ИНХАМАНУМ. Книга Черная

      И старик скрылся в сумраке коридора, но сразу же после по его приказу ко мне в покои вошли несколько юных послушников. Юноши лет двадцати, все они были в зеркальных одеяниях, но в отличие от более старших жрецов, имели густые волосы. Молодые приверженцы культа принадлежали к высших родам Ордена Сиитшет. Их глаза сверкали, но при этом на лицах не проявлялись и тени эмоций, как будто они и не испытывали их. Священнослужители помогали мне готовиться к ритуалу.       Ритуалу, который проводили единственный раз в истории.       Я помню огромные залы под храмами, они простирались на необозримую даль, словно рождая в своем бездонном нутре еще одну вселенную с совершенно иными законами и способами бытия. Все темные с золотым и багровым, от этого рябило в глазах. Я помню золотые чаши с огнем и блики желтого на водных гладях. Легкость тканей и едкий запах благовоний, который будто впивался в кожу. Нет, он вгрызался в нее, оставляя своей след на много дней, как будто всеми силами пытаясь протянуть время торжества и дурманящего чувства заторможенности мира, оставшегося за пределами помещений.       Ритуал был предназначен не для всех. По большей части все это в первую очередь делалось лишь для тех, кто находился на самом Сакраосе, в недоступной обители песнопений жрецов. Потому громких ходов и песен, как в объятиях величественной столицы, не было, все сводилось к довольно простым и обыденным действиям. Впрочем, на все это я уже смотрел с другой стороны.       В сопровождении молчаливых, окутанных гипнотической пеленой дымки послушников я прошел на нижние этажи, где уже нетерпеливо ждали другие жрецы. Все происходило почти в абсолютной тишине, никто не пел и не играл, от этого складывалось ощущение тревожно-ликующего празднества под налетом сновидений. Это несколько напрягало и волновало, потому что не было привычно, отторгалось душой и не давало все здраво оценить. И своевольно рисовало наличие некой лжи в каждом жесте и приглушенном, растертом тонами стен звуке.       В отличие от всех других церемоний, когда ты сам лично готовишься к ним, облачаешь себя в традиционные одежды, наносишь краску на лицо и руки, этот обряд начинался именно с приготовления. Это являлось его неотъемлемой частью, намекающей на то, что и каждая, самая незначительная деталь дня может нести в себе великую основу, незаметную для непосвященных и невнимательных.       Чар провел меня по длинным и запутанным лестницам в арочную залу. Она представляла из себя симметричное объединение выступов и прямоугольных островов над водой. Все они соединялись прямыми и ровными мостами, выступающими из кристально чистой жидкости всего на пару сантиметров. Статуи и колонны были привычны, даже освещение в виде огня уже не вызывало сомнений и недоверия, а стало казаться естественным и нужным.       Больше всего меня поразило то, что в этом древнем помещении все стены были из зеркал.       Четкие, хотя и несколько помутневшие отражающие панели покрывали собой каждые отвесные границы так ровно, что не было видно ни единого зазора между ними. Также не наблюдались никакие царапины и сколы, даже не было пыли, как будто каждое зеркало установили совсем недавно, но это было не так. Мосты и пол оказались изрезаны неглубокими, узкими и тонкими выемками, так напоминающими украшения Орттуса. Все статуи были покрыты тяжелой, непроницаемой, черной материей, потому поначалу их не было видно – они виделись затейливыми и монолитными тенями.       В центре зала находилось нечто вроде подиума, к нему с трудом применялось слово «ложе».       Каменная, ловко вырезанная глыба имела форму усеченной пирамиды, крепилась на золотые подставки в виде объемных нитей, переплетенных между собой и простирающихся вглубь воды. Сверху были наброшены алые ткани в несколько слоев и причудливые перевязи в виде лент. - Что это за место, Чар?       