you trip me up

      Эдди шесть, когда мать впервые называет его хрупким.       Она говорит немного разочарованно, словно это трагедия, которой невозможно избежать, и Эдди на самом деле не совсем понимает, что это значит. Возможно, она говорит так потому, что он идет в школу на восемь месяцев позже, чем остальные дети, или из-за того, что ему приходится использовать ингалятор каждый раз, когда он нервничает или чувствует себя неуютно (то есть всегда). А может быть дело в его отце, которого он совершенно не помнит — Эдди не знает, существует ли он вообще, хотя, наверное, должен, ведь Эдди же существует. По большей части. Он почти уверен. По крайней мере, Эдди достаточно реален, чтобы быть хрупким.       Ему практически не разрешают выходить на улицу (не учитывая поездки в школу и обратно), и единственный шанс Эдди побыть вне дома — когда его мать во дворе шпионит за миссис Брукс и ее призоносными розами, несмотря на то, что сама она не особо следит за своим садом, лишь изредка подстригая газон. Тогда ему разрешается стоять рядом, ухватившись за длинный рукав ее кофты, и молчаливо ждать, пока она перекинется парой слов с миссис Брукс через забор, проходящий рядом с будкой соседского пса — самого пугающего животного, которого Эдди только приходилось встречать.       — Хотите, дам Вам немного ростков? — спрашивает миссис Брукс, выглядывая из-за высокой ограды, — Эдди видит только широкополую шляпу и густые брови. — Розы не слишком требовательны в уходе и вырастают очень красивыми.       — Ой, я не особо люблю розы, — отмахивается его мать. — У меня есть потрясающие желтые тюльпаны. Они более хрупкие и намного красивее.       «Хрупкие» — слово словно ударяет Эдди под дых; оседает горьким привкусом на кончике языка. Тюльпаны такие же хрупкие, как он сам (или он такой же хрупкий, как эти дурацкие тюльпаны). Эдди дергает мать за длинный рукав, тянет, стараясь обратить на себя внимание; она бросает на него раздраженный взгляд, смотрит так, как тогда, когда Эдди спросил можно ли ему погулять на улице, и она заперла его в комнате на весь вечер. Эдди обиженно зажевывает нижнюю губу и молча идет в дом, потому что лучше сделать это до того, как мать прикажет ему.       Цветы стоят в центре стола в их столовой. Желтые тюльпаны, предполагает Эдди, — точно как и сказала его мать (только в отличие от настоящих цветов — пластиковые). Это из-за его аллергии: из-за настоящих Эдди наверняка бы начал чихать и задыхаться, так что у матери есть целая ваза пластиковых желтых тюльпанов, которые она обрызгивает ароматизированной водой (конечно же, без химикатов), чтобы они хотя бы немного напоминали настоящие.       Эдди садится за стол, укладывая подбородок на сложенные в замок руки, и внимательно рассматривает цветы в хрустальной вазе: в ней совсем нет воды, на некоторых стеблях не хватает зеленых листов и через небольшие проемы, где они раньше крепились, видно темнеющую пустоту внутри. Эдди разглядывает их, задумавшись о том, что может быть общего у него с пластиковым букетом цветов, чтобы их обоих назвали хрупкими. Он так же вспоминает мамино любимое блюдце с позолотой, которое она тоже когда-то назвала хрупким, и думает, что вот оно — он пластиковый мальчик или выплавлен из того же материала, что и красивое мамино блюдце. Но уж точно не из того же, из чего сделаны настоящие дети из его школы. Эдди — ненастоящий мальчик, сделанный из черной проволоки, желтого пластика и позолоченного фарфора.       Эдди помнит, как однажды разбил коленку: было больно, и кровь, просочившаяся через плотную джинсу, была алой, липкой и оставляла жуткие пятна на ткани; Эдди думает, что он, должно быть, довольно неплохая подделка. Ему снова становится нечем дышать.       