you trip me up

      Дома Эдди первым делом лезет в самый дальний угол своего шкафа. Достает старую, потрепанную коробку из-под обуви, которая до сих пор хранит в себе детские воспоминания и разные вещи из моментов его жизни, память о которых Эдди хотел бы сберечь в своей памяти: билеты с концертов, игрушки, выигранные на ярмарке, древний замок от его первого велика, письма от Беверли. Какое-то время Эдди хранил в ней и тот злополучный гипс с дурацкой надписью, но жуткие воспоминания, звук ломающихся в его руке костей, гнетущая атмосфера обветшалого, гниющего дома на Нейболт-стрит все-таки взяли свое — Эдди не избавиться от ночных кошмаров и привычки неосознанно следить за каждым темнеющим углом, если он все еще будет помнить.       Эдди ищет кассету. Тот самый сборник с песнями о любви, который Ричи когда-то записал для него. И, наверное, слушать его сейчас просто катастрофически ужасная идея; слушать, вспоминать, какие чувства это вызывало тогда в пятнадцать, (не)осознанно сравнивать с нынешними (прошло каких-то два года, а кажется — вечность). Эдди, в общем-то, плевать — он уже облажался и все испортил, так что чем черт не шутит, заслуженно может продолжать в том же духе. Вот только Ричи поцеловал его в ответ.       — Ну и что с того? — спрашивает Эдди у гнетущей пустоты комнаты; он достает кассету из плеера и вертит ее в руках, словно заново изучая: все та же подпись красным маркером, дурацкий, но в то же время милый рисунок — Эдди, может, даже действительно узнает в некоторых чертах себя. Ну, брови так точно его.       Эдди поджимает губы. Ричи определенно заслуживает пиздюлину за то, что втянул его в это дерьмо; вместо этого Эдди со всей силы бьет по дверце шкафа, захлопывая.       Эдди ложится на кровать — совсем как тогда, в пятнадцать — и перематывает пленку на начало, включая; вот только сейчас все почему-то кажется совсем другим. Кажется слишком много смысла в дурацких любовных песенках, чем должно быть. Слишком много значения. В этих глупых песнях столько настоящего Ричи, что Эдди на секунду забывает, как дышать — поверь, я никогда не позволю тебе разрушить себя, и сделаю все, чтобы ты понял, что я рядом — и это просто слишком.       Эдди рывком стягивает с себя наушники и случайно скидывает плеер с кровати. Он не разбивается, но звук такой, словно внутри что-то надламывается; Эдди думает, что у него внутри тоже что-то надламывается; он думает, что у него очень много общего с треснутым куском пластика с запутанными проводами и неисправной поломкой внутри. Эдди снова не может сделать и вздоха — никогда на самом деле не мог.       Он знает, что это паническая атака — все из-за царапающих грудь изнутри когтей страха, пугающих, набатом стучащих мыслей в его голове и угольных волос-веревок, оплетающих его ребра. Эдди знает, что у него никогда не было астмы, но на секунду ему даже хочется позвать мать и попросить ингалятор, который она все еще хранит в аптечке в ванной в надежде, что Эдди поверит ей снова и изменит свое мнение по поводу всей херни, которой она кормила его всю осознанную и неосознанную жизнь.       Эдди подтягивает колени к груди, обнимая себя руками, зажимает в зубах ткань джинсов так сильно, что слышит легкий скрежет и чувствует оскомину, морщится, стараясь сосредоточиться на этом чувстве. Вроде как работает. Дыхание понемногу восстанавливается, глаза перестают слезиться, а пальцы — дрожать, сознание медленно, но верно возвращается все теми же мыслями: Ричи поцеловал его в ответ; Ричи записал для него сборник с песнями о любви, когда им было по пятнадцать.       Эдди тянется к телефону на его прикроватной тумбочке и набирает номер, который помнит наизусть с тринадцати лет (и вряд ли когда-нибудь забудет).       — Алло? — Беверли на другом конце провода улыбается; ее голос мягкий, но звонкий.       — Бев, — выдыхает Эдди, — Бев, какие песни Ричи записывал тебе в сборники?       — И тебе привет, Эдди, — Беверли по-доброму хмыкает. — Эм, не знаю, рок-н-ролл, наверное, несколько феминистских штук, почти все песни Sonic Youth.       — А песни о любви?       — Не припоминаю, может, парочку, а что?       — Он записал для меня только один сборник и… Бев… Бев…       — Эдди, Эдди, — дразнит Беверли, но звучит больше обеспокоенно, чем насмешливо. — К чему, черт возьми, этот разговор?       — А вдруг он записал тот сборник, чтобы намекнуть, что я ему нравлюсь, а я, придурок тупой, случайно оттолкнул его?       — Оу, — она выдыхает; в трубке какое-то время слышно только тихий, шипящий звук, — ты прав, ты оттолкнул его.       — Какого хрена, ты знала?       — Да все, блять, знали, Эдди, просто никто не хотел заставлять тебя принимать то, что ты, очевидно, тогда не был готов принять, — Беверли говорит тихо и осторожно, словно боится спугнуть его; Эдди хочется уткнуться лицом в подушку и случайно задохнуться. — У тебя и так было полно дерьма на душе, так что мы решили, что это не наше дело.       — Я поцеловал его.       — О, боже, да ладно?!       — И сбежал.       — О, боже, да ладно?!       — Что мне делать, Бев? Я готов сейчас сигануть с окна.       — Вперед, если хочешь опять сломать руку, — Беверли усмехается, а затем вздыхает и устало-серьезно говорит:       — Сейчас тебе нужно поспать, Эдди.       — Что?       — Ложись в кровать и немного поспи, а утром решишь, что с этим всем делать. Ну или я могу прийти и захватить с собой косяк, и ты сможешь болтать о чем хочешь, а я офигевать еще больше.       — Не надо, — выдыхает Эдди, откидываясь на кровать. — Я, пожалуй, просто полежу и помучаю себя воспоминаниями, пока мне не станет совсем дерьмово от эфемерной кровоточащей язвы в груди. Может быть, у меня даже получится задохнуться от внушенной мне матерью астмы до того, как мне придется снова смотреть ему в глаза.       — По крайней мере, ты мыслишь позитивно, — смеется Беверли.       — Ну, спасибо.       — Удачи, Эдди.       Эдди кладет трубку. Он думает, что никогда больше не выйдет из своей комнаты. Мать будет просто в восторге от этой новости, может, она даже купит ему шарик. Или пожизненный запас детских витаминок. Или новенький сверкающий ингалятор.       Эдди замирает, когда слышит тихий стук в дверь. Это мать, думает Эдди, пришла узнать, ел ли он и проверить все ли хорошо, потому что Эдди ломанулся в комнату без единого слова и, ну, это же его мать. Возможно, она даже пришла не одна, а с докторами. Или это Бев, решившая, что Эдди сейчас лучше не оставаться одному (если не учитывать факта, что Бев скорее всего влезла бы к нему через окно, взобравшись по раскидистому стволу близрастущего дерева, потому что мать ни за что не пустила бы девчонку — тем более Беверли — к нему в комнату). Или Стэн пришел в очередной раз рассказать, какой Майк идеальный и как у них все хорошо.       — Эдс? — это Ричи — ну, конечно, это, блять, Ричи! — Эдди прикрывает глаза. — Эдди, можно мне зайти?       — Только, если выйду я, — хрипло выдает Эдди, пряча лицо в ладонях.       — Ты серьезно сейчас?       — Нет, — вздыхает, поднимаясь с кровати. — Заходи.       Ричи заходит в комнату, прикрывая за собой дверь. Он весь запыхавшийся, волосы растрепаны и в полнейшем беспорядке (еще больше, чем обычно), и на нем все еще эта дурацкая-дурацкая кофта с невозможно длинными рукавами. Его джинсы порваны на коленях, и Эдди знает, что это потому, что Ричи наверняка упал, пока бежал к нему, а не потому что он фанат Курта Кобейна или что-то типа того. На его плече рюкзак, и Ричи все еще молчит, когда расстегивает молнию и аккуратно достает цветы.       — Не знал, впустит ли меня твоя мать, если я притащу тебе это, — говорит он со смешком, но дрожащий голос и пальцы выдают — нервничает.       Это тюльпаны. Не желтые — какие-то розово-оранжевые и совершенно очевидно наспех срезанные на чужой клумбе, с неровными стеблями и грязью, — но определенно тюльпаны.       Эдди сглатывает и не может отвести от них взгляда.       — Что, блять, это такое? — голос ошеломленный, губы онемевшие, руки не слушаются, словно и не его вовсе.       — Я… это тебе, — в конце концов, говорит Ричи, кажется, и сам не уверен, как цветы оказались в его руках.       — Зачем? — Эдди неосознанно пятится, но натыкается на кровать и, едва не падая, делает несколько вынужденных шагов навстречу Ричи; Ричи вздрагивает, словно ожидает удара.       — Потому что это… это то, что делают люди, когда им кто-то нравится.       — Уверен?       — Понятия не имею, — Ричи выдает нервный смешок. — Почему ты сбежал?       — Потому что испугался.       — Чего?       — Я не был на самом деле уверен, что я… что я гей.       — Оу, — выдыхает Ричи, его давно не детский голос сейчас кажется на несколько октав выше, чем обычно. — Черт, Эдс.       Ричи аккуратно кладет цветы на письменный стол и шагает ближе, тянет руки, словно хочет обнять, притянуть к себе, но так и не делает этого, оборвав себя на полудвижении. Он останавливается — достаточно близко, чтобы прикоснуться или почувствовать чужое дыхание на щеке, но не касается.       Сердце Эдди стучит, как сумасшедшее, и Эдди, если честно, удивлен тому, что все еще не задыхается. Он крепко сжимает кулаки, врезаясь короткими ногтями в мягкую кожу ладоней. «Эдс», — думает он. «Ты хрупкий», — думает он. На его столе розово-оранжевые тюльпаны с настоящими, живыми листьями, и Эдди впервые думает, что может справиться со всем.       Он делает короткий шаг и утыкается лбом Ричи в грудь, обнимая. И это чувствуется так, как и должно: словно нырнуть в прозрачную, ледяную воду в жаркий зной; открыть глаза в полной темноте и увидеть еле брезжащий свет — правильно. Эдди думает: значит, вот каково это — чувствовать себя настоящим. Он зарывается носом Ричи в шею, слепо касаясь губами молочной кожи где-то в районе ключиц, а пальцами — во взлохмаченные угольные кудри. Ричи, усмехнувшись, говорит что-то тихо-тихо, предназначенное только им двоим, — и Эдди не уверен, что слышит, но точно чувствует. Ему этого достаточно.       — Я оставил у тебя машину, — говорит Эдди некоторое время спустя; они сидят на его кровати, их пальцы переплетены.       — Я заметил, — улыбается Ричи, — теперь она моя. Закон джунглей.       — Только через мой труп.       — Она уже любит меня больше, чем тебя. Я спрашивал.       — Она?       — Машина — это «она», — поучительно говорит Ричи. — Не веришь, спроси Билла.       — Если с ней что-то случится, я придушу тебя.       — Воу, Эдс, не знал, что мы уже на той стадии отношений, — Ричи дразнится и показательно-наигранно играет бровями. — Извращенец!       Эдди закатывает глаза (потому что Ричи неисправим) и, вздохнув, откидывается на кровать, пряча покрасневшее лицо в ладонях. Ричи смеется — Эдди больше всего на свете любит этот смех — и ложится рядом. Берет его руку в свою, осторожно целует сначала каждую фалангу, спускается горячими губами по ладони к запястью. Шумно выдыхает в чувствительную кожу, прикрывая глаза.       Эдди вспоминает их со Стэном давнишний разговор на озере, как раз до того, как они с Майком начали встречаться. «С ним уютно, — сказал тогда Стэн, — он заставляет меня чувствовать себя спокойно». Эдди не чувствует себя спокойно. Он чувствует, что все еще в любой момент может задохнуться от переизбытка чувств.       Эдди выдыхает, поворачивается на бок, чувствуя спиной тяжело вздымающуюся грудь Ричи, и прикрывает глаза, — но с Ричи всегда было уютно (даже когда Эдди было неуютно с самим собой).