you trip me up

      Эдди семнадцать, когда он решает, что нужно что-то менять.       Эдди встречается с девчонками. Каждый раз чувствует себя самым ужасным человеком на свете, когда приходится их целовать, просто потому что ему это не нравится — он чувствует абсолютное и до жути раздражающее «ничего». Просто потому, что он и есть самый ужасный человек на свете — ненастоящий, сделанный из пластика, кучи проводов и фарфора мальчик, — который никогда не станет достаточно смелым. Он хрупкий — это знает Беверли (потому что, блин, Бев знает все); это знает Билл (потому что однажды он станет управлять целым миром), и, черт, иногда Эдди едва ли может заставить себя смотреть им в глаза.       Эдди приглашает девушку на свидание. Они идут в кино, болтают ни о чем, Эдди покупает ей молочный коктейль и отвозит домой; Эдди так же нервно пожимает ее руку у входной двери и трусливо сбегает. Он паркуется у своего дома и долго сидит в машине — стареньком пикапе, отремонтированном им собственноручно на случай конца света, — не желая снова скандалить с матерью по поводу его опоздания и мнимых болезней. Крепко сжимает руль — до побелевших костяшек и легкой дрожи в пальцах, — не мигая, пялится на приборную панель до тех пор, пока яркие лампочки и подсветка не превращаются в сплошное размытое пятно. И решает, что нужно что-то менять.       Эдди едет к Ричи (ну конечно он едет к Ричи).       Эдди едет к Ричи, почти уверенно стучится в его дом около одиннадцати вечера, переминаясь с ноги на ногу, в неловком ожидании (знать бы чего). Эдди открывает мама Ричи — у нее усталый взгляд и на скорую руку запахнутый халат поверх ночной сорочки. Она позволяет ему зайти и громко сообщает Ричи о его приходе (вряд ли Ричи ее слышит — в его наушниках всегда оглушающе орет музыка; или Ричи оглушающе орет, подпевая).       Эдди сам поднимается наверх, не стучит, просто толкает дверь от себя, заходя в комнату (потому что делает так всегда). Ричи лежит на кровати и, как и предполагал Эдди, слушает музыку — на его голове огромные наушники, беспорядочно смявшие смоляные кудри. Ричи фальшиво подпевает Битлам, и Эдди едва ли не плачет. Едва ли не срывается с места, чтобы обнять его. Едва ли не сваливает из его комнаты, в надежде никогда здесь не появляться.       — Привет, — вместо этого говорит Эдди и машет рукой, привлекая внимание.       Ричи тут же вскакивает с кровати, откладывая наушники, несколько раз удивленно моргает, точно уверенный, что Эдди в его комнате — не иначе как странная галлюцинация, и наконец водружает на нос очки, за ненадобностью ранее отложенные на прикроватный столик. На Ричи одни только чертовы боксеры и просто чудовищно огромного размера свитер с длинными, скрывающими его ладони, рукавами. Из-за него Ричи выглядит так, словно только сбежал из психушки (иногда Эдди думает, что Ричи там самое место), но, блядство, Эдди почему-то нравится.       — Что за нахер, Эдс? — непонимающе вопрошает Ричи, поправляя очки. — Ты что здесь делаешь? — прищуривается, ожидая ответа.       Эдди делает глубокий вздох, собираясь с мыслями, и шагает ближе. Его рука словно по волшебству взметается к растянутому, широкому вороту несуразного свитера — пальцы так и чешутся дотронуться до бледной кожи, обтягивающей выпирающие косточки острых ключиц, — вместо этого Эдди позволяет руке безвольно опуститься, по пути едва мазнув прикосновением по предплечью. Оба невольно вздрагивают. Ричи прикрывает глаза — его угольные, длиннющие ресницы тенью ложатся на высокие скулы.       Эдди какое-то время просто наблюдает. С каким-то откровенным благоговением ждет, что Ричи сейчас как всегда ляпнет что-то глупое, опять спросит его, какого хера он здесь забыл и что, черт возьми, делает, оттолкнет; Ричи неумолимо не двигается.       