Глаза слезятся, голова вмиг становится тяжелой, а на грудь словно давит многотонная глыба — Эдди буквально задыхается, глотая воздух рваными вдохами. Он нервно нащупывает ингалятор в кармане шорт, едва не падает со стула в попытках достать его, дрожащими пальцами несколько раз жмет кнопку, вдыхая так глубоко, как только может, и наконец притихает, стараясь выровнять дыхание. Успокаивается. Цветы на столе даже не пошелохнулись — они яркие и идеальные в лучах солнечного света, и это заставляет Эдди злиться еще сильнее. Он тянется через стол, подтягивая к себе вазу, и не задумываясь, скидывает ее на пол. Прозрачный хрусталь рассыпается по полу яркими каплями и отражает в осколках солнечные блики. Эдди начинает тошнить.       Когда его мать возвращается в дом, она хватает Эдди за руку и тащит вон из комнаты, как только видит осколки и валяющиеся на полу желтые тюльпаны.        — Ты мог порезаться! — причитает она, обследуя руки Эдди на наличие царапин. — Это ты разбил вазу?       — Нет, — врет Эдди, — уже нашел ее такой.       — Ты покраснел, заболел что ли? — она прищуривается, оглядывая Эдди внимательным взглядом, пробует ладонью его лоб и недовольно цокает языком. — Думаю, тебе пора в кровать.       В кровати Эдди тщательно себя осматривает. Все кажется вполне нормальным: руки, ноги, живот, у него даже есть пупок (точно так же, как у того странного мальчика из его класса, который всегда задирает свою футболку прежде, чем выполнить упражнение на уроке физкультуры), есть ногти, ресницы и зубы. Но ведь всегда можно отличить искусственный цветок от живого, только взглянув на него.       Эдди поворачивается на бок и с головой кутается в одеяло — за окном все еще слишком светло, чтобы спать, но с одеялом поверх головы это почти незаметно. Эдди закрывает глаза.       — Хрупкий, — тихо шепчет он в подушку, стараясь повторить материнские интонации — выходит слишком рвано, почти на всхлипе, словно неподходяще его языку.       Эдди все еще чувствует себя плохо. И странно. Он до сих пор немного злится. И он все еще не до конца понимает смысл этого слова — «хрупкий».       Когда следующим утром тюльпаны снова стоят на столе, только уже в другой вазе, Эдди крадет их. Эдди крадет их, закапывает на заднем дворе, пока его мать, как обычно, дремлет перед телевизором, и тщательно вычищает грязь из-под ногтей до тех пор, пока подушечки не краснеют и не начинают болеть.       Эдди первый раз делает что-то подобное. Что-то, из-за чего у него наверняка будут проблемы, если мать узнает, и это заставляет его сердце биться быстрее, дыхание сбиваться, и прежде чем он заканчивает, Эдди приходится несколько раз использовать свой ингалятор.       Эдди не может объяснить почему, но при одном взгляде на эти дурацкие цветы или хотя бы мысли о них, его начинает тошнить. И Эдди бы с удовольствием разбил все так обожаемые матерью блюдца тоже, но он знает — она непременно потащит его к мозгоправу, и у нее появится еще один повод назвать его хрупким (что бы это ни значило). Скорее всего, она и так это сделает, как только узнает, что он сделал с цветами. И хотя в их доме есть и другие цветы: в коробке на кухне, в шкафу с игрушками и украшениями к Рождеству, но желтых тюльпанов больше нет, и это заставляет Эдди чувствовать себя немного лучше. Лучше, чем от просто разбитой вазы.       Со временем в школе у него появляются друзья. Стэн Урис — милый и серьезный мальчишка, который всегда таскает с собой книгу с фотографиями различных птиц на обложке и пластиковый бинокль, и Билл Денбро, который вечно болтает о своем брате и, Эдди уверен, однажды будет управлять миром. А еще Ричи Тозиер — странный ребенок с кривой улыбкой, в очках, из-за которых его глаза кажутся невероятно большими, и невероятной способностью пересказывать целые серии мультфильмов (но только, если его очень хорошо об этом попросить).       Мать Эдди ненавидит Ричи и терпит его только из-за идеального Стена — словно один каким-то невероятным образом уравновешивает другого.       Эдди любит их всех.