнет с лица его солнечного зверя.       В повисшей тишине, не бывшей неловкой нисколько, наоборот, самой уютной и правильной из всех возможных, Фридрих проверил заварочный чайник, но было еще рано разливать заварку по чашкам, поэтому он аккуратно вернул крышку на место, а Рокоссовский тем временем заговорил снова.       – Когда я прилетел, вашу машину подогнали к аэродрому, я на ней приехал.       – Понравилось? – спросив, Паулюс подпер щеку ладонью, глядя на генерала и улыбаясь, ведь как можно смотреть на него и не улыбаться?       – Понравилась, – кивнув, подтвердил Костя. – Хороший трофей.       Хитро прищурившись, Паулюс усмехнулся и решил пошутить:       – Мой подарок.       Рокоссовский, отразив Фридриха, как раньше делал это в письмах, тоже усмехнулся и прищурился:       – Трофей, а не подарок. Я получил её, потому что победил.       Паулюс подвернул одну ногу под себя, оказавшись при этом чуть выше, чем был, и сказал, по-кошачьи склонив голову набок:       – Нет, подарок.       Рокоссовский несколько секунд, усмехаясь, смотрел на него, после чего снова рассмеялся. Фридрих же, поднявшись и деловито задрав рукава свитера, принялся разливать заварку по чашкам и вздрогнул от резко прозвучавшего, словно разрезавшего воздух летящим кинжалом:       – Это что?       Паулюс посмотрел на него удивленно, проследил мгновенно разозлившийся и поледеневший взгляд, и уперся глазами в собственное плотно перебинтованное предплечье. Осознав, что Костя увидел и всё мгновенно понял, Фридрих прикусил кончик языка, чтобы не выругаться – как можно было забыть? Кость сломанной еще в феврале руки срослась неправильно, поэтому её продолжали фиксировать тугими повязками в глупой надежде, что постепенно всё придёт в норму, но так как боль давно прошла, Паулюс перестал обращать на эластичные бинты внимание.       И зря.       – Кто это сделал?       Фридрих не хотел отвечать, поэтому продолжил со спокойным лицом делать чай, в глубине души поражаясь своей наглости – игнорировать прямой вопрос генерала-победителя. Но Рокоссовский, видимо, сдаваться не собирался – он же никогда не сдавался, поэтому повторил, уже спокойнее:       – Кто это сделал? – и сразу продолжил, уже мягче, понимая, что напором ничего не добиться: – Паулюс, вы можете мне сказать.       Фридрих сел, опуская, наконец, рукава и скрывая перевязь, придвинул к Рокоссовскому чашку, благоухающую свежезаваренной мятой, на которую тот не обратил внимания, продолжая хмуриться и упрямо ждать ответа. Паулюс тоже понял, что обойти неловкую тему не удастся, поэтому открыл словарь, быстро пролистнув страницы и найдя нужное слово, и сказал, поднимая глаза:       – Ломаться.       – У вас перелом? – Рокоссовский помрачнел ещё больше, и Паулюс, вспомнив, что именно так это назвали русские врачи, недовольно кивнул. Следующие несколько минут он упорно отмалчивался, не желая досаждать генералу давно прошедшей проблемой, но под конец, обложенный со всех сторон проникновенными «не беспокойтесь, вы можете мне всё рассказать», «прошу вас, просто скажите правду», «такие инциденты недопустимы», «ну же, Паулюс, всё в порядке, расскажите», сдался.       – Один человек делал это.       – Солдат? Ваш охранник? – тут же уточнил Рокоссовский, на что Фридрих помотал головой. – Из НКВД?       – Да.       – Кто? – реакция на каждый ответ была мгновенна. Паулюс немного поморщился, припоминая фамилию человека, которым уже давно завуалировано угрожали каждый раз, если фельдмаршал уж слишком артачился, и ответил, делая ударение на последний слог:       – Быков.       – Быков? – переспросил Рокоссовский, и, получив кивок в ответ, порывисто поднялся, бросив короткое «я на минуту», и вышел за дверь.       «Ну, прекрасно», сварливо подумал Паулюс, глядя на пустое место за столом и чувствуя, как внутри всё плавится от осознания, что его солнце способно не только улыбаться, но и заботиться, пусть немного топорно и грубовато. Вернувшийся через обещанную минуту Рокоссовский выглядел успокоившимся, и сдержано улыбнулся, столкнувшись с Паулюсом взглядом.       – Что ж вы в письмах своих об этом не писали? – с укором спросил русский генерал, садясь на прежнее место и, наконец, беря чашку с начавшим остывать чаем в руки.       – Зачем? – Паулюс пожал плечами, делая глоток чая и восхищаясь мятным ароматом, как в первый раз.       – На самом деле, зачем, – Рокоссовский усмехнулся и внимательно осмотрел Фридриха. – Вы как будто нисколько не набрали веса. Может, вас тут и голодом морят?       Паулюс, качая головой, почти неслышно посмеялся.       – Нет. Я всегда быть такой. А вы?       Рокоссовский не сразу понял, что имелось в виду, а потом отмахнулся.       – Я пару недель назад отравился чем-то, потом долго в себя приходил – на еду смотреть не мог. Вот, похудел, форма висит, – Рокоссовский потянул за одну из пуговиц на уровне солнечного сплетения, и стало видно, что туда может поместиться ладонь, выпрямленная на всю длину. – Ничего, это пройдёт.       Паулюс осуждающе покачал головой и недовольно цокнул языком:       – Плохо.       Снова повисла теплая, спокойная тишина, и Фридрих вспомнил кое-что важное:       – Я писал, – Рокоссовский поднял на него взгляд, следя, как Паулюс встает, отставляя чашку. – Сейчас, – быстро сходив в комнату, Фридрих вернулся с письмом, которое собирался отправить завтра, после последней проверки переводчика, и положил его на стол перед Костей: – Вот.       Тот усмехнулся, растянув губы в улыбке, и полез в нагрудный карман.       – Я и забыл, – сказал Рокоссовский, кладя на стол перед Паулюсом белый треугольник своего письма, заменяя его место тем, что написал ему немец. Фридриху захотелось рассмеяться от счастья, обрушившегося на его плечи, как молот на наковальню, но он сдержался, просто улыбаясь. Он вообще улыбался за эту встречу больше, чем за всё время плена.       Рокоссовский вдруг завозился, проверил карманы на брюках и, перехватив вопросительный взгляд Паулюса, пробормотал: «Сигареты в машине оставил», на что Фридрих достал свои, подал одну генералу, потом спички, и, когда тот прикурил, попытался сделать то же самое. И снова, как в их первую встречу, со спичками началась война – когда и первая, и вторая сломались, мгновенно потухнув, Рокоссовский, жестом остановив Паулюса, потянувшегося за третьей, вдруг выложил на стол зажигалку.       – Подарил кто-то. Всё время про неё забываю, мне спичками как-то сподручнее. Возьмите, вам с ней будет удобнее, – Фридрих улыбнулся на выдохе, прикрывая на мгновение глаза, и прикурил, чувствуя на ладони отголосок тепла маленького огонька. Когда он снова посмотрел на Рокоссовского, благодарно кивнув, тот усмехнулся: – Считайте, что это мой подарок.       Лицо Фридриха снова стало хитрым, как у лиса, узнавшего способ пролезть в курятник незамеченным.       – Это мало, – заклубившийся в воздухе волнистыми кольцами сигаретный дым смягчал черты лица Рокоссовского и словно отделял их с Паулюсом от всего остального мира, как туман отрезает ближайшее пространство от далекой полосы горизонта. Костя вопросительно приподнял бровь, и пришлось пояснить: – За машина.       Несколько секунд задымленной тишины разбились о мягкий, как шуршание прилива о песчаный берег, смех, к которому Паулюс просто не мог не присоединиться, думая, что нет ничего лучше и правильнее на свете, чем смеяться, сидя рядом с этим человеком и чувствуя, как счастье заполняет грудную клетку, сдавливая легкие.       – Наглеете, господин фельдмаршал! – неровно выдохнул Рокоссовский, стряхивая пепел в пустое блюдце. Паулюс, быстро порывшись в словаре, ответил:       – Шутка.       – Но вы правы. Зажигалка за машину – это мало.       