Избушка на опушке

— Ну что? Как самочувствие? Ненавистный голос вновь ласково повторяет эти слова, и юноша, держащий в руках шприц, расплылся в улыбке. На его бледных щеках выступили поганые ямочки, от которых хотелось заставить этого человека вечно страдать. Девушка, только что с огромными усилиями открывшая глаза, с презрением взглянула на профессора, пристально наблюдающего за ней. Она нахмурилась и зашипела на него, сдерживая слезы боли и обиды. Хорикейн лишь посмеялся над ней и отвернулся к своему железному столику с разнообразными медицинскими инструментами, которые Самачар знала наизусть. Этим он вводил ей препараты, этим залазил в рот, этим стучал по клыкам и зубам, заставляя злиться еще сильнее. С каждым днем девушке хотелось испробовать все эти инструменты на сумасшедшем докторе, на этом ужасном неудачнике, обиженном на весь мир и на своего короля все больше. Но она не могла, потому что была прикована к серой безжизненной бетонной стене, ее руки, ноги и хвост были обездвижены. Так повторялось день за днем уже как… месяц. Тридцать отвратительных дней, полных мучений, страданий и слез, зловещего смеха Хорикейна, раздававшегося в лаборатории и коридоре эхом, и его самодовольной улыбки. «Ну что? Как самочувствие?» — за эти слова, которые он повторял раз за разом, ему хотелось заткнуть — а лучше разорвать — пасть, чтобы на ней больше никогда не выступали ямочки, выдавая профессорское удовлетворение после экспериментов. В крови у Самачар забурлила злость, и она дернулась, попытавшись освободиться из заржавевших оков. — Самачар, это бесполезно, ты же знаешь, — нежно пропел тот, поворачиваясь к ней. — Сколько раз ты пыталась вырваться, но бесполезно ведь. — Ты, тварь… — выдохнула она, продолжая бороться. — Скотина… — А еще кто я? — с нескрываемой иронией спросил Хорикейн. — Я так хочу узнать о себе побольше. — Бездушная блядь, урод, неудачник… Ненавижу тебя. Пусти! — завопила Самачар, и кандалы снова зашумели. — Все, все, Самачар, спокойно, — проговорил он, наполнив шприц очередной странной жидкостью. — А не то… — Сдохни! — провизжала она, и Хорикейн мигом воткнул ей шприц в левое плечо. Самачар вскрикнула, но тут же смолкла, почувствовав, как странным образом успокаивается. — Знаешь, сколько… Хах… Существ кричало так на меня? — хмыкнул он. — Ты не заставишь меня визгами и оскорблениями отпустить тебя, ведь ты — такой редкий экземпляр… Как мне повезло, что я поймал тебя, Самачар. Девушка хотела зарядить ему по роже массивным хвостом, правда, поняла, что уже и сил не хватает, да и сам хвост был прикован. Как и вся она. Самачар чувствовала, как странная жидкость расходится по ее телу, загадочно успокаивая. Ей было не впервой ощущать такое, и как бы эти препараты ни умиротворяли, девушка все равно их ненавидела всей душой. Она устало подняла все четыре глаза на профессора, который задумал с ней поговорить по душам. Любил он поболтать, но ей было совершенно плевать, что этот тип там скажет. А из-за слабости она совсем не могла его перебить, поэтому пришлось слушать его наигранно ласковый голос и медленно засыпать. — Знаешь, Самачар, — начал он, опуская щипцы в воду. — У меня тоже нелегкая судьба. Я так много учился, я ведь был гением. Я, чтоб ты знала, первым выдвинул теорию, что разумные драконы могут становиться людьми. Я первый пытался доказать, что инлокуры не имеют своей собственной формы. А ведь даже не каждый может заметить, чем они отличаются от животного, в которого превращаются. Смотри, — тот кивнул в сторону шкафа, где красовались банки с его другими экспериментами, — вроде бы птичка, а вроде бы у нее одно крыло. Вроде бы крыса, в вроде бы кончик хвоста раздвоенный… Он вытер щипцы ватным диском и положил на поднос. — Но люди не ценят ни меня, ни моих открытий, — печально вздохнул Хорикейн. — Поэтому я создал себе такую уютненькую лабораторию под землей. Кстати, смотри, еще один инлокур, — мужчина постучал пальцем по баночке с очень странным существом, напоминающим змею. — На тебя похож в этой форме. Самачар фыркнула. У нее не было никакого желания слушать его россказни и нытье. — Посмотрим, как эти людишки будут дорожить моими открытиями после моей смерти, — на его бледных щеках вновь выступили надоедливые ямочки. — Я изучу и твою расу, Самачар. Вы, змейки, такие закрытые. Никого к себе не впускаете, сами не выходите, а вот ты… — профессор провел рукой по ее длинным белым волосам. — Ты ведь продержалась дольше морской и речной. Самачар