running on empty//бег на месте

«Как же это приятно — ничего не чувствовать и все же считаться живым.» Курт Воннегут.

The Neighbourhood — «Wires»       Высота. Что значит это слово? Страх от того, что под твоими ногами раскидываются десятки метров вниз? Или что-то другое, манящее и обещающее спасение? Мысли о свободном полете, как у птицы, расправившей крылья? Мало кто знает, но птицы могут убить себя этой высотой. Иногда пернатая похожа на человека. Она живет, существует, потом происходит что-то такое, что подбивает ее крылья или она просто складывает их в воздухе и падает камнем вниз. Падает и разбивается.       Сехун поднимается по лестнице высотного здания, расположенного на окраине Сеула. Он пришел в то место, где люди бояться поднять глаза и встретиться лицом к лицу с другим человеком, быть пойманными и еще больше потеряться. И совсем не важно, в чем погрязли эти люди. Наркотики, проституция, воровство — всего по чайной ложке. О не относился к ним, он никогда не пробовал кокаин, гашиш, да даже травку не курил, не стелился под других, не крал и не нарывался ни на какие драки. Просто так сложились обстоятельства. Просто в жизни никогда не бывает все идеально — за счастье нужно платить — рано или поздно, но судьба выставит счет за свои «подачки».       Платить пришлось рано.       Чтобы не сходить с ума, он ушел из своей квартиры и не появлялся там уже три дня. Лучше бродить по грязным улицам, чем находиться в месте, которое не может стать «настоящим домом». Поэтому сейчас он находится здесь. Как только Сехун понял, что его решение твердо и бесповоротно, он подумал, что будет хорошо сделать что-то напоследок, дабы оправдать себя. Подняться наверх пешком — «хм, ну это хоть что-то». Может быть, пока он будет подниматься, что-нибудь изменится.       Когда на обшарпанной стене появляется надпись «10 этаж», в ногах начинает неприятно покалывать, а легкие словно бы наполняются свинцом. Но тяжелое ощущение в груди не мешает О достать из сумки помятую пачку сигарет, вытянуть одну зубами и поджечь ее потрепанной сиреневой зажигалкой с кривыми закорючками по корпусу, написанными Сехуном перманентным маркером несколько дней назад. Едкий дым наполняет легкие, проникая в каждый атом тела и заставляя сердце биться в новом, уже незнакомом, забытом ритме, словно бы живом. Но только жизнь — пошлая и низкая вещь. Она осточертела так сильно, что при мысли о бессмысленной, банальной смерти внутри ничего не ёкает.       Время имеет свойство быстро утекать из рук. Это касается каждого. Сехун узнал это на собственном опыте. Три дня назад он последний раз появился на учебе. Месяц назад перевелся в новую школу. Полтора месяца назад впервые обесцветил свои волосы и состриг челку. Два месяца назад выкурил первую сигарету, уверено затянулся и потом кашлял часа полтора, но упрямо докурил проклятую отраву. Полгода назад узнал, что жизнь начала разрушаться. Вот так именно и разрушаться. Сначала сползла красивая отделка окружающих его людей, потом потрескалась и облупилась штукатурка на лицах лицемеров и двуличных ублюдков, которых он называл друзьями. А потом начали рушится стены его жизни, обломками рассыпаясь у его ног. Отбросив свое прошлое назад, Сехун продолжил путь. Скоро все закончится. Скоро нити, связывающие его с этим миром, оборвутся, и он станет по-настоящему свободным. Как птица, сложившая крылья в воздухе.       Сехун толкает дверь, и та с противным скрипом поддается, открывая вид на крышу. Легкий порыв ветра ласково встречает юношу, касаясь его кожи так невесомо, будто она — тончайший шелк, сделанный самыми лучшими мастерами. Ветер тормошит платиновые волосы, откидывает полочки синего школьного пиджака назад и нежно обнимает худое тело. Лучи заходящего солнца окрашивают все в огненно-оранжевый оттенок. Свет и тепло, исходящие от него, уже не могут согреть людей, потому что сентябрь несет с собой нарастающий мороз. Тем не менее, все еще есть ощущение, что лето не прошло. Его отголоски доносятся до слуха О через толщу воспоминаний. Кроме холода и разноцветных листьев, присутствие осени можно понять только по настроению светловолосого юноши. Он стал человеком, который носит в глубине своей души ноябрь даже тогда, когда яркое солнце играет с его кожей, опаляя ее своим теплом. Но не стоит об этом, не стоит бередить старые раны, что совсем недавно покрылись легкой пеленой, созданной из отвращения, отрешенности и решимости покончить со всем.       Докурив сигарету, Сехун бросает ее на землю, наступает на окурок и с большой ненавистью размазывает его по крыше, будто эта маленькая бумажная трубочка — источник всех его несчастий. Будто из-за нее он сейчас разрушит себя и всю свою жизнь до основания. Будто бумажка…убила в нем счастье. Смешно. Бросив свою сумку, из которой тут же выпало несколько тетрадей и истрепанный кожаный блокнот, О подходит к самому краю, перелезает через перила и подставляет свое лицо холодному ветру, который притягивает к себе, желая обнять и поглотить.       Ноги начинают предательски дрожать, а ветер становится еще сильнее, будто не может дождаться, когда очередная кукла, лишившаяся чувств и эмоций, станет новой игрушкой, судьбу которой он решит. Под ногами маленький камешек падает вниз, и через секунду звук удара о землю доносится до слуха Сехуна. «Вот бы и мне так упасть», — проносится в его голове. О опускает взгляд и видит пустую улицу. Удача. Никто не помешает, не посмотрит понимающим взглядом «вас таких много, я знаю, делай, что хочешь». Это существенно упрощает задачу.       Да, все верно. Еще мгновение и Сехун покончит с этим раз и навсегда. Желание, возникшее около двух недель назад, сейчас исполнится, станет реальным. Сехун уже отрывает ногу от края и настраивается перед шагом в пустоту, но… Видимо, судьба решила напоследок поглумиться над парнем, и черный целлофановый пакет прилетел тому прямо в лицо. О испугался, потому что осознал, что чуть не рухнул вниз. Убрав от лица пакет, он бросает его в сторону, пока порывы ветра подхватывают его, унося далеко-далеко. Дыхание сбилось, а в груди стало до безобразия тесно. Чертов. Целлофановый. Пакет. Все почти получилось.       Когда Сехун поднимает голову, совсем рядом раздается щелчок камеры. На крыше противоположного здания, свесив ноги вниз, сидит парень с кудрявыми каштановыми волосами, которые достают почти до самых плеч, легкой щетиной на лице и скрытыми за фотокамерой глазами. Белая рубашка висит на нем, как на палке, она болтается безбожно на ветру, будто под ней и нет вовсе ничего. И с такого расстояния видны острые ключицы, и черный пиджак с классическими брюками и… старыми потертыми вансами. Модник, ни дать, ни взять. Но кроме всего этого на его спине есть крылья. Белые, маленькие, с тоненькими лямками на груди. Парень будто сбежал с детского утренника.       Еще один щелчок камеры и сопровождающая его вспышка. Незнакомца, кажется, вообще не колышит, что какой-то подросток сейчас закончит жизнь самоубийством у него на глазах, он спокойно продолжает щелкать камерой, улыбаясь самому себе. Сехун ловит на себе взгляд темных глаз, и внутри у него загорается злость, перекрывающая все другие эмоции. Собрав все силы в кулак и посильнее вцепившись тонкими пальцами в перила, О кричит во всю мощь своих легких: — На что уставился? Какого черта ты фотографируешь? Убери свою поганую камеру!       Парень кладет фотоаппарат рядом и улыбается. Легко и беззаботно. Заходящее солнце придает его коже золотисто-коричневый оттенок и яркий блеск. Он треплет свои волосы и все так же с улыбкой кричит в ответ: — Какие мы бодрые, — вновь подносит камеру к лицу, опять закрывая свои глаза, но оставляя улыбку открытой, что даже раздражает. — Честно говоря, заснять такое достаточно сложно. Не обращай на меня внимания. Да и к тому же, разве тебя это должно волновать? Ты же собрался прыгать. Разве нет? Давай, я с удовольствие постараюсь поймать этот неповторимый кадр полета.       Щелчок и хер его уже знает какой по счету снимок Сехуна. Видимо, на несколько секунд свой уход придется отложить. О начинает злиться все сильнее и сильнее, перелазит обратно через перила и бежит вниз по лестнице. Сейчас он отнимет у этого ненормального камеру и вернется к начатому делу.       Быстро преодолевая расстояние, парень поднимается на крышу противоположного здания и со всей силы толкает ногой дверь. На этот раз, горе-самоубийца воспользовался лифтом, и на этом ему спасибо. Дверь ударяется о стену со звонким лязгом, снося при этом железное ведро, или что это за ерунда такая стоит? Не важно. Сехун хочет поскорее забрать эту чертову фотокамеру и уйти, но его останавливает осознание того, что вместо одного человека на крыше стоят двое. Один с белыми крыльями и камерой, прилепленной к лицу, другой же с черными как смоль волосами, одетый в легкое серое пальто. Они о чем-то говорят между собой, но именно сейчас О настолько плевать на всякие нормы приличия, что не колеблясь он подходит к этому странному типу и почти что не рычит ему в лицо. — Это ты фотографировал меня? Немедленно сотри эти снимки.       Ничуть не смутившись, парень с каштановыми волосами убирает от лица фотокамеру и с раздражающей улыбкой на лице медленно, как Чеширский кот из сказки, говорит: — Пленочная камера, — для большей убедительности он крутит перед лицом Сехуна фотоаппаратом, показывая, что возможности стереть сделанные снимки у него нет. — Тогда отдай мне пленку! — Невозможно — на пленке есть и другие снимки, не имеющие с тобой ничего общего.       Злость и удивление смешиваются вместе, заставляя Сехуна онеметь на несколько долгих секунд. Когда чувства вновь начинают бурлить внутри, О не выдерживает и кричит: — Зачем ты тогда фотографировал меня?!       Незнакомец быстро прыгает с края крыши и подходит к Сехуну так близко, что их носы почти касаются друг друга. Кладет руку ему на плечо и сладким, как патока, голосом, растягивая все слова и устремляя взгляд черных глаз в растерянные карие Сехуна, очень тихо, чтобы его мог слышать только светловолосый юноша, произносит: — Оу, ты так сильно был озабочен этим прыжком? Ну, тогда прости меня. — Взгляд парня резко темнеет, в черном омуте блестят белые огни, а голос становится до ужаса жестким, будто наждачка. — Ты правда так сильно хочешь умереть? Что же ты тогда так боишься, если уже давно решил покончить со всем, а?       Сехун боится. Правда боится человека, стоящего перед ним. Все внутри сжимается от одного взгляда на этого сумасшедшего. Все кружится и смешивается, когда парень, о котором все забыли, тот, что стоял здесь же на крыше, когда сюда ворвался Сехун, отталкивает его, отгораживая собой. — Шеф, прекращайте эту нелепую игру и сдайтесь по-хорошему. Вы не сможете долго убегать, а чистосердечное признание может сыграть вам на руку.       После этих слов рука черноглазого перемещается на ворот рубашки парня в пальто, сжимая его с такой силой, что кажется, будто он может порвать его за несколько секунд. Голос холодит вены, а надменность и отвращение ощущаются слишком четко. — Ты ждешь, что я возьму всю вину на себя? А не хватит ли этим ублюдкам того, что они использовали меня, как только хотели? Что еще им надо?       Бросив последний взгляд без эмоций на Сехуна, он разворачивается и направляется к выходу, напоследок произнося: — С тобой у меня нет больше дел. Оставь меня и не ищи больше. — Но мы не единственные, кто ищет.       Сехун переводит непонимающий взгляд с одного на другого. Смена настроения этих ребят не поддается никакой логике. Только что этот парень, с черными волосами, красивыми глазами, цвета меда на солнце, и хорошо сложенным телом, улыбался мило и беззаботно. Но так быстро сменил легкость черт лица, на явную хищность и злость. Он прожигает своими глазами спину «недофотографа».       Вдруг до слуха О доносятся быстрые шаги на лестнице и громкие голоса. На площадку забегают три человека в серых брючных костюмах, с идеально отглаженными белыми рубашками и черными, аккуратно повязанными галстуками, протягивая документы, гласящие, что они представители правосудия. Самый старший из них, завидев парня с крыльями, говорит: — Что ж ты так? Надо было прийти и все рассказать нам. Зачем же ты убегаешь? — он осматривает стоящего перед ним с ног до головы и, усмехаясь, добавляет: — Что за крылышки, малец? — В магазине тортик покупал, в подарок дали, — совершенно спокойно отвечает кудрявый. — Мило, — мужчина смеется, потирая лоб платком, который достал из нагрудного кармана пиджака, и продолжает: — Пока это лишь подозрение в убийстве. Но раз тебе есть, что нам рассказать, давай пройдем в участок и побеседуем, как старые друзья. Ты расскажешь нам, кто настоящий преступник, раз ты так уверен, что тебя подставили.       Непонимание со стороны Сехуна увеличивается. Что происходит? Кто этот человек? Кто его знакомый? Какой подозреваемый? Какое убийство?       О не успевает и слова сказать, как его руку крепко обхватывают, потянув на себя и заключив в мертвую хватку. Парень с каштановыми волосами подносит к его шее нож, впиваясь острием в нежную кожу. Ощущения слишком сильные, холод металла пробирает до костей. О чувствует, как на острие ножа нажимают еще сильнее. Лезвие находится в опасной близости к сонной артерии. Одно неловкое движение и Сехун — труп. — А ну отошли! — кричит парень, посильнее зажимая рот Сехуна, чтобы тот замолк, — Таким никчемным полицейским, как вы, только бы и закрыть это проклятое дело. И совсем не важно, кто настоящий преступник. Я не так прост, как вы думаете. — Ус-успокойся, малец. Давай поговорим, — заикаясь, говорит один. — Это вообще кто? Как он тут оказался? — подхватывает второй. — Черт… как-то все хреново становится, — попятившись назад, почти шепчет третий.

***

      О Сехун, восемнадцати лет от роду, в день, когда он решил свести счеты с жизнью, был взят в заложники сумасшедшим человеком, носящим игрушечные крылышки и с жутким взглядом, пробирающим до самых костей, а еще подозреваемым в убийстве.