Жрец слегка обернулся и замедлил шаг. Было видно, что он находился в состоянии искреннего счастья. Он ждал всю жизнь наступления этого странного и иллюзорного момента, но почти не надеялся на его возможность. Ранее взгляды слишком отличались от устоев Высших, а потому никто бы не позволил провести подобное в прошлом. Хотя, вряд ли бы, Сенэкс отказался от столь сахарного и приторно сладкого титула. - Скрытые залы, мой Император. Они были воздвигнуты еще в то время, когда наш великий и непобедимый Орден Сиитшет только наткнулся на эту планету, когда шла экспансия миров. С тех пор их просто содержали в порядке, следили за целостностью, но не использовали. – Он помолчал. – Впрочем, ими не пользовались никогда. - Почему? – Тихо спросил я. - Потому что бог не был воплощен. - Довольно, Чар. Мы все знаем, что есть лишь силы, разумные, превосходящие нас. Есть боги. И есть мы. Мы стоим выше других смертных, но остаемся людьми. Я всего лишь принимаю дарованный вами титул. Это выгода, но не больше. - Разумеется.       Я мгновенно остановился, чувствуя, как от моего гнева вскипает чернота. Она молниеносно и непреклонно расползлась ядом по моим венам, бросила меня в жар, а по волосам заструились легкие потоки мелких молний. Мой гнев в одну секунду вскипел дикой яростью.       Как это старое, беспомощное существо могло в присутствии других так оскорблять меня?!       Какое пустое самомнение!       Я был готов вцепиться своими острейшими ногтями в горло старика, вскрыть ему вены, вырвать кости, а после сжечь, испепелить и уничтожить, чтобы даже крупиц не осталось. - Не забывайся, жрец! Вы живы лишь потому, что вас защищает моя армия! Не смей указывать мне! Я не потерплю подобного отношения! - Прошу меня простить, Повелитель. – Чар совершенно не был напуган, хотя всеми силами пытался усмирить мою ярость. – Я вовсе не стремился Вас очернять. Мы все имеем выгоду от этого решения. - Молчи и исполняй свой ритуал. Я больше не намерен выслушивать твои пустые речи.       Я не мог объяснить своей ненависти ко всем священнослужителям культа. Это чувство всегда было со мной, оно следовало рядом с того момента, когда я только вступил в ряды сиитшетов под покровительством коварного учителя. Знакомство с традициями было вполне банальным и размеренным, но чувство гнева и раздражительности к культистам возникло мгновенно, и я никак не мог его хотя бы слегка подавить. Оно выжигало во мне неподдельное остервенение, но причины, как таковой, не было. И хуже всего было видеть такой отклик в черноте. Возможно, именно из-за моих сил я был столь нетерпелив и требователен к скрытным жрецам. - Как пожелаете, Владыка. Прошу.       Чар жестом указал на подиум, после чего пропустил меня, отойдя в сторону. Я же, негодуя, прошел в указанное место. Звонкий треск разлетелся по зале, когда в чаши с огнем подбросили хрустящие осколки, и пламя взвилось с еще больше силой. Яркий запах горечи от тлеющих трав разлился густыми клубами дыма над водой. Стало жарко, а дыхание окрасилось тяжестью и сладковатой вязкостью.       Взойдя по широким, но низким ступеням, я лег на алые ткани, при этом один из приспешников помог мне. Он расправил мои волосы, так чтобы черные пряди тянулись не по сторонам, опутывая меня, а спускались вниз, к воде.       Ранее я не обратил внимания на то, что потолок оставался почти не тронутым.       Колоссальными силами создали эту залу, но свод все равно проявился орнаментом выступающих, острых скал. Их только покрыли густым слоем черной краски и белыми брызгами, воплощая эффект, который придавал куполу сходство со звездным небом. Это выглядело красиво, и при условии проведения под таким узором каких-либо церемоний лживость рисунка оказывалась совершенно не видна. И создавало особую, мутную атмосферу причастности к чему-то высокому и ранее недоступному.       Только ровно надо мной располагалось ромбовидное зеркало. Оно было большим и идеально ровным, но из-за расстояния казалось мелким клочком отражений.       