знала, о ком он говорит, и ее жутко раздражали его словечки типа «люди-змеи», «речные» и так далее. В его лаборатории стояло множество капсул и баночек и колб, и в двух огромных колбах покоились хеби* (так по-настоящему назывались его «люди-змеи»): одна саму (речная), без зрачков, с двумя пустыми глазами, а вторая надэ (морская), такая же пустая, безжизненная и мертвая. Увидев их, у девушки мурашки пробежались по чешуе. Ей совсем не хотелось оказаться рядом с ними. И ей вообще не хотелось, чтобы этот блядун еще кого-то так изучал. Она долго рассматривала речную подругу, и та вдруг подняла голову. Ее рука с перепонками коснулась стекла, и девушке показалось, что она попыталась сказать «помоги мне», но тут же потеряла сознание. Или свою жизнь. — Все они померли через недели две, — покачал головой Хорикейн. — А вот ты держишься уже месяц. Горжусь тобой. Это доказывает, что степные намного выносливей. И это я уже записал в отчет. — Урод… — Ты что-то сказала, Самачар? — Убью… — Да, Самачар, твои клыки острые, могут прокусить даже меня, — он потискал ее за щеки. — Зато ты целительная, правда, Маарак Самачар? Извини, не знаю твоей фамилии. — Не смей произносить мое имя… — Ладно, как скажешь, — он пожал плечами. — Не забудь, что сегодня мне нужно будет еще взять у тебя кровь. — Не смей… Крик злости и гнева хотел сорваться с ее змеиного языка, но она закрыла глаза и поняла что впала в глубокий сон. — Спи, спи, — произнес Хорикейн. — Надеюсь, ты заснула не навсегда. Послышался стук каблуков профессора и грохот железной двери.

***

Открыв глаза через несколько часов, Самачар поняла, что ей хочется умереть: тело изнывало от боли, голова раскалывалась, и температура резко поднялась. Хочется, чтобы все поскорее закончилось, но это продолжалось, продолжалось и продолжалось. Она больше не могла терпеть эти боли, мучения и его надменные взгляды. Тхакур хотела отомстить ему за убитых надэ и саму, за убитых инлокуров, за убитых людей и за то, что он забрал ее от семьи. Вспомнив про своих родителей и братьев с сестрами, из всех ее четырех глаз покатились слезы, и она не могла их даже утереть. Самачар всхлипнула и жалобно шмыгнула носом. В сердце в очередной раз вспыхнула обида. Она жутко скучала по семье и помнила каждого родственника, его обиды, проблемы и привычки. И Митаса она помнила. — Митас… — прошептала девушка. — Прости меня… — Ты достала меня! — И ты меня! Вали отсюда, придурок! — И свалю, Самачар! Спокойно не могла сказать, дура?! Слезы капали на кафель, и Самачар их ненавидела. Ненавидела так же сильно, как и Хорикейна. Она сжала руки в кулаки и закричала. Даже, скорее, завыла. Громко и истошно. — УБЬЮ-У-У-У! НЕНАВИЖУ-У! Девушка загрохотала оковами, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Все равно ее навряд ли кто-либо услышит. — Убью… Ненавижу…

***

За столом собралось все семейство Тхакур. Обедать семья собралась сырой рыбой, пойманной отцом. Особых гурманов в их семье не было, потому что хеби и так были всеядны. Ели они и выпечку, и мясо, и траву. Иногда могли наловить лягушек, поджарить их и съесть. Самачар всегда сидела рядом с Митасом, одним из своих младших братьев. Они вздорили и ссорились между собой чуточку больше, чем с остальными. У обоих были взрывные характеры, из-за чего те постоянно грызлись и были недовольными, обиженными друг на друга. Все к этому давно привыкли, а потому разнимать их кидалась или мать, или старший брат, которого тоже все достало. Он просто брал Самачар и Митаса за шкирки и выкидывал в чулан, запирая их на несколько часов. Оба они сначала ворочали носы, жались к стенам, чтобы согреться (в чулане всегда было холоднее, чем в обычных комнатах), но позже, где-то через час, Митас выдавливал из себя скромное «извини». Он даже взгляд своих четырех глаз на нее не поднимал, настолько стеснялся и смущался. Самачар прощала его с улыбкой на лице, потому что знала, как брат ненавидит извиняться. И проигрывать тоже. — Да ладно, — фыркнет Самачар, двигаясь к нему. — Мы оба виноваты. — Как всегда, — вздохнет он. — Но ты виновата больше — нечего меня заводить. Девушка больно ударит его по плечу и хмыкнет. — Идиот. Но на этот раз все произошло совсем не так. За несколько часов до обеда Самачар захотела заскочить в комнату Митаса, которую он делил с еще одним младшим братом. Чаще всего она, конечно, навещала Митаса, а не его. И сегодня — не исключение. Девушка пребывала в прекрасном расположении духа, поэтому решила пообщаться