Фридрих лишь отмахнулся, поднимаясь, чтобы снова поставить чайник греться, и Рокоссовский поднялся с ним одновременно, от неожиданности Паулюс отступил на полшага назад и не потерял равновесие только потому, что Костя поддержал его за локоть. Пробормотав слова благодарности и отодвинув подальше от края стола чуть не снесенную чашку, Паулюс уже хотел отойти, чтобы не нарушать личное пространство дорогого гостя ни секундой дольше, но замер, почувствовав, как на вторую его руку тоже ложится широкая горячая ладонь, осторожно сжимая локоть. Рокоссовский больше не улыбался, и Паулюс, глядя на него и ничего не понимая, словно со стороны увидел, как кладет свои руки ему на плечи, левую, которая была сломана, устраивая на погонах, прикасаясь пальцами к острым лучикам четырёх звёзд, а правую помещая чуть выше нагрудного кармана, где билось сердце, и чувствуя, как руки Кости смыкаются плотнее.       Если бы полгода назад, в Сталинграде, кто-нибудь сказал Паулюсу, что он будет так стоять перед своим врагом, вглядываясь в ледяные глаза Рокоссовского и чувствуя отголоски мятного дыхания на своей шее, гладя самыми кончиками подрагивающих от благоговения пальцев звездные погоны и искренне считая этого русского зверя лучшим человеком на свете, своим белым северным солнцем и блистательным героем, он бы прогнал сумасбродного выдумщика, запретив впредь появляться и болтать всякую чушь. Если бы три месяца назад, в ветреном апреле, завернутом в голубое небо, как в тончайший китайский шелк, кто-нибудь сказал, что Рокоссовский, один выдохом создав туманную сферу сигаретного дыма, ограничит собой весь мир Паулюса, окружит теплом и будет смеяться, успокаивая и защищая от всех грызущих изнутри страхов и мучений пленника одним только своим благосклонным присутствием, Фридрих бы ни за что не поверил, решив, что это самый невозможный из всех мечтательных снов, какой только можно выдумать. Но всё это происходило на самом деле, а Паулюс был настолько оглушен внезапной, непонятно как ставшей возможной, реальностью, что не мог даже удивиться, просто застыв, как снежная скульптура, с той лишь разницей, что, кажется, никогда ещё не чувствовал себя таким живым.       – Смотрите, Паулюс, – тихий шелестящий голос пробивался как сквозь звенящий вакуум, Фридрих не слышал даже собственного дыхания, – вы снова в кольце. Паулюс подозревал, что Рокоссовский сказал что-то важное, но никак не отреагировал, просто потому, что, разволновавшись, не понял. Чувствуя возникшую заминку, Рокоссовский, чтобы объяснить, чуть двинул руками, сжимая Фридриха сильнее по бокам.       – Кольце? – эхом повторил Паулюс, после чего склонил голову сначала в одну сторону, потом в другую, внимательно осматривая руки генерала и начиная понимать, что пойман в «кольцо», поэтому, чтобы проверить, начертил в воздухе небольшой круг указательным пальцем, вопросительно глядя в серые глаза.       – Да, – Рокоссовский чуть кивнул, – как в Сталинграде.       Напоминание о страшном аде, который довелось пережить, почти не тронуло Паулюса, и он отрицательно мотнул головой.       – Не как. Там было холодно, – растворяясь в аромате мяты, как акварель в воде, Фридрих пытался подобрать слова, – и страшно. Сейчас нет.       Ледяные глаза Рокоссовского засияли улыбкой, как осколки полярного айсберга на солнце. Видимо, ответ ему понравился, думал Паулюс, раз он снова улыбается, видимо, хочет впитать слова получше, запомнить, усвоить, раз не говорит ничего, только смотрит и обнимает, согревая и создавая своими объятиями самое безопасное место на свете, какое только можно представить, только в этом круге и хочется находиться, чувствуя, как под ладонью размеренно и ровно бьется большое горячее сердце, вторя тихой дроби секундной стрелки на настенных часах. Хотелось замереть и не двигаться никогда больше, и в то же время отстраниться и отступить на шаг назад, не вынося силы этого человека. Солнцем лучше любоваться издалека. Если смотреть слишком долго, будет больно, если подойти слишком близко можно сгореть, ведь гравитация сияющей звезды, притянув однажды, больше не отпустит, даже если захочет. Солнце должно обогревать весь мир, как герой должен смотреть в масштабе, не уделяя внимания мелочам. Внимание Рокоссовского было таким, словно солнце решило направить весь свой свет и тепло на одного только Паулюса, а он такого не вынесет. Никто бы не вынес.       