Искрами взвились огни в руках послушников, что стояли по двое на каждом из мостов, ведущих к центру. Юные жрецы были полностью обнажены, но без своих глухих одежд внушали лишь бесконтрольный, омерзительный до тошноты ужас. И я в который раз поразился причудливости и жестокости взглядов культистов.       Все они были искусственно лишены практически всех признаков пола, являлись ли они женщинами или мужчинами - можно было только догадываться по чертам лица. Глаза их смотрелись безжизненными и пустыми, но лихорадочно блестящими, а кожа болезненно-желтой, но возможно так влияло освещение от огня, призрачно играющее рыжими бликами. Жуткие шрамы покрывали их худые тела, некоторые были совершенно свежими, кровоточащими или даже гноящимися. Но все эти жрецы держались на определенном расстоянии от меня, поэтому я мог терпеть их присутствие некоторое время.       За все свои годы, проведенные в обители си’иатов, я никогда не встречал подобных созданий и никогда не слышал о том, что у культистов так принято. Конечно, они славились своими ритуалами, вечными муками по жизни, но чтобы в таком направлении – нет. Это одновременно вызывало отвращение и интерес, ибо отчего-то именно мне показали столь потаенные секреты Сакраоса, если даже сам Сенэкс об этом не упоминал и в своих тайных записях.       Чар, стоявший подле меня, уловил мой непонимающий взгляд, направленный на послушников, скованно усмехнулся уголками губ и тихо, едва слышно заговорил: - Они были всегда, но при прежней власти являлись едва ли не запретны. Это дань традициям, что цвела многие тысячи лет назад. В эпоху, когда наш орден, как и все, имел единого идола. Тогда все жрецы, достигая определенного возраста и имея наследника, то есть, продолжив свой род, совершали подобные… действия с собой. – Он помолчал несколько секунд. – Таким образом доказывалась искренняя вера и подчинение создателю. Лишь дух, ограниченный от приземленных, отвлекающих желаний, способен на истинное познание. - Какая глупость. Неужели высшему существу есть дело до подобных мелочей, как лишение смертных пола? – Я покачал головой, отчего другой жрец, что расчесывал мои волосы, слегка дернулся. – Это извращение. - О, не совсем так, мой Император. Все объясняется Ди’ираиш. - Болью? Это делается в сознании? – Я не сводил взгляда с Тчар'лоруса, а тот кивнул. - Конечно, иначе бы не было никакого смысла. Более того, пока человек или же иное существо может держать скальпель собственными руками, то делает все это сам. Позже, когда сознание расплывается и гаснет, помощники поддерживают состояние избранного, чтобы тот помнил и понимал, и уже сами завершают сей ритуал. - Но это безумие, Чар. Это… - Всего лишь боль. – Культист неловко повел плечами. – Это плата. - И ты являешься одним из них? - Конечно, Владыка. И собираюсь поддерживать это обязательство в рядах нашего общества. Разумеется, с Вашего согласия.       Я помолчал некоторое время, а затем, решив, что таиться все равно нет никакого смысла, задал самый главный вопрос, который меня тревожил. - Почему ты и твои жрецы так старательно воссоздают из меня образ того бога, которому в далеком прошлом поклонялись сиитшеты? Какая бы не была природа моей силы, я всего лишь Император. Я – человек. Как Сенэкс, Высшие, их слуги или кто-то еще, не важно. Мне не присущи черты той сущности, что была возведена в идеал нашего ордена. Тем более так много утрачено, потеряно в веках, что не осталось какого-либо приблизительно четкого и ясного для восприятия образа. Это опасная игра. - Вы в этом уверены? Даже Аньрекул не переубедил Вас? – С хитрым прищуром парировал старый культист. - Уже донесли? Я требую имя. - Имя Вам известно, Повелитель. Иначе бы он не смог избавить Вас от страшного ранения. Оно бы Вас убило, и никакие лекари бы не помогли. А всем нам пришлось вновь ждать. Очень, очень, очень долго ждать. Но ожидание грозило всеобщей гибелью. Аросы восстали. Мы смертельно рисковали. И благо, что он почувствовал правильное решение. - Лу.       