с братом, чтобы с кем-то поделиться хорошим настроением. Тхакур постучалась два раза — это была ее фишка, так как другие стучали по три, — и открыла дверь, ведущую в не очень большую комнату с двумя кроватями и двумя столами и комодом, куда братья обычно складывали одежду и прятали что-то не совсем приличное. За одним из деревянных столов, как и ожидалось, сидел Митас и внимательно читал какие-то бумажки. Заметив улыбающуюся в дверях сестру, он, растерявшись, мигом отложил эти записки, накрыв разорванным конвертом. Самачар хихикнула и подползла к Митасу, с интересом посмотрев сначала на него, а потом — на письма. — От кого они? — не скрывая искреннего любопытства, спросила Самачар. — От подружки? — Какая подружка! — огрызнулся он. — Неважно от кого. Не твое дело. Девушка цокнула и сложила руки на груди. Она, конечно, и могла бы от него отстать, но этот интерес, эта жажда знать, кто же пишет Митасу, пересиливала ее терпение. Причем намного. — Ну Митас, я твоя сестра, и мне правда хочется знать, кому ты приглянулся, — она растянула губы в милой улыбке, засверкав белыми клыками. — Это ж здорово, ведь я думала, что такой дурень никому не будет нужен. К тому же я, возможно, знаю этого тайного поклонника. — Он не тайный, — нахмурился Митас и сжал ладони в кулаки, да настолько сильно, что даже костяшки пальцев побелели. — И мне плевать, что ты моя сестра. Я не обязан говорить тебе все. Улыбка тут же исчезла с изменившегося лица Самачар. Она впилась когтями в свою руку, и ее массивный хвост дернулся. Ее сердце, казалось, на секунду остановилось, услышав эти слова. Нет, родственники ежедневно говорят ей вещи и похуже, и она совсем не обижается, но почему-то именно эти слова проткнули сердце, словно кинжал. «Мне плевать, что ты моя сестра». Самачар опустила руки и посмотрела на Митаса испепеляющим взглядом. Она не могла отрицать, что именно Митас был ее любимчиком как раз из-за того, что они постоянно ссорились, мирились, дрались и делились секретами, тайком сбегали из дома и никогда друг на друга не стучали, как это сделал бы, например, старший. Но она совсем не понимала, почему он сказал ей такое. Обычные слова, которые мог бы произнести кто угодно, но не задеть ее. Пусть это скажет любой другой из семьи Тхакур — Самачар даже бровью не поведет: лишь улыбнется и съязвит в ответ. Но из уст Митаса это звучало, как «мне плевать на тебя» или как «мне плевать, что у меня есть сестра, которая со мной разделяла все обиды, горечь и счастье. Я, зная ее ужасный характер, просто хочу спровоцировать конфликт, обидеть и победно хмыкнуть. И да, мне плевать на тебя». — Тебе плевать на свою сестру, да? — она поджала губы. — Мне не плевать на тебя, просто я не хочу говорить, кто это, — начал оправдываться Митас. — Правда, Самачар, черт возьми, отвянь от меня. Ты постоянно докапываешься до меня, постоянно все хочешь обо мне знать, но даже у меня есть секреты. — А у меня нет, — фыркнула Самачар. — Почему? Да потому что ты единственный, кому я могу что-то рассказать! — Твою мать, Самачар, ты снова ищешь повода для ссоры?! Фраза словно уколола ее иголкой, и девушка поняла, что на самом деле так и есть. — Это в тебе меня всегда и раздражало, — проскрежетал сквозь зубы Митас. — Я тоже не подарок, но такого никогда не делал. И ты постоянно суешь свой хвост не в свои дела. Тебя не должно волновать то, что мне кто-то пишет, понятно? — Пошел ты, — прошипела девушка. — Сам ты масла в огонь подливаешь. — Виноват всегда не я, а ты. Самачар кинула на него обиженный взгляд и шумно захлопнула дверь. Вот тебе и хорошее настроение. Было, естественно, обидно. Эта обида сжирала девушку изнутри вместе с какой-то виной. Но она не могла позволить себе извиниться первой, поэтому зашагала в сторону своей комнаты, где жила с двумя сестрами. Она улеглась на кровать и отвернулась к стене. Путь этот Митас переборет себя и попросит прощения, как происходит всегда. В голове всплывали воспоминания, пережитые с Митасом. Однажды, когда они оба были маленькими и хвосты еле доставали до земли, Самачар больно-больно его укусила, и мальчик долго рыдал, пока мама не успокоила его и не поставила девочку в угол. Может, она и была Маарок, а не Джехар, но укусы все равно были больными. Конечно, Самачар всегда славилась своей остротой клыков и когтей, которыми регулярно всех от большой любви царапала. И вообще, у Маарок, тех самым змей, которые могут лечить, все это острее, чем у Джехаров, так как у них есть