Эдди громко выдыхает, стараясь избавиться от переполняющего его чувства ужаса: тело цепенеет и не слушается, словно и не его вовсе, а сердце, сорвавшись на скорость света, кажется, сейчас вырвется из груди.       — Только молчи, — просит Эдди тихо-тихо — голос ломаный, едва слышимый, на надрыве — и целует.       Ричи издает этот странный звук удивления, отдаленно напоминающий стон, но не отстраняется. На доли секунды застывает, а потом подается ближе, целуя в ответ — чуть склоняет голову, чтобы минимизировать разницу в росте, и едва ощутимо, словно с опаской, мажет языком по губам Эдди; Эдди почти не сомневается (разве что самую малость) прежде чем зарыться пальцами в беспорядочную копну угольных кудрей. Руки Ричи ложатся Эдди на талию, обнимая, притягивая вплотную, и Эдди от неожиданности больно прикусывает его нижнюю губу.       Поцелуй неуклюжий и неловкий, потому что они целуются впервые и очки Ричи просто огромные, мешают, съезжая с его переносицы. А еще Эдди не знает, куда деть руки, кроме как зарыться ими в шелк волос Ричи или сжать в кулаке мягкую ткань его дурацкого огромного свитера, и Эдди вроде как это нравится, и…       — Блядство! — Эдди пораженно отступает на шаг. — Блять, только молчи.       — Но я ничего не ска…       — Заткнись! Ничего не говори, — Эдди необдуманно накрывает рот Ричи ладонью — губы под пальцами теплые, чуть влажные от недавнего поцелуя, приятные — и, испугавшись своих же действий, отступает еще на шаг, отворачивается, касаясь дрожащими пальцами уже своих припухших губ. Эдди думает, что, может быть, руки его не слушаются потому, что какие-то провода в них замкнуло. Он думает, может быть, эти провода и вовсе кто-то выдрал с корнем, без анестезии.       — Ничего не говори, — тихо повторяет он, не решаясь посмотреть Ричи в глаза, и позорно сбегает.       Эдди бежит по ступенькам вниз, перескакивая сразу несколько, и едва не падает через обеденный стол — мать Ричи провожает его удивленным взглядом. Эдди не сбавляет шаг даже, когда оказывается на улице.       Он снова бежит, как в тот вечер, когда Ричи записал для него сборник — на улице темно, и Эдди чувствует себя, словно попал в другой мир (только на этот раз уже совершенно по другой причине). Эдди думает, что возможно в этот раз он таки помрет — не сможет сделать и вздоха, захлебнется избытком беспорядочных мыслей и загнется на какой-нибудь ухоженной лужайке безразличных соседей, не добежав до дома всего пару кварталов — только потому, что, черт возьми, наконец-то сделал что-то, чего действительно хотел. Что-то ебануто глупое — Эдди до сих пор не может в это поверить. Потому что Ричи, он… Это не должен быть Ричи.       Эдди бежит быстрее, до тех пор, пока все, что он слышит — это бешеный стук сердца, отдающийся пульсом в его голове, и оглушающий шлепающий звук, с которым подошва его кед касается пыльного асфальта. Эдди почему-то вспоминает своего учителя физкультуры в шестом классе, который сказал, что Эдди делает успехи, и посоветовал ему заняться бегом. А еще он вспоминает свою мать, которая тогда подняла на уши всю школу из-за некомпетентности учителей, потому что «нельзя заставлять больных детей заниматься спортом»; потому что «Эдди слишком хрупкий для физических упражнений».       Эдди отчего-то смеется, не прекращая бежать, и перед его глазами на секунду вспыхивают звезды, а голова становится тяжелой. Делает глубокий вдох, выдыхает — взор проясняется, и дышать становится легче.       Он совсем забыл о машине. Эдди еще минут пятнадцать бежит до дома, не останавливаясь, в надежде убежать-таки от самого себя.