Гидра

— Лэнс, ты в порядке? Лэнс поморщился. Его разум был окутан ледяным туманом, сквозь который, словно порыв ветра, прорвался этот глупый вопрос. Его грудь была в фантомном огне, каждый сигнал от взвинченных нервов воспринимался как красный код, а в горле застрял давящий ком, периодически выпускающий шипы и раздиравший горло с трудом сдерживаемым плачем. Он прислушивался к своим ощущениям, украдкой поглядывал на россыпь маленьких синяков на своей руке, пугался от малейшего укола в теле — внутри него всё, казалось, сигналило о том, что гидра растёт. Его преследовали иллюзии мерзкого тухлого запаха и начинавшейся боли — ему было так страшно, что он был готов вырезать из себя эту дрянь хоть здесь, самым большим кухонным ножом. К тому же, он не спал всю вчерашнюю ночь. После сообщения Пидж он не смотрел ответ — закинув телефон подальше, боясь узнать еще более ужасающую правду. Он ворочался и рыдал, думая о том, что будет, если его не станет. В каком трауре будет его семья, какие будут жуткие разборки, если все узнают, что умер он от того, что бросил терапию. И в голове на самом дне сознания, как механическая декорация, вертелась одна мысль: почему он? Лэнс зажмурился и выдохнул, погружая ложку в стоявшую прямо перед ним тарелку с овсяной кашей и стараясь игнорировать того, кто пытался пробиться в его помрачённый разум с дурацкими вопросами.  — Лэнс, подъем! Раздраженно фыркнув, Лэнс поднял голову и не сразу сообразил, что напротив него сидит его младшая сестра. Тереза выглядела взволнованной.  — Ты бледный какой-то в последнее время и словно куда-то выпадаешь, — сказала она с искренним беспокойством в голосе. Настолько искренним, что Лэнс вздрогнул.  — Я себя не очень хорошо чувствую, — буркнул он и уставился в овсянку.  — Папе не стоило тебя бить, — произнесла Тереза уже с сочувствием и отпила из своей кружки. Облизав молочные усы, она продолжила. — С чего бы ты вдруг стал прогуливать? Если бы Тереза только знала, что прогул и его последствия были только малой частью того, что беспокоило Лэнса. Не перспектива написания стопки объяснительных, не выговор от ректора, не лишение стипендии — не это приводило его в ужас. Его душу выедал страх смерти, отзывавшийся иллюзией боли в груди. Всю прошлую ночь он ворочался в постели, и каждое новое ощущение воспринималось не иначе, как сигнал к началу конца. А помимо всего этого в голове пульсировала вместе с кровью фраза Пидж: «Готова поставить свою левую руку на то, что ты в кого-то втрескался». Вместо ясного ответа на этот завуалированный вопрос в голову приходили смутные образы чужих сиреневых глаз. Из потока мыслей его вытащила мягкая девичья ладонь, гладящая его по щеке. Лэнс поднял глаза и увидел лицо своей младшей сестры прямо перед своим носом.  — Тереза, ну не лезь так близко, — буркнул Лэнс, про себя поражаясь искреннему беспокойству в глазах сестры.  — Прости, — ответила, отпрянув, Тереза. — Я просто волнуюсь. Лэнс смотрел её в лицо, с удивлением понимая, что в них нет того холодного равнодушия, которое застыло цементом в глазах других людей. Наоборот, зелёные глаза Терезы отражали её искренние эмоции. Лэнс, шлёпнув ложкой по каше, спросил прямо:  — Тереза, ты ведь не принимаешь лекарства? Сестра мягко улыбнулась.  — Точно. Как и ты. Лэнс, которого словно мешком с картошкой по голове ударили, уставился на неё широко распахнутыми глазами.  — Откуда ты знаешь?  — О, ну если бы вы все не были настолько обдолбаные… — Тереза игриво качнула ногой. — Гейба точно так же корчило: ходил белый, как ватман, в косяки лбом врезался. Думаю, всё дело в том, что вы — слабые мальчишки.  — Погоди… Гейб тоже?! Тереза энергично кивнула.  — Уже год. «Медведь» — отстой. Лэнс, не найдясь, кивнул и сунул в рот ложку с овсянкой. Овсянка была тягучая и безвкусная, и в то же время пересоленная. Лэнс поморщился — и эту дрянь он ел на протяжении лет каждое утро? Однако, как ни странно, мысли о том, насколько ужасным оказался завтрак, немного отогнали мрачные настроения.  — Гадость, да? — хитро спросила Тереза. — Терпи. Пока ты ешь мамину овсянку, твое прикрытие безупречно. Лэнс смерил сестру раздражённым взглядом. С трудом проглотив ужасную кашу, он уставился на свои ступни. Овсянка была и впрямь отвратительна — почти настолько же, насколько и его настроение.  — Кстати, раз уж ты теперь в клубе борцов с системой, — продолжила Тереза, обхватывая кружку с молоком обеими ладонями, — то знай, что в городе есть что-то вроде группировки. Ребята, не принимающие химию и наслаждающиеся жизнью. Кучка хиппи, как по мне, но с ними можно и музыку послушать, и напиться, у них даже Мэри-Джейн есть… Лэнс в шоке бросил ложку в тарелку — те отозвались жалобным звяком.  — Тереза, тебе пятнадцать лет, какая травка?!  — Хи-хи, ой.  — Поверить не могу! — продолжил возмущаться Лэнс. — Вы еще подростки, а упарываетесь прямо под носом у родителей!  — Ну что я могу поделать, если вам большую часть времени хоть палкой в глаз тыкай…  — Если я ещё раз об этом услышу… или найду… короче, будут последствия! — Лэнс пытался звучать грозно, но тут до него дошло, что в нем разбушевались инстинкты старшего брата. Он улыбнулся. Мрачное настроение немного, но отступило. — Кажется, в меня вселилась бабушка. Тереза рассмеялась — слишком громко, настолько, что Лэнс на секунду испугался, что их кто-нибудь услышит. К счастью, бабушка, которую он только что ни к худу упомянул, спала как убитая, а родители уже ушли. Лэнс мельком глянул на настенные часы: девять утра. На болтовню оставалось от силы полчаса.  — Говоришь, группировка хиппи? — спросил он сестру, которая продолжала хихикать в кружку.  — Ну, не более чем, — ответила Тереза. — То есть, они просто развлекаются, насколько я знаю. Государственные флаги в знак протеста точно не сжигают.  — И часто ты к ним ходишь?  — Была от силы раза три — на кинопросмотрах и на танцах. Там весело! Подпольная тусовка отринувших госрежим… это даже как-то романтично. Тереза мечтательно вздохнула.  — И где их можно найти? — повернувшись к сестре всем телом, заинтересованно спросил Лэнс.  — Не знаю, — пожала плечами Тереза. — Они всё же преступники, как ни крути, к ним регуляторы ходят как в туалет, вот они и меняют дислокацию постоянно. Лэнс задумался. Если он и впрямь соберется искать эту группу, то ему потребуются зацепки. К счастью, он знал человека, чьё лицо так и кричало о том, что он знает всё. Пидж. «Пидж», — подумал Лэнс и снова поник. Строчки сообщения вернулись, закрутились в его голове и повторили себя ехидным тоном.  — Они называют себя «Галактика», — продолжила Тереза, кажется, не заметив сползшую с лица брата улыбку. — У них там ещё такой парень есть… не помню, как его звать, но он такой душка! Лэнс вздохнул и, отставив тарелку, ушел в ванную, оставив Терезу с её молоком. В ванной в зеркале он увидел свое лицо — бледное и осунувшееся, с залегшими под глазами темными кругами. На шее рассыпались маленькие круглые синяки, занывшие от прикосновения. Лэнс высунул язык — он был весь в белесом налёте. Вздохнув, он открыл шкафчик с мелочевкой, спрятанный за зеркалом, и уставился на толстую белую пачку, небрежно закрытую полуоторванным ярлычком. Строгие черные буквы на боку пачки гласили: «Реботрозол».  — Привет, «Медведь», — выдохнул Лэнс шепотом. Прямо сейчас соблазн принять большую белую таблетку безразличия был высок как никогда. Однако он закрыл шкафчик. Он отказался от этой химии не затем, чтобы трястись над каждым синяком, а в первую очередь затем, чтобы наслаждаться жизнью. «Я не могу сдаться сейчас», — подумал Лэнс. Он сжал губы добела и снова посмотрел себе в лицо. Страх уступил место уверенности. «Галактика, значит. Что ж, если я умру, то умру счастливым». «Хороший план» — отозвался мозг голосом Кита. Лэнс улыбнулся. По дороге на занятия он, решив не терять зря времени, достал телефон с намерением спросить Пидж о загадочной группе. Открыв переписку, он обнаружил, что после его вопроса она прислала ещё несколько сообщений. Лэнс тупо уставился в своё собственное сообщение, глубоко вдохнул, гоня прочь уже было вытянувший свои гадкие лапки страх, и прочёл: «Я умру?» «Не обязательно. Видишь ли, есть более щадящие препараты, подавляющие рост гидры, их только никому не выписывают. „Медведь“, тем не менее, самое эффективное средство, однако, например, „Новодоксан“ замедляет её развитие настолько, что можно дожить до семидесяти, построить дом, вырастить сына и умереть спокойно во сне от старости, если повезет. Но тебе его не достать — кучу справок придется собрать и каждому столбу доказывать, что ты не верблюд. Ещё можешь лечь под нож, но опять же — справки, да и крышей уедешь после такого. Можно смириться — тоже вариант, в конце концов, все мы смертны». «А ещё проводились исследования, что астма Слингера очень чувствительна к концентрации гормонов, которые её поддерживают. Слишком мало — не растёт, слишком много — деградирует. Естественно, до клинических испытаний дело не дошло — они никому не нужны. Однако насколько я могу судить, от гидры можно самоисцелиться, но для этого нужно будет или сигануть с парашютом, либо выиграть в лотерею, желательно несколько раз». «А если ты и правда влюбился, то можно попробовать завязать с этим человеком отношения — взаимные чувства тоже могут оказаться неплохим лекарством. Опять же, это только теория, я могу быть сто раз неправа». «Лэнс, ты ещё со мной?» Лэнс как остановился под дубом на аллее, так и остался там стоять в растерянности. Парашют, гормоны, отношения?  — Что? — прошептал Лэнс сам себе. Телефон щёлкнул. «Лэнс!» Пидж, похоже, заметила, что он в сети. Лэнс вздохнул и напечатал в ответ: «Я здесь». «Хорошо! Я уж испугалась, что ты руки на себя наложил. Ты прочёл мои сообщения?» «Прочёл. Легче не стало. Скажи мне, тебе известно что-нибудь про группу „Галактика“?» «Про „Галактику“? Знаю, конечно! На ланче встретимся, я тебе с глазу на глаз расскажу». Лэнс усмехнулся и напечатал: «Боишься, что спецслужбы не дремлют?» «Они не дремлют!» Пидж прислала смеющуюся рожицу и вышла из сети. Лэнс наконец обратил внимание на время, которое поджимало, и трусцой продолжил свой путь. У входа в кампус он увидел Кита, про которого со всеми эмоциональными волнениями напрочь забыл. Тот дружелюбно махнул ладонью, и Лэнс, не контролируя себя, расплылся в улыбке до ушей. Поравнявшись с ним, он услышал вместо приветствия:  — Чего лыбишься как дурак?  — Один твой вид вызывает у меня лицевой паралич, — брякнул Лэнс и изо всех сил попытался не засмеяться, когда в ответ на это заявление Кит выразительно закатил глаза. — Нет, на самом деле я просто рад тебя видеть. Кит мотнул головой, но Лэнс заметил, что тот просто пытается спрятать улыбку. Выпрямившись и строго смотря Лэнсу в глаза, Кит сказал тоном, достойным минимум старосты курса:  — После лекции мы идём к ректору.  — Точно, объяснительные, — вздохнул Лэнс, разочарованно потирая затылок. — И тут я подумал, что все мои проблемы кончились.  — Размечтался, — фыркнул Кит. — Пойдём. Лэнс, опустив голову, послушно засеменил за ним в лекционный зал, где им предстояло следующие два часа выслушивать о том, почему греки расписывали свои амфоры голыми мужчинами. Расположившись рядом друг с другом на широкой скамье в лекционном зале, Лэнс и Кит принялись выкладывать на стол свои принадлежности. Даже это незначительное действо превратилось в соревнование: Лэнс успешно теснил противника, заполняя стол своими бесконечными конспектами и учебниками. Кит не отставал — у него на вооружении были объемный альбом для рисования, пухлая тетрадь с отмеченными закладками разделами и увесистый учебник по графическим редакторам. Когда последний кусочек площади потёртого стола был захвачен учебником Лэнса по истории литературы, тот победно воскликнул:  — Ха! На резкий звук обернулись несколько учеников. Лэнс ответил глазеющим на него людям улыбкой. Прежде чем он успел сообразить, что этим почти спалил своё прикрытие, они равнодушно отвернулись. Лэнс перевел дыхание, а Кит пребольно пнул его по ноге.  — Ну чего ты орёшь, баклан! У нас и так проблемы по самые уши! — зашипел он на Лэнса.  — Прости, не подумал, — ответил Лэнс, задерживая взгляд на искрящихся раздражением глазах Кита. Внезапно ему в голову вернулся вопрос, который он хотел задать ещё вчера. Лэнс было открыл рот, но что-то внутри его остановило: уколом его настигло крошечное, но жуткое ощущение, что подними он эту тему снова, и Кит не выйдет тотчас же в окно, лишь бы избежать этого разговора.  — Рот закрой, — смешливо произнес Кит. Лэнс поспешно сомкнул губы и фыркнул, скрывая смущение. Кит, похоже, совершенно забыл о вчерашнем. Как будто не было ни его внезапной печали, ни резкого ухода. Лэнс изучал взглядом совершенно безмятежное лицо друга, обычно такое насмешливо-уверенное. Выражение, которое Кит сохранял в присутствии Лэнса и которое Лэнс любил. Кит достал свой альбом и начал что-то черкать на чистой странице, а Лэнс наблюдал за тем, как хаотично перемещаются его тонкие пальцы, рождая на свет основу нового рисунка. Неосознанно Кит улыбался этим беспорядочным линиям, а Лэнс думал, насколько же это очаровательно. Волнение внутри него плавно переродилось в нежность.  — Итак, — шепотом произнес Кит, чтобы не перебивать бормотание незаметно начавшего занятие лектора. — Кажется, я задолжал тебе объяснение. Лэнс моргнул, нехотя отгоняя очарованное марево от себя, и с трудом подавил зевок.  — Ах, да, вчерашнее. — Лэнс старался звучать как можно более расслабленно и даже откинулся на спинку скамьи, чтобы казаться ещё беспечнее. — Почему ты ушел? Кит отложил карандаш и выпрямился, рассеянно смахивая с лица челку. Лэнс заметил, как сильно он занервничал. Его волнение было настолько ощутимым, что висело в воздухе и кисло пахло.  — Дело не в том, что мне надоело с тобой разговаривать или что ты меня задел чем-то, — тихо начал Кит, повернув к Лэнсу свое лицо, еще более бледное, чем обычно. — У меня бывают… моменты, когда мне нужно остаться одному. Я пойму, если ты на меня за это злишься. Лэнс выразительно выгнул бровь.  — Да ты что. Кит удивлённо вскинул брови.  — А я-то думал, что ты утюг забыл дома выключить, — будничным тоном закончил Лэнс. — И на сообщения не отвечал, потому что вернулся на пепелище.  — Это не смешно! — зашипел Кит, впрочем, улыбаясь. — Почему мой единственный друг такой баклан? Лэнс вскинул ладонями и очаровательно улыбнулся.  — Но заметь — чертовски привлекательный баклан!  — Ага, который вообразил себя павлином, — хмыкнул Кит. — Ладно, в любом случае, извини, что я так поступил. Я на самом деле рад, что ты мой друг. Кит ободряюще улыбнулся. Лэнс почувствовал, как у него кружится голова.  — Даже под «Медведем» ты был живее всех остальных, — продолжил Кит. — А теперь, когда ты бросил… Лэнс кивнул и оперся локтями о стол. Голова кружилась уже очень сильно, а в голову ударила слабость. В груди закололо.  — Кит, — прохрипел Лэнс, — однажды я ради тебя сдохну.  — Это очень мило с твоей стороны, Лэнс.  — Нет, Кит, я серьёзно. Лэнс поднял взгляд на удивлённого Кита, и в следующую секунду его грудь сдавила боль — сильнее, чем прежде. Сильнее настолько, что у Лэнса на глазах выступили слёзы.  — Лэнс, ты в порядке? — спросил Кит, кладя свою ужасно горячую ладонь Лэнсу на плечо.  — Нет… — пискнул Лэнс и резко вдохнул, пытаясь задержать в горле рвущиеся наружу лепестки. Зажмурив глаза, он на секунду представил, как мифическая многоглавая гидра в эти самые секунды рвёт его лёгкие изнутри своими ядовитыми зубами. А Кит всё не убирал ладонь. «Вот бы он коснулся ей моего лица», — мелькнуло в голове у Лэнса, а следующей мыслью было воспоминание — слепящая вспышка, насмешливый тон Пидж. «Ты в кого-то втрескался». «Господи!» Воздух внезапно показался невероятно тяжелым — он давил и оглушал, замедлял движение, не пропускал слова и лениво полз в охваченные пламенем легкие. Лэнс вскочил и бросился к двери, не обращая внимания на сосредоточенного на обшарпанной доске седого лектора. В туалет, там безопасно, только бы успеть добраться. Лэнс не очнулся — он тонул в холодном, всепоглощающем ужасе, пропускавшем только отдельные крупицы реальности. Квадратная табличка на двери туалета, холод керамики под пальцами, чистое зеркало. Лэнс рыдал и кашлял, смотря на то, как шлёпаются на дно раковины осклизлые синюшные куски, как рассыпаются точками по начищенной белизне брызги крови. И когда наконец в лёгких вместо пламени осталась леденящая пустота, он поднял взгляд и увидел себя: белого, как простыня, с красными от слез глазами, с посиневшими губами и каплей темной крови, пристроившейся на подбородке, словно кокетливая мушка. Лэнс втянул носом воздух, пахший хлором и лимоном, и обессиленно упал на плиточный пол. Он не чувствовал ничего, кроме ноющей боли под ребрами и ужасающе спокойного желания умереть — лишь бы эти приступы прекратились. И ему было всё равно на звук чьих-то шагов, и на звук включённой воды, и на горячую ладонь на своём плече. Только чужой — и в то же время самый родной голос в мире — смог вернуть Лэнса в реальность.  — Лэнс, посмотри на меня. Голос был ласковым, нежным и тёплым, ему хотелось повиноваться. Лэнс поднял голову и встретился взглядом с самыми изумительными сиреневыми глазами на свете.  — Почему ты не сказал мне? Лэнс шмыгнул носом. От заботы, сквозившей в голосе Кита, хотелось снова разрыдаться. Кит вздохнул с поистине невыразимой печалью и притянул Лэнса в объятия. Оказавшись в его руках, в его тепле, ощутив его еле уловимый сладкий запах, Лэнс понял, насколько сильно он этого хотел. Прижавшись к нему изо всех сил, он щекой ощутил его шелковые волосы и мягкость его кожи. Лэнс подумал, что будь у него одно желание, он бы пожелал остаться в этом моменте навсегда. «Ты мне так нравишься», — подумал Лэнс, вжимаясь плотнее головой в плечо Кита. Мгновение медленно и неизбежно ускользало вместе с туманом в его голове, и Лэнс хотел удержать подольше хотя бы его кроху. Дверь в туалет скрипнула и открылась, впуская в комнату поток воздуха из коридора. Лэнс был готов к встрече с кем угодно, но вошёл именно тот, чьё появление было самой злой шуткой судьбы.  — Мистер Браун, мистер МакКлейн, раз уж вы оба здесь, то я хочу видеть вас в своём кабинете.