яд, который они вводят при укусе или атаке. Иногда Самачар хотелось быть Джехар, укусить саму себя и умереть. Не выносимо было видеть, как все вокруг ссорятся, как мать рыдает после смерти младшей дочки, как Митас говорит, что ему плевать на нее, как мир начинается рушиться… Ей было всего лишь двадцать один, но это не изменяло того факта, что ей надоело наблюдать и участвовать во всем этом сыр-боре. Казалось, наступило время, когда ей стоило покинуть родимый дом и начать жить отдельно, выйти замуж и завести много детей, чтобы они так же, как и она, в определенный момент ушли из дома, оставив ее одну. От своих мыслей ее пробудил грохот двери. Самачар сразу же его узнала — Митас демонстративно хлопнул дверью, чтобы кто-то парня заметил и пожалел. Ха-ха! Девушка на это не поведется. Пусть дальше дуется — это все равно пройдет через часа два. Все его обиды ровно за столько и проходят. Самачар что-то недовольно пробурчала себе под нос и принялась рассматривать свой хвост. Она всегда этим занималась, когда ей было скучно или грустно. Через некоторое время на нее запрыгнул кто-то тяжелый. Это оказалась ее сестра, вечно дергающая ее за белые длинные волосы. Самачар скинула ее с себя и сдвинула брови к переносице. — Чего такое? — лениво поинтересовалась она. — Свали с меня. — Обедать! Обедать! — прокричала девочка. — Мы идем обедать! — Хорошо, хорошо, как скажешь, только прекрати визжать, — закатила глаза Самачар, покинув вместе с ней комнату. Она взглянула на дверь, ведущую в комнату Митаса, и спустилась вниз. За столом уже собрались все из Тхакур. Самачар заняла свое место рядом со старшим братом и покосилась на место Митаса. Его еще не было, и это совсем неудивительно, потому что этот парень всегда опаздывал на завтрак, обед и ужин. Мать, привыкнув к этому, как и остальные, положила еды всем, даже Митасу. У девушки заурчало в желудке, и она принялась за еду сразу после того, как все пожелали друг другу приятного аппетита. Все было хорошо, ужин Самачар очень понравился, но Митас не пришел даже когда девушка уже доедала свою порцию. Это ее взволновало, и она, занервничав, спросила у младшего: — А где Митас? Тот проглотил еду и с удивлением посмотрел на сестру. — Не знаю. В комнате его не было. Девушка постучала костяшками пальцев по столу и, поблагодарив мать за еду, поспешила в его комнату. Отворив дверь, она не увидела ничего необычного: кровати обоих мальчишек были не заправлены, занавески одернуты, на столе Митаса не лежали письма… Письма. Их не было. Он ими дорожил, трясся над ними, и Самачар это знала. Она много раз видела его в обнимку с этими записками и конвертами и не догадывалась, кто же ему писал. Тхакур заметила на его столе бумажку, подкралась к ней и взяла в руки. «Когда-нибудь мы все уходим из дома, вот и я ушел. Я влюбился и не хочу расставаться с этой любовью. Ушел я к королю Ситааре. Не ищите меня и не расспрашивайте ни о чем. Мое решение было обдуманным, и принял я его сам. Ушел я совсем не из-за наших с вами ссор, а по своему желанию. Всем спасибо за все. Самачар, я тоже тебя люблю. Не злись на меня. Ваш Митас Маарак Тхакур» Самачар сжала это письмо в руках и жутко разозлилась. Теперь она была не обижена, она была возмущена. Что тут думать: Ситаара его похитил, заставив написать это и сделать вид, что Митас ушел погулять! Конечно! Ни капли сомнения в ней не осталось, и девушка выбежала из комнаты на кухню, уверенно положив записку на стол. — Самачар, ты куда? — испугалась мать, всплеснув руками. — Искать дерьмового Митаса! — огрызнулась она, выскочив из дома. Самачар носилась вокруг дома около часа, ветки деревьев и кустов царапали ее руки, хвост и ноги. Она заглядывала под каждый куст в надеждах найти брата. Девушка даже осмотрела всю свою деревню и, не найдя Митаса, собралась перемещаться в город. И ей было плевать, что брат (точнее, Ситаара) сказал его не искать. Пришлось бы идти пешком, так как никто в такое время на каком-либо транспорте не ездил. Она надеялась дойти до города в течении трех часов, и было очень удобно, что Тхакур только что пообедала и в карманах у нее оказались некоторые деньги. Черен некоторое время начало темнеть. Вокруг лишь фонари горели, и ни одного хеби не проползало мимо: ни саму, ни надэ, даже ни одна майда не проскочила мимо перед ее глазами. Становилось страшновато. Да, может, Самачар и могла дать отпор, но на нее мог напасть Джехар или кто-нибудь похуже. «Так, Самачар, спокойно. Ты найдешь Митаса, и все