Рокоссовский так медленно потянулся вперед, словно каждую тягучую секунду давал Фридриху возможность отстраниться, показывая, что ни к чему не принуждает и поймёт, если его остановят, и если бы Паулюс даже попытался найти в себе хоть каплю силы для этого, то всё равно не смог бы, уже пойманный на орбиту горящим светилом, которое никогда не отпустит. Когда между их лицами остались крохотные миллиметры, ничтожная единица, которой почти можно пренебречь, Фридрих, сам не понимая, что чувствует, едва слышно выдохнул, не то упрашивая продолжить, не то моля остановиться, шелестящее «Костя», и Рокоссовский забрал свое имя с чужих губ, просто проскользнув своими, едва прикасаясь. Паулюс думал, что обожжется от этого прикосновения и сгорит дотла, но тонкая кожа была прохладной, и можно было почувствовать каждую крохотную трещинку, появившуюся на костиных губах из-за играющего ветра. Почти неощутимо коснувшись, Рокоссовский сразу отстранился, но Фридрих, искренне чувствуя, что не переживет разрыва, сам подался вперед, отчаянно вцепляясь в широкие плечи и прижимаясь так, словно мечтал распасться на атомы и просочиться сквозь грубую ткань форменной одежды и кожу, поселившись в крови своего героя и спрятавшись за безопасным куполом грудной клетки. Паулюс так долго прижимался к его губам, не дыша, что в ушах зазвенело, или, может, это вселенная смеялась над своим незадачливым ребенком, имевшим несчастье, лишь посмотрев в глаза своего победителя, потерять разум безвозвратно.       Рокоссовский сам остановил его, отстранив и вернув те самые незначительные миллиметры, которые давали возможность дышать, шепча: «ну, тише, тише» и позволяя положить голову себе на плечо. «Беда, – подумал Паулюс, прижимаясь губами к шее Кости, – я пропал. Небо обрушится мне на голову, если он отпустит меня». Рокоссовский, будто прочитав его мысли, прошептал: «Я рядом» и немного отклонился назад, желая посмотреть в глаза своему высокопоставленному пленнику, который, словно в отместку за свое поражение, сам того не желая, пленил в ответ тонкими, аристократичными чертами лица, изяществом жестов и стойкой гордостью во взгляде, не исчезнувшей даже после долгих месяцев пребывания в незавидном положении. Немецкий рыцарь, спрятавший своё благородство на время бесчестной войны за презираемые идеалы на самом дне чистого сердца и только сейчас смогший раскрыть его, чтобы показать всему миру свою истинную суть.       – Я рядом.       Паулюс несколько секунд смотрел в небесные глаза своего русского зверя, пытаясь отогреться в лучах зимнего солнца, насытиться до конца дней, как делал это раньше – смотря на допросах и запоминая каждую черту лица, вчитываясь в официально-нейтральные письма, наполненные одним им двоим понятными глубинными смыслами, и только сейчас становилось ясно совершенно точно, что Рокоссовский тоже их видел, и Паулюс не сошел с ума, не представлял себе этого, не выдумывал искусственную реальность, просто настоящая была так фантастична, что в нее было сложно поверить. Второй поцелуй был как две капли воды похож на первый, почти неловкое прикосновение к губам, почти достаточная для потери сознания задержка дыхания, почти незаглушенный табаком тонкий аромат мяты, поднимающийся из открытого заварочного чайника. И неизменно ровный стук сердца под правой ладонью, ударов пятьдесят, вряд ли больше, гулкие толчки крови под пальцами, каждую секунду сообщающие, что их обладатель жив, и из людей всего мира выбрал Паулюса, чтобы обогреть и подарить новый смысл.       – Я знаю.       Пугливое отчаяние и страх проходят, поднимаясь вместе с дымом от еще тлеющих в блюдце-пепельнице папирос к потолку и растворяясь, сменяясь единственно верной константой – Костя не уйдет. Физически конечно, через несколько минут или часов, не оставив после этой встречи ничего, кроме воспоминаний о себе и зажигалки, но мысленно всегда будет рядом. Солнце греет, даже если его не видно, даже самой глубокой и темной ночью способное разогнать все страхи и неуверенности одним фактом своего существования. Солнце Рокоссовского отныне всегда будет рядом, шептать на ухо слова успокоения и обещания вечной защиты, согревать кольцом из рук, плотно сомкнутых на спине, прикасаться губами с нежностью и благоговением, присущим прикосновениям к святыням, но никогда - к обычному человеку. До сегодняшнего дня.       