Я даже огорченно выдохнул. Конечно, кто как не он мог советоваться со жрецами по поводу моей проблемы. И, разумеется, он мог поинтересоваться про такую неожиданность, как фрески с изображением… меня? - Он сделал правильный выбор, Император. - Допустим. – Прошипел я. – Тогда может быть, Вы объясните, от чего я едва не умер? - Я могу рассказать только о старых преданиях, которые Вы посчитаете выдумкой, сказкой и мифами. Это вызовет лишь смех. - Говори.       Жрецы осторожно и бережно расстегнули мою мантию, а затем сняли повязку с раны. Она еще слегка кровоточила, но не причиняла той нестерпимой и разрывающей боли, как прежде.       Я полагал, что и этот ритуал будет сведен к общим и всем привычным песням, молитвам и, конечно же, торжественной церемонии принятия нового титула. Но он породил только множество новых вопросов, которые не давали мне покоя на протяжении многих лет.       Как много значит простое неверие для всех и каждого. Всего-то – не верю, а меняется весь ход истории. Хотя, казалось бы, что такого опасного в этом простом чувстве сомнения, но нет. Оно наделено столь великой силой, что остается только молча поражаться ему.       Не верю!       Так рушились города и империи. Так опровергались великие истины. Так создавалась ложь.       Но всего лишь – не верю!       Словно болезнь это распространялось от одного к другому, как инфекция на крыльях ветра, будто искры от костра. Одним лишь словом можно вызвать этот смертельный недуг, стоит лишь дать почву сомнениям. И мир изменится, ибо реальность узреть уже никто не сможет.       Не верил и я.       Возможно, так и должно было быть, иначе бы я просто не смог понять людей и причины их поступков. Даже нет, не так. Я не смог бы испытать великое благо – чувства. А они являются основой для любого поступка каждого смертного.       Я был обязан прочувствовать радость и грусть, поражение и победу, счастье и жуткую боль. Они же и есть жизнь, они даруют краски, и не важно, что большинство из них черные. - Все мы когда-то были рождены в своем единственном, замкнутом мире. Цивилизации возникали точечно, по планетам. Мы искали себе подобных, находили или же нет, но мы никогда не оставались одни. Мы же сами создали себе вечного надсмотрщика – высшую сущность. - Какое невежество, Чар. - О, возможно. – Жрец сдержанно рассмеялся. – Но… разве можно назвать иначе, если позже мы сами отказались от такой веры. Это все было необходимо для определенного этапа развития, все же обосновывается. - Но ты, как и я, никогда не верил в силу разума. Пример, тот же Ди’ираиш. – Я усмехнулся. - Да, я верю, что мы создание великого Творца. Но разве можно не согласиться, что в наше время всеобъемлющей науки одних лишь слов мало. Кто-то из толпы все равно потребует доказательств. Отсюда и был сделан вывод, что лучше избавить наш культ от идола. И это сыграло нам на руку, мы победили в страшной войне. - И как же это связано с моим ранением. Слишком долго звучат твои оправдания, жрец. Ты заставляешь меня думать, что все действия окажутся пустышкой и бессмыслицей. Ты очерняешь всех в Ордене Сиитшет. - Я могу сказать сразу, но будет ли оно иметь такую же цену, если бы я говорил все, как полагается? – Культист позволил себе слегка нахмуриться. - Мой приказ – говори. - Как пожелаете, Император. – И он продолжил. – Бытовало мнение, что бог, творец, создатель нашего мира был убит. Убили ли его или же он погиб сам, можно лишь гадать. Но противостояние всегда было. Аросы изначально были его приверженцами, как и многие другие культы. Они брали свою силу именно от него. Но было второе божество. И только оно осталось, ему поклонялись мы. – Старик с грустью вздохнул. – Увы, в веках утеряны те предания, что могли бы нам поведать о первом дне встрече с Ним. Не стоит даже и искать, уже не найти, да и можно ли вообще