будет хорошо». Она отошла от деревни на несколько километров. Дорогу до сих пор освещали одни редкие фонари. Самачар засомневалась в своем решении. Если он у своей любви, значит, у него все хорошо, и сейчас Митас находится в безопасности. Нет, этого тупоголового нужно было найти и привести домой как можно скорее. Мать же с ума сойдет, если потеряет второго ребенка. Самачар собралась духом и двинулась в город. По дороге она купила себе хлеб в еще не закрывшейся кондитерской и спрятала его в карман. Холодало. Ноги и хвост замерзли, но пришлось идти дальше. Вот уже появляются указатели с названием столицы — осталась всего лишь парочка километров. Добралась она до ближайшей гостиницы поздно ночью, когда на улицах уже не было абсолютно никого, а на небе распластались звезды. Тхакур хватало денег на одну ночь, поэтому Самачар взяла себе скромный номер, чтобы просто переночевать и пожевать хлеб, что и сделала. Ночью девушка ворочалась и долго не могла уснуть, ругая про себя Митаса за то, что он такой урод и раздолбай. Ну ничего, мальчик, скоро ты вернешься домой и получишь по щам. Вместе со своим королем. Ему Самачар сама надает. Нечего из чужих семей детей похищать. Утром девушка поспешила покинуть гостиницу и направиться к замку, до которого пришлось еще идти пешком около двух часов. Ее ноги ныли от усталости, но она не сдавалась. Откусив от хлеба кусочек, она осмотрела придворные окрестности, взглянула на стражу с каменными лицами и решилась подойти к серьезным мужчинам, хотя понимала, насколько это будет глупо. — Здравствуйте, — начала разговор Самачар. — Пропустите меня. А может, все получится так легко? — Дамочка, вы кто? — хмыкнул один из двух стражников. — Я к королю, — заявила Тхакур, уверенно взглянув на собеседника. — Надо мне. Оба мужчин рассмеялись и тут же прекратили, направив свое оружие на девушку. — Проваливай. Девушка отошла от этих двоих и взглянула на главную башню замка — высокая, красивая, и именно там, наверное, заточен Митас. «Черт, как же мне его освободить?» — думала она. пока наворачивала круги вокруг замка. И тут ей в глаза кинулось объявление, что сегодня же приедет состав, который будет выступать на улице. Самачар знала, что обычно такие составы делятся на две группы: одна для народа, другая — для короля. Она загорелась своею идеей и, взглянув на тех мужиков-стражников, уселась на скамейку ждать. Ждать шанса освободить брата. Она уснула, сидя на скамейке, и дикие вопли заставили ее вскочить с места. Самачар обнаружила, что этот цирк уже приехал. Она тут же начала придумывать план, как ей влиться в него. Просто так не возьмут, конечно. Да и Тхакур хватило бы просто одежды — только и всего. Та долго наблюдала за палаткой, где готовились актеры, и увидела, как из нее вышла молодая девушка. Самачар последовала за ней. Ну уж извините: все или ничего, так часто говорил ее отец. Девушка собиралась зайти в булочную, как кто-то, успевший спрятаться в переулке, затащил ее к себе. Самачар закрыла ей рукой рот и навела на нее свой устрашающий взгляд четырех глаз. — Мне нужна твоя одежда, в которой ты будешь выступать, — кратко заявила Тхакур. — Ч… Что? Кто ты такая? — испугалась танцовщица, прижавшись к стене. — Я ничего тебе не отд… — Я Джехар, — соврала она, хотя ее острые клыки говорили обратное. Девчушка еще сильней перепугалась и уже хотела звать на помощь. По ее виду было видно, что она Маарак. Самачар прижала ее к стене и продолжила: — Если ты мне так ничего и не дашь, я укушу тебя, и никто тебя не вылечит. Жертва начала плакать и закивала головой. — Я все сделаю, только… Только не убивай меня… — Неси все сюда, — приказала Самачар. — И побыстрей. Когда к королю идете? — Ч… Через два часа. — Отлично. Тащи, я сказала. Девчушка прибежала через десять минут, вся перепуганная и с заплаканными глазами. Наверное, она догадывалась, что Тхакур хотела проникнуть к королю для чего-то плохого, но все равно отдала ей свою одежду. Какими же хеби бывают слабыми… — Иди. Живи, разрешаю, — фыркнула она, и танцовщица сбежала. Ей, к слову, удалось проникнуть к королю. Самачар отлично влилась в их коллектив, и никто даже и не заметил, что она чужая. Они всей дружной толпой пробрались к правителю. Сердце Тхакур сжалось, когда она действительно увидела его отвратительное лицо и Митаса, сидящего рядом. Брат не смог не заметить сестру, а потому напрягся и вопросительно взглянул на нее. «Вот мы и встретились», — прошлепала губами она и расплылась в загадочной