Костя перестал обнимать, осторожно взяв в свою большую горячую ладонь руку Паулюса, покоившуюся на своей груди, и, прижавшись к тыльной стороне губами и прикрыв глаза, начал рассказывать, как страшно уставал на своей важной службе, которую, конечно, нельзя было прервать ради нескольких часов сна даже если не было сил, как письма Фридриха позволяли на короткие минуты вынырнуть из водоворота дел и вдохнуть, чтобы потом погрузиться обратно, уже с уверенностью, что всё получится и сложится нужным образом. Паулюс слушал, медленно поглаживая его пальцами сползшей с погон руки по шее, глядя на лицо своего смертельно уставшего героя, который даже себе не мог признаться, что тянет непосильную ношу, отдаваясь военным обязанностям без остатка, и думая, что, не смотря на полностью забитый график, Рокоссовский все равно находил время написать, хотя не знал, как много эти письма значат, и что Фридрих ждет их как проявление высшей благосклонности вселенной. Тихий шелестящий голос Рокоссовского был единственным, что слышал Паулюс, и он погружался в него с головой, как в теплые воды озера, бесконечного, составляющего целый мир. Вся прожитая жизнь и будущее потеряли свое значение, ничто не было важным, кроме Рокоссовского, шепчущего Паулюсу в ладонь о своей смертельной усталости и странном счастье, нежданно найденном в пленном немце, о круговороте дел, к которому совсем скоро нужно будет вернуться, и покое, обретённом в объятиях бывшего врага; кроме горячей руки, прижимающей к себе так, словно Фридрих является самой большой ценностью, какую только Костя встречал в своей жизни, и которую ни за что теперь не отпустит, просто не позволит себе совершить самую страшную ошибку – потерять, не смотря на все будущие трудности; и прохладных губ, едва ощутимо царапающих на каждом слове, прошёптываемом со стыдливой застенчивостью, ведь герои не устают. Герои не имеют права на усталость, на сон и отдых, герои должны трудиться во имя мира, даже если мир потребует жизнь как жертву. Паулюс слушал, гладя Рокоссовского по голове, как зверя по загривку, и шептал одними губами, настолько прозрачно и неслышно, что даже через разделяющие их лица ничтожные сантиметры Костя не замечал, шептал как молитву или мантру «всё хорошо, Костя, всё хорошо», искренне веря, что это правда. Ведь нельзя лгать, глядя солнцу в глаза.       – Всё хорошо.       Посмотрев на Паулюса, словно в первый раз, Рокоссовский вдруг зашептал о другом, про бескрайнее синее море, сливающееся с небом у прозрачной линии горизонта, гордое и сильное, пленяющее своей тысячелетней невозмутимостью, «прямо как ты, Фридрих». Глаза твои, все равно, что море, и нет на свете красивее ничего. Не переставая шептать, Костя отпустил его руку и прижался лбом ко лбу Паулюса, всё говоря и говоря, и Фридрих мог вдыхать его слова, чувствуя, как в груди оседают новые смыслы, дающие больше жизни, чем кислород. Рокоссовский обнимал, словно первый раз будет последним и единственным, и одна эта мысль напугала Паулюса на долгую мучительную секунду, а потом все страхи снова растворились, смытые нежными объятиями и обещаниями, что Костя всегда будет рядом. Ты же знаешь, сердце моё, я всегда буду рядом.       – Я знаю.       Я тоже. Тоже.       Услышав ответ, Костя словно выдохнул и снова поцеловал, уже не боясь быть отвергнутым, напугать или оттолкнуть самому. Он мог вовремя остановиться, а Паулюс, когда понимал, что, целуя, не дышит слишком долго, только сильнее цеплялся руками за широкие плечи, полностью доверяя и зная, что Рокоссовский остановит в нужный момент. Отпустить друг друга, чтобы снова сесть за стол, было почти невозможно, но Костя нашел в себе силы, потому что Фридрих точно не смог бы, однако позволил мягко отстранить себя и вернуть на стул, покинутый, как казалось, долгие столетия, целую жизнь назад, не отпуская, впрочем, горячей руки из своих ладоней.       Рокоссовский вдруг сказал, что здесь проездом, и, когда закончит свои дела в Москве, может быть, сможет заехать на обратном пути. Услышав это, Паулюс вздрогнул, думая, что ему померещилось. Такое счастье совершенно точно не может быть правдивым, но когда он переспросил, Костя подтвердил, что, если получится, сможет заехать через пару дней. «Максимум неделя, – пообещал Рокоссовский, накрывая сжимающие его руку ладони Фридриха своей второй рукой. – Если в течение недели меня не будет, значит, не получилось. Но я в любом случае напишу, слышишь?». Паулюс слышал и думал, что даже если не получится – это ничего страшного. Солнце не исчезает с приходом ночи, лишь скрывается из виду.       – Мне пора, – с глубоким сожалением сказал Костя, глянув на настенные часы и поднимаясь. – Я должен быть в Москве до утра. Чем скорее решатся все дела, тем раньше я снова буду здесь.       У дверей Паулюс перехватил костину руку, потянувшуюся к дверной ручке, тем самым притормозив. Глядя своему герою в глаза и отчетливо понимая, что, сколько ни смотри, всё равно будет мало, Фридрих осторожно расправил на нем форменную рубашку, застегнул верхнюю пуговицу и поправил волосы, чувствуя щемящую нежность в груди, снова ловя сверкающую льдом полярных айсбергов улыбку в дорогих сердцу глазах.       Видимо, закончить встречу Рокоссовский решил на более веселой ноте, поэтому сказал, пока Паулюс приводил его в порядок:       – Выглядишь слишком счастливым, солдаты подумают невесть что. Сделай лицо попроще.       Паулюс тут же превратился в хитрого насмешливого лиса:       – Не могу, – и тут же рассмеялся, одновременно с Костей, – сначала ты делай лицо проще.       Тихий смех заполнил все пространство вокруг, Рокоссовский, как мог, отдышался, и снова отзеркалил Фридриха, повторив за ним:       – Не могу.       Оба выдохнули, приняли максимально серьезный вид, на какой были способны, и сразу вышли, пока желание смеяться снова не взяло верх.       Около подогнанной к самым дверям дома машины стоял энкавэдэшник Серов с Быковым, выглядывающим из-за плеча своего непосредственного начальника. Паулюс, едва увидев его, внутренне ощетинился, скрипнув зубами. Костя, казалось, удивлен не был, и очень скоро стало понятным почему.       – Товарищ Серов, – строго обратился к вытянувшемуся по струнке мужчине Рокоссовский,– я настоятельно прошу вас провести проверку о методах ведения допросов товарища Быкова. И наказать как положено по уставу.       Серов попытался что-то возразить, но был остановлен и отослан одним резким жестом. Костя же, остановившись перед машиной, повернулся к Паулюсу, молча кивнул, не глядя в глаза, словно боясь, что по его взгляду весь мир поймёт, что за чувства теперь хранятся в душе героя, и скрылся в темном салоне, тут же уехав. А Фридрих долго смотрел ему вслед, сохраняя на лице бесстрастность посмертной маски, и вернулся в дом только когда автомобиль скрылся из виду. Подойдя к столу, Паулюс осторожно взял оставленную в пепельнице Рокоссовским сигарету, истлевшую до середины и погасшую, и прикурил, спрятав после этого зажигалку в карман. Туда же отправилось лежавшее на столе письмо, которое Фридрих, желая оттянуть удовольствие и дольше пожинать плоды счастливой встречи, собирался прочесть завтра. Докуривая, Паулюс сел, с улыбкой думая, что этого отдающего горечью смолы фильтра Костя касался губами, потом допил последний глоток чая из костиной чашки, повторяя все его действия. Так казалось, что Рокоссовский еще рядом. Одиночество не ощущалось, словно запрятавшись в дальний угол, явно не собираясь больше вылезать и терзать Паулюса. Когда сигарета истлела до фильтра, а чай кончился, и чашка остыла, Паулюс составил всё в раковину, аккуратно вымыл ледяной водой и убрал в сервант. На лагерь опускалась ночь, а Фридрих продолжал чувствовать, как солнце светит ему в спину.