отыскать то, что не было записано, ибо в ту пору еще не придумали письменность. Но нас интересует вывод – два бога. Один исконный, другой чуждый. Как можно было воевать с иным? - Алхимия? Дар? Но не думаю, что может как-то нанести вред наша техника. Это иные уровни влияния и восприятия. Иная организация. - Косвенно, да. Но главное в другом. Мир создан из одного. Мы все маленькие частички единого целого, можно сказать, что мы все одна единственная кровь. И мы ядовиты для других. Это можно перенести и на силы. Первородная, наполненная верой мощь Аросы являлась лучом света прежнего творца. Этим они и сражались.       Чар озвучил очень страшную вещь.       Он рассказал мне о том, что в спице могло быть вещество с концентрированными силами светлых. Но причина столь пагубных последствий от этой кислоты была не в огромной силе, а противостоянии двух материй. Это было очередным подтверждением моих слов и догадок.       И все же мнение жреца было ошибочным. Или же я имел другую природу своего дара. И Орттус не являлся воплощением гнева отвергнутого бога. Потому что яд ро’оасов подействовал только на те клетки, которые в наименьшей степени были затронуты чернотой. Но странным оставалось то, что мои черные лики не смогли залечить рану.       Многие, многие года после этого я терзался от неимения ответов. Я искал всюду, я перечитывал самые ранние записи сиитшетов и других культов, но ничто не смогло мне раскрыть завесу тайны. Хотя главная подсказка была дана во время ритуала.       Очень аккуратно и бережно юный жрец промокнул рану чистым полотном, а после взглянул на Тчар'лоруса. Тот кивнул. - Прошу довериться нам, Владыка.       Наверное, единственный раз я желал, чтобы подле меня были мои стражи, но, к сожалению, путь в глубины Сакраоса им был закрыт. Даже Лу с его статусом сиитшета не имел права ступать в священные залы. Потому я оставался один со множеством жрецов разных титулов.       Я развел руки в стороны так, что ладони свешивались с ложа. Приспешники тут же их окропили ледяной водой. Капли срывались с пальцев и звонко падали вниз, на тяжелые, гладкие плиты, разбивались и раскалывались на мелкие крупицы. Этот звон напоминал капель, он, как и в тисках белого мира, больно резал и жег. Почему-то от него у меня помутнело в глазах, а запах различных, переплетающихся между собой благовоний остро прокатился по горлу, вызывая приступ тошноты.       Я, кажется, дернулся тогда, инстинктивно пытаясь подняться, но ловкие руки культистов вернули меня обратно. Чар же придерживал меня за плечи, я чувствовал его грубые пальцы, они напоминая изогнутые крючки когтей хищных птиц, которые едва не прокалывали кожу.       Моему гневу не было края, но я не мог произнести ни слова. Возможно, дымы, поднимающиеся из сотен чаш, были наркотическими, но почему-то действовали они только на меня. Все вокруг плыло зыбкой, рябящей пеленой, цвета смешивались, а то и вовсе менялись, становясь мерзостной и плесневелой мешаниной оттенков, что в большей своей мере сплывались в густо- серый и черный с синим отливом.       Звуки и голоса жутко множились, они как будто двоились в пространстве, а затем сталкивались к преградами и стенами, дробясь еще сильнее.       Мне казалось, что я находился в коконе, мир замкнулся вокруг или же меня вышвырнуло из него в нечто между реальностью и сном. От этого чернота стала только сильнее, она была совсем рядом, не таилась, как прежде, а стояла подле и злостно обнажала острые клыки. Она смеялась надо мной, звонко и пронзительно, заставляя содрогаться от странного чувства узнавания своего голоса в тембре чужого, нечеловеческого, а потому устрашающего и непостижимого. Одновременно я слышал его и чувствовал, без возможности разобрать, что именно из этого было правдой.       А потом яркий свет ударил в глаза.       