улыбке, что Тхакуру-младшему не совсем понравилось. Ситаара покосился на Митаса и похлопал его по плечу. Бедный мальчик, его этот тип ведь держит в плену, оттого он такой пугливый… Танцевать у Самачар получалось не очень, и ее раздражали эти шумные штуки, висящие у нее на юбке и топе. Браслеты звенели и неудобно перекатывались по руке, хотя были золотыми, красивыми. На нее искоса смотрели ее «коллеги» и возмущались, но Тхакур делала вид, что так и надо. Но танцевать она и правда не умела. Когда все закончилось и коллектив собрался уходить, Самачар осталась стоять. Все посмотрели на нее, и охрана короля пялилась на нее, но ей было на них все равно. — Митас, пошли домой, — сказала она. — Сейчас разберемся с этим уродом. — Самачар, ты спятила? — спросил Митас, но она уже накинулась на короля, схватив его за одежду. — Ты нахера моего брата спер, ублюдок?! Ненавижу тебя! Это мой брат, а не тво… — Вообще-то… — Самачар, я сам к нему ушел, — произнес парень, когда девушку уже схватила охрана и оторвала от Ситаары. — И не смей больше вот так вот врываться и позорить меня. И Ситаару. Спасибо, конечно, что волновалась, но сейчас ты все портишь. — Митас… — У… Уведите ее, — попросил король, и крепкие руки стражи уволокли ее к выходу. — Митас… Говнюк! — прокричала она, укусив одного из мужчин, тащащих ее на улицу. Опустошенная и очень печальная, Самачар решила идти домой без Митаса. Она переоделась в свою старую одежду, которую спрятала под куст, а эту, в которой танцевала, подкинула составу и быстро смылась. Девушка старалась не плакать, но обида сжирала ее изнутри. Этот Митас, этот Ситаара… Оба ужасны. Теперь уж Тхакур не будет прощать своего брата ни за что. Он извинится перед ней первым, и это будет правильным. К вечеру Самачар уже поплелась домой. Ее любезно согласилась довезти на тележке одна женщина, и девушка сошла на знакомых ей местах. Было темно, как в прошлый вечер, но Тхакур это совсем не пугало. Она шла по дороге, все так же освещаемой лишь фонарями, и никого рядом с ней не было. Но тут позади хрустнула ветка. Самачар обернулась — никого. Она осторожно, слегка прибавляя ход, пошла дальше, но ее тут же схватила грубая рука, которую та попыталась укусить, чтобы освободиться. Ничего не вышло, как всегда. Девушка задергалась, и ей что-то воткнули в шею, введя непонятную жидкость. Тхакур упала на руки похитителя и смогла в темноте рассмотреть только одно: безумный взгляд и ямочки на щеках.

***

Хорикейн вышагивает по длинному безжизненному коридору, в котором раздается стук его каблуков. Он спрятал руки в карманы, где обычно хранил свои ключи. Сегодня у него с утра отличное настроение, а потому исследования обещали быть продолжительными и не очень приятными для Самачар. Щепетильными, можно так сказать. Хорикейн улыбнулся, предвкушая веселье. Ох, никогда ему не попадался столь живучий экземпляр. Даже дракон умер через двадцать пять дней. А вот она, эта степная змея… Остырые клыки, цепкие когти, мощные ноги, массивный хвост. На коже на предплечьях, ногах и хвосте вырисованы желтые полоски — подарки природы. Склера глаз черная, зрачки голубые. Волосы мягкие, белые. Достигают основания хвоста. Живучесть и выносливость намного лучше, чем у морских и речных — сразу видно, что привыкли бедняжки выживать на суше. Органы такие же, как у обычных людей. Кровь красная. Поранить довольно легко, но Джехары (ядовитые) могут за это ввести свой яд. Маараки (целительные) в этом деле бесполезны, но могут откусить руку. — Как же я рад, — сказал сам себе профессор, убирая черные волосы с лица. — Рад, так рад. Люди меня признают, признают мои достижения. Они будут благодарить меня вечность. И пусть Аделард подавится, я все о нем давно знаю, аха-ха… Змейки, змейки, я люблю змей. Особенно степных. Знаете почему? Они такие живучие, представляете? Почти достигнув своей цели, Хорикейн не мог не вспомнить не начало. Он дописывал отчет о степных, но начало, то время, когда ты еще стоял на коленях, стоит помнить всегда. Парня никто не понимал, на него странно косились в библиотеке и школе, когда он что-то бурчал себе под нос, правда, юноша все равно всегда знал, что он намного умнее всех. Он на вершине пьедестала. И он достигнет всего, что хочет. За его плечами — множество диссертаций, теорий и доказательств, которые оказались никому не нужными. Но они нужны были Хорикейну и его карьере. Юноша понимал, что рано или поздно до глупых людей все дойдет. Наука всегда вознаграждает первооткрывателей. И Хорикейна наградит. Даже если после смерти. Сколько раз он засыпал и представлял, как в книгах пишут про него, вставляют и цитируют его фразы и отрывки из отчетов. Да и, наверное, когда-нибудь его книги найдут, и копии разойдутся тысячными тиражами по всему королевству Аделарда, даже за его пределы. О нем узнает весь мир. И, отталкиваясь от знаний Хорикейна, родятся новые гении. Но никто из них не будет, как он. Все они — всего лишь его последователи, и никто не станет таким же великим гением. Он дошел до железной двери в конце коридора и вставил ключ, повернул его. Хорикейн прошел в давно знакомую комнату, где на цепи дремала Самачар. Услышав шум, она очнулась и снова начала дергаться и кричать, но профессор никак на это не реагировал. Юноша подошел к ней и присел на корточки. Он совсем не ощущал страха, будто он — дрессировщик, который смотрит на свое обездвиженное животное. — Доброе утро, — пропел он. — Как спалось? — Сдохни, мудила. — И я рад тебя видеть. Итак, — продолжил ученый, вставая с колен, — сегодня мы с тобой должны сделать одну операцию и проверить мои приборы, которые помогут мне выявить, способны ли змеи выдержать это… Тебе рассказать про это сейчас или хочешь сюрприза? Самачар упорно молчала, не желая даже смотреть на него. — Ладно, сама увидишь, — профессор приподнял уголки губ и натянул на руки белые перчатки. — Прямо сейчас. Он ввел ей препарат, который вновь сделал из нее какой-то мешок, безжизненно шатающийся из стороны в сторону, и положил на хирургический стол, приковав к нему. Самачар в глаза неприятно засветила, ослепляя, банка с мутировавшими светлячками, которую юноша установил над ней, и она слабо простонала, выражая неудовольствие. Хорикейн накрыл ее белым полотном и склонился над ее телом. Скальпель, уже знакомый Тхакур, оказался в его руках, и он поднес его к ее животу. Но она совсем ничего не почувствовала. — Видишь ли, Самачар, — начал беседу Хорикейн, рот которого было просто невозможно захлопнуть, — я не досмотрел кое-какие нюансы. Так что, будь добра, лежи и не дрыгайся, иначе будет только больнее. — Убью… Юноша копался в ее животе, а она бесцельно глядела на светлячков, мечущихся в «фонаре». Девушка вспоминала Митаса и семью и все больше начинала по ним скучать. Сердце по-странному заболело, и Самачар подумала, что больше не выдержит. Сейчас ей по-настоящему хотелось исчезнуть и больше никогда не видеть рожу Хорикейна. Ни-ког-да. Но тут же Тхакур подумала, что умирать она и вовсе не хочет. Ее истинное желание — прекратить все это и убить Хорикейна или хотя бы сбежать от него. Лишь бы больше он не доебывался со своими уколами, не вводил какую-то хуйню и больше никогда ее не трогал, никогда не клал на операционный стол, роясь в органах, никогда не произносил ее имя. — Никогда… — Ты что-то сказала? — переспросил Хорикейн, не отрываясь от работы. — Я плохо расслышал, повтори, пожалуйста. — Никогда. Юноша усмхенулся. — Ты никогда не сбежишь от меня, верно, Самачар. Когда Хорикейн зашил ей дырку в животе, он не отстал от нее. Профессор в очередной раз что-то ей вколол и достал непонятный прибор. Тот положил его рядом с ее телом и взглянул на Самачар. — Что ж, держись, Самачар. Надеюсь, ты видишь меня не в последний раз. Она проводила его спокойным взглядом. Юноша поднял прибор и поднес его к груди девушки. Она вскрикнула и кричала еще очень, очень долго. Грудь разрывало, да что уж там, все тело трясло от боли. Голову будто раскалывало на две части, в ушах стоял жуткий, непонятный звон. — Держись, — приговаривал Хорикейн, улыбаясь. — Все будет хорошо. Самачар продолжала вопить, и на ее глазах появились слезы, полившиеся ручьем из четырех глаз. Сопли попадали ей в рот, и она старалась их выплевывать и продолжать захлебываться в горьких слезах. Вспышка. Голова легла обратно на стол, и боль прекратилась. — Ну что? Как самочувствие? Девушка открыла глаза и глупо посмотрела на незнакомого ей человека с довольно милыми ямочками, выступающими на щеках. Его сладкий голос понравился ей, но она тут же заподозрила, что этот юноша очень странный. Она взглянула на свои руки, которые были в оковах, как и ноги с хвостом. Девушка сильно испугалась и задергалась, пытаясь вырваться. — Ведешь себя так же, — пробубнил мужчина, записывая что-то в блокнот. — Кто вы? — спросила она. — Кто я?.. Парень в белом халате взглянул на нее и рассмеялся. — Амнезия, — сквозь смех сказал он. — Ну хоть не смерть. Профессор встал и принялся чистить непонятные инструменты. Девушка пристально наблюдала за ним и ничего не понимала. — Где я? — У меня в лаборатории, — любезно ответил ученый. — Я Хорикейн. Ты — мой эксперимент. — Эксперимент?.. Она завертела головой в поисках поддержки, которой так и не нашла. — Не волнуйся, кроме нас тут никого нет. Девушка вжала шею в плечи и посмотрела на свой голый, как и вся она, живот. На нем красовалось два шрама, которых та до жути испугалась. — Это я операцию проводил, — пояснил Хорикейн. — Тебе было не больно, ты молодец. — Это был ты?! — заорала она, резко перейдя на «ты». — Отпусти меня! — Тихо, тихо, — успокоил ее профессор. — Мы навсегда вместе, помнишь? — Я ничего отсюда не помню! И тебя не помню! И себя не помню! Прекрати смотреть на меня — отпусти! Юноша рассмеялся и погладил ее по голове, словно собачку, принесшую ему игрушку. — Нет. Он встал с корточек и покинул лабораторию. — На неделе нас ждет еще кое-что, — тот улыбнулся, и девушка в мгновение возненавидела его милые ямочки. Она заволновалась. Она совсем не понимала, что происходит, где она, кто она, есть ли у нее прошлое и будущее, есть ли любимый человек, есть ли враги, что она любит, а что — нет. Казалось, что ее голова была пустой. Без памяти. И девушка, как ни старалась, ничего так и не смогла вспомнить. Она сидела обнаженной на холодном полу долгое время, поджимая под себя хвост и пытаясь согреться. Девушка даже не понимала своих истинных чувств. Было лишь одно желание — убежать. Для этого она долго осматривала эту комнату, но того, что могло бы ей помочь, так и не разглядела. Профессора давно не было видно, и пришел он только через несколько дней (она не знала, что сейчас за время, но решила, что прошло целых три дня) в своем фирменном халате и немного сумасшедшим взглядом. Хорикейн хотел ей что-то ввести, но девушка его больно укусила. Из его руки полилась кровь, а он лишь улыбнулся. Но препарат ему все же удалось ввести, хоть и остался Хорикейн с искусанными руками. Юноша отвел ее в другую комнату, находящуюся в полной темноте, без единого лучика света. Освещением служили капсулы, напоминающие аквариумы, в которых покоились тела змей. Девушка перепугалась и начала снова кусать Хорикейна, бить его, но тот насильно вел ее в третью свободную капсулу, неприятно дергая за волосы. — Если ты еще раз меня укусишь, я усыплю тебя, — предупредил он, поместив девушку в капсулу. — Раньше ты так же себя вела, но потом, видимо, тебе показалось это бесполезным. И на этот раз случится то же самое. Она оказалась вся в воде, из которой никак нельзя было выбраться. Ей еле удалось открыть глаза, чтобы еще раз взглянуть на профессора, сидящего за столом и делающего заметки. Рядом с ним тикали часы — наверное, таймер. Девушка понимала, что долго под водой не продержится, она это чувствовала. И тут же та вспомнила про свою мечту, про свое желание. О том единственном, о чем она помнила. Вокруг снова ничего полезного не оказалось. Но даже если ничего и нет, сейчас девушка была без оков, значит, смогла бы убежать. Ага… Она ударила по стеклу, и Хорикейн даже не обратил внимания. Девушка продолжала бить, бить и бить сначала руками, а потом в бой вступили и мощные ноги с хвостом. Капсула начала трескаться, когда у нее в легких заканчивался воздух. Тут раздался последний удар. Стекло разбилось, и вода вылилась наружу, попав на пол. Хорикейн вскочил со стула, но тут же поскользнулся и упал на пол. Из его кармана вывались ключи, и девушка, подняв их, побежала куда глаза глядят, предварительно оттолкнув профессора сильной ногой в сторону. Ее мокрые волосы липли к голому телу. Хвост плелся позади нее по полу. Она чувствовала, где находится выход, чувствовала свободу. Девушка успела даже заглянуть в комнату профессора, откуда сперла его черную, валяющуюся на полу футболку. Девушка пробежала весь длиннющий коридор и увидела лестницу. Забравшись по ней наверх, она в панике вставила случайный ключ, который оказался неподходящим для этой замочной скважины. Девушка уже слышала позади себя шаги и подбирала дрожащими руками ключи. Наконец-то ей попался нужный ключ, и она пулей выпрыгнула на улицу и, заперев дверь выбросила в сторону связку ключей. Оказавшись на улице, девушка заплакала, почувствовав свежий воздух и снег, ложащийся на ее волосы. Пытаясь отдышаться, та надела футболку и побежала дальше, утирая слезы. Больше она никогда в жизни не увидит этого ужасного Хорикейна с его отвратными ямочками на щеках.