Есть ли жизнь после...

      — …зве это возможно?       — Тогда что с ним?..       — Не знаю…       — По-моему, ему плохо.       — А кому здесь хорошо?..       — И как мы ему поможем?..       — Кияяяй!       — Заткнись, долбаная птица…       — Ну, по-моему, ему хуже, чем нам.       — Может, он умер?       — Идиот, мы все умерли!       — Может, он… эээ… окончательно умер?       — Тогда ему лучше, чем нам.       — Счастливый…       — Кияй, КИЯЯЯЯЙ!       — Уйди, тварь дырявая!       — Сам такой!       — Сантос, заткнись, я с чайкой разговариваю.       — А-а-а…       — Что с капитаном делать будем?       — Н-н… не трогать?..       — Что, прямо так и оставим?       — Амигос, может, он правда совсем умер?       — А давайте ПРОВЕРИМ!       Салазар безмолвно лежал на палубе, ощущал расколотым затылком смолёные доски и слушал обрывки неуставных разговоров, доносившиеся откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. Последняя фраза, однако, заставила его напрячься. Как они собираются осуществить задуманное, в туманном сознании вариантов не было — впрочем, у инициаторов их пока не было тоже, если судить по густому задумчивому молчанию, повисшему над кораблём. Не дожидаясь, пока коллективная фантазия родит что-нибудь неудобоваримое, Салазар невероятным усилием воли собрался, нахмурился, дёрнулся и открыл глаза.       — Не надо проверять… — «пожалуйста», чуть не добавил он вслух, но вовремя удержался. Голос предательски дрожал. «Ещё одной проверки за сегодня я не выдержу, даже от вас», подумал он, обводя взглядом призрачных товарищей. Офицеры стояли, чуть склонившись, вокруг его головы, хлопали широко раскрытыми глазами и своим видом выражали смесь ужаса, граничащего с паникой, жалости, вины и лёгкого недоверия. Команда бывалых вояк, прошедших вместе не только огонь и воду, но и что похуже, сейчас более всего была похожа на младшую группу воспитанников какого-нибудь пансиона, у которых с воспитателем на прогулке случился солнечный удар. В кольце растерянных лиц, на вантах над головами команды, переругивались и переминались с лапы на лапу встрёпанные призрачные чайки, внося в ситуацию последнюю каплю хаоса и абсурда.       Армандо в горьком разочаровании закрыл глаза снова. Всё действительно было из рук вон плохо, куда ни плюнь, но испуганные дети вместо вышколенного офицерского состава — это было уже превыше его сил. Да и сил тех, собственно, после того разговора не было от слова «совсем» — к чему капитан, в прошлом любимчик фортуны, который за всю свою блестящую карьеру и ранен-то был один раз и то не сильно, тоже совершенно не привык. Усталость, если и имела место, всегда скрывалась от него самого за боевым задором, а бессилие… нет, он просто никогда не знал, что такое бессилие, и тем больнее было окунуться в него с головой и буквально утонуть в нём теперь. Капитан Салазар, гроза Семи Морей, всю жизнь прожил в своей неколебимой, безраздельной самоуверенности, она сидела на нём как влитая — лучше, чем его форменный чёрно-белый китель. Он всегда верил в себя, свой корабль и свою команду, но сейчас сам он валялся в виде кучи неприглядных тряпок и не имел особой возможности — а главное, никакого желания — даже пошевелиться; что же касается двух других составляющих, то с ними дело обстояло ещё хуже. Положение казалось безвыходным. Салазару даже вдруг подумалось, что замечательным решением будет вовсе не приходить в себя. Провалиться и утечь сквозь палубу, в трюм, на дно, и там, в холодной тёмной воде, провести остаток вечности, никогда не открывая больше глаз. Невольно Армандо вернулся мыслью к тому моменту, когда он ровно так и опускался на дно, сбитый с борта горящего корабля. Что, что помешало ему тогда остаться под толстым слоем мутной воды — даже пусть оживлённому силами, что владеют этими проклятыми скалами?       Ответ вспыхнул внутри сам собой.       Злость.       Злость была тем единственным, что подняло его из водной толщи, вытащило на поверхность, дало силы говорить и двигаться, стало опорой вместо перебитого хребта. Та самая злость, что бурлила внутри и текла чернилами по его подбородку. Злость была тем единственным, что могло пересилить отчаяние и безмерную боль, а вместе с ними — все минутные и не минутные слабости вроде той, что настигла его теперь.       Салазар почувствовал, как силы возвращаются к нему, быстро растекаются огнём по жилам, налитым чёрной, густой, недвижной кровью. Каким бы жалким ни казалось сейчас собственное существование, он будет продолжать его: вести свою войну, исполнять свои клятвы, как должно поступать испанскому офицеру. И однажды — одна-а-ажды! — когда фортуна снова обернётся к нему лицом, а не тем местом, которым развернулась сейчас, с Джеком — а вместе с ним и со всем пиратским отродьем — расквитается тот монстр, которого юный наглец создал сам. Смерть не освобождает от клятв, и он продолжит делать то, что и всегда — мстить, мстить за всех, и отныне, в первую очередь, за себя. Мстить. За всех. И за себя.        Сначала, правда, предстояло самое сложное — встать с палубы.       — И долго капитан будет так лежать, я вас спрашиваю? — послышался быстро приближающийся голос лейтенанта Лесаро. Салазар ощутил облегчение, близкое к восторгу. «Бенито Лесаро… вот же правильно тебя родители в детстве назвали*. Где ж тебя всё это время носило, благословенный мой старпом?.. — думал Армандо, цепляясь за рукав подоспевшего помощника и не без труда принимая вертикальное положение. — А вот я что-то своего имени не оправдываю**, совсем расклеился… Этот капитан сломался, несите нового. Тьфу. Срочно, СРОЧНО исправляться». Армандо повернул голову и замер на несколько мгновений: за другой локоть его держал офицер Магда, от которого взрыв оставил только верхнюю половину тела, но руки его оставались крепки, а глаза смотрели ясно и спокойно.       — Спасибо, Мигель, — едва слышно проговорил Салазар, опускаясь на мягко ткнувшийся под колени ящик. — Спасибо, Бенито.       Лесаро молча протянул капитану трость. Двое офицеров, к неформальному именованию непривычные, с тревогой переглянулись и отступили назад.       Салазар поднял глаза и ощутил, чего именно от него все ждут, и это уж точно был не второй обморок. От него совершенно предсказуемо ждали речи, и он, чуть помедлив и собравшись с мыслями, начал говорить, роняя каждую фразу, как пушечное ядро.       — Если вы ожидаете от меня объяснений, я не могу их вам дать, чтобы не вводить вас в заблуждение. Если вы ожидаете от меня утешений, я не желаю их вам дать, чтобы не проявлять к вам неуважения. Но я приношу вам свои извинения за недопустимое проявление слабости со своей стороны. Я вёл непростые переговоры, но это меня не оправдывает.       Капитан обвёл взглядом команду. Всё внимание было приковано к нему.       — Вы можете сказать, что мир стал другим — нет, изменились только мы. Мир остался прежним, а значит, мы — всё ещё подданные испанской короны, а я — ваш капитан, Армандо Салазар. Смерть не освобождает нас от наших клятв.       Молчание стало почти торжественным. «Кажется, преуспел», — мелькнула у оратора радостная мысль. Салазар выдержал паузу, выпрямился в меру своих возможностей, не вставая с ящика, и глухо ударил тростью по палубе.       — Слушай мою команду.       Фигуры вытянулись и замерли.       — Отныне и впредь всем членам экипажа запрещается ступать на сушу. Это приказ.       На этом моменте Армандо буквально всей кожей почувствовал, что без объяснений обойтись всё-таки не получится.       — Мне открыли, что ступившего на сушу ждёт нечто гораздо худшее, чем смерть. Пока же мы заключены здесь, — капитан повёл рукой, обрисовывая в воздухе треугольник, — у каждого из нас есть надежда снова стать свободным.       Салазар ещё раз обвёл беглым взглядом собравшихся, пытаясь решить для себя, насколько непростительно будет утаить часть информации от своих подчинённых и товарищей по несчастью, а главное — какую именно часть. Раздумья, по-видимому, несколько затянулись, поскольку сбоку раздался голос самого юного из офицеров. Санчо Сантос после смерти почему-то перестал сдерживать всю свою юношескую, почти детскую, непосредственность и не затыкался практически с самого попадания в Треугольник, но капитан, глядя на него, да и на всех остальных, не мог ему этого не простить.       — Капитан… — Сантос поник головой, но потом снова вскинул её, встречаясь взглядом с тем, к кому обращался. — Так почему мы не умерли?       Салазар замер и тихо выдохнул, стараясь не терять самообладания.       — Потому что нас оживили тёмные силы, владеющие этими водами.       Ответ ожидаемо произвёл среди команды довольно бурную реакцию, но с ударом трости о доски всё стихло, и Салазар медленно заговорил, в самой глубине своего существа ужасаясь тому, какую ответственность на себя этим берёт:       — Я не выполняю ИХ приказов. А вы — выполняете только мои.       Единого вздоха облегчения, конечно, не последовало, но сгустившаяся было атмосфера немного разрядилась, и капитан снова начал говорить, старательно подводя речь к вопросам более насущным и простым:       — Правила остаются прежними: дисциплина, порядок, субординация, — Салазар отчеканил три главных пункта и продолжил уже чуть мягче: — Будьте внимательнее друг к другу и к себе. Учитесь управлять новым телом, оно имеет свои преимущества.       «Ну вот, хоть что-то я сделал правильно, — с облегчением подумал капитан, глядя на слегка приободрившуюся команду. — Пора заканчивать пламенные речи. Ах да, уборка…»       — Продолжать генеральную уборку, в дальнейшем поддерживать порядок без напоминаний, — Салазар ещё одним ударом трости поставил точку в разговоре и кивком отправил стоявших рядом с ним офицеров к остальной команде. Рядом, по правую руку, неизменно остался стоять один Лесаро. Армандо, покачнувшись, поднялся с ящика, переложил трость из одной руки в другую и сделал, наконец, то, что давно хотел — со всей благодарностью потрепал своего верного помощника по плечу. Тот почти что засветился от высшего проявления капитанской благосклонности. Армандо улыбнулся едва заметно и кивнул ему уходить к остальным, буквально поворотом головы отметая всякое беспокойство старпома за его, капитана, дальнейшие передвижения. Лесаро кивнул и молча повиновался. Салазар проводил удаляющуюся фигуру взглядом: всё будто бы возвращалось понемногу на свои места, а кое-что, к счастью, и без того осталось неизменным.       Отцепив из-под кителя клинок, Армандо не спеша побрёл по палубе в сторону кормы, мерно поскрипывая досками и переступая через канаты. Корабль стоял, накренившись к носу, и путь приходилось держать вверх по слегка наклонной плоскости. Вокруг кипела нестройная, но вполне приемлемая работа, и эта картина приводила капитана в состояние глубокого удовлетворения. Он и сам практически не заметил, как, успешно миновав все западни и особенно никого по дороге не отвлекая, оказался на другом конце корабля перед своей каютой, которая тоже, вероятно, требовала после крушения самой тщательной уборки и восстановления. Салазар напряг память и вспомнил, что на ключ каюту вроде бы не запирал, и толкнул дверь, но её то ли что-то подпирало изнутри, то ли просто заклинило. «Ну вот и пришла пора вспоминать, чем хорошо быть призраком», подумал капитан и со всей дури впилился лбом в дверь. Грохот привлёк внимание нескольких матросов и канониров, возившихся в районе бизань-мачты: Салазар, конечно, наградил их красноречивым взглядом, означавшим, что не стоило бы в присутствии капитана отвлекаться от выполнения его приказа, но сам прекрасно понимал, что второе лобовое столкновение с дверью станет просто-напросто позором или того хуже — предметом шуток. Пристроившись к двери боком, будто собирался вышибить её плечом, Армандо сосредоточился, постарался разозлиться как следует и, с размаху пролетев сквозь дверь, рухнул внутрь с ещё бОльшим грохотом; сабля и трость остались лежать снаружи.       После нескольких секунд тишины до Салазара из-за двери донеслось дружное, многоголосое и очень плохо сдерживаемое ржание.