Удивительно, что я не услышал скрипа древнего механизма, который медленно повернул зеркала на стенах таким образом, что огненный свет восходящими пучками ярких лучей устремился в одну точку на потолке, в то самое зеркало. Там он неимоверно обогатился силой и яркостью, и только после этого низвергнулся обжигающим потоком вниз, на меня.       Это белизна, граничащая с золотым сиянием, зло и яростно жгла, резала мои глаза и кожу. Но, не смотря на это, я продолжал все видеть. Она не лишала меня зрения, а только еще сильнее увеличивала свою мощность, вырывая из самых потайных теней мелкие волосы черноты.       И чернота отозвалась с полной, как мне тогда показалось, силой.       Ранее я и не мог предположить, что во мне таится такая необъятная мощь. Да, при сражении с Сенэксом я думал, что всесилен, но это было такой мелкой и ничтожной крошкой по сравнению с тем, во что я окунулся во время ритуала…       Я стал бояться себя.       Я во всей устрашающей мере понял насколько опасны мои приступы и срывы, что может произойти из-за того, если я неожиданно и глупо сорвусь и безнадежно потеряю над собой контроль. Ибо все эти годы, воюя или же просто утопая в делах империи, я накапливал в себе гнев, я замораживал его внутри своей души, думая, что он там умирает.       О, как же немыслимо я ошибался! И едва не поплатился за это. Еще год, два, я бы не удержал. И случай с прежней столицей показался бы смешным, какой-то детской забавой…       Я был в ужасе от мощи, что текла по моим венам.       Лики бесконечной армией вились вокруг, я не видел их, только едва улавливал близкий хохот. Отчего-то они очень резво и охотно откликались на призыв, по сути, совершенно простого действия. Они ждали чего-то. - Доверьтесь.       Особые, избранные жрецы, которые не стеснялись своей наготы, скорее даже не задумывались о таком ничтожном обязательстве, как сокрытие своего тела от чужих взглядов, приблизились ко мне. Их глаза казались бездонными провалами. Пустые, обреченные. У них не было никакого страха и сомнения. И в туманном бреду я различил неровные, расплывшиеся синяки на их венах, которые говорили о неоднократных инъекциях. Не было труда в том, чтобы догадаться, что именно и зачем вводили через иглы в тела жертв.       Но то, что случилось минутой после, было намного страшнее. И даже не сам выбор жрецов, не их решения и действия были до ядовитой остроты запретны и непозволительны, а мое равнодушие к потере и смирение с такой ценой насыщения.       Обретя свою силу, я годами испытывал необъяснимую жажду.       Она рвала мое тело, уродовала душу, извлекая из самых темных глубин жадную тоску, саму ненасытность. Я думал, что желание погрузиться в хаос битвы и войны было из-за стремления достичь власти для того, чтобы изменить мир, очистить его от гнили, а после на сожженных дотла руинах воздвигнуть свою империю. И я не понимал, что каждое сражение оканчивалось чужой, дикой болью или же смертью. Только тогда я успокаивался на какое-то мизерное время.       Тихая песня, будто шепот, заструилась вокруг.       Мне чудилось, что жрецы и вовсе не произносили ни звука, а это была неуловимая взглядом, но вполне слышимая мелодия трели водных потоков. Как звонкий хрусталь, они колыхались, вызывая из бездонных разломов шум потоков и стеклянных осколков. И в этом эфемерном бреду я чувствовал тот же холод, от которого страдал в белесых лабиринтах Орттуса.       Культисты же выждали безумно долгие минуты, за которые моя рана вновь начала кровоточить. Густые капли крови скатывались по моей белой коже, оставляя темные разводы. Но этого для ритуала было мало.       И заточенным, как бритва, кинжалом Чар спорол мне вены на запястьях.       Будто чернота хлынула из порезов. Брызги рухнули на пол, а некоторые сразу же скатились по выемкам в полу и золоченым нитям в резервуары с ледяной водой. И прозрачность сменилась на насыщенно-черный цвет. Вязкими волнами она обволакивала каменные, острые края выступов. Мне даже показалось, что камень рушится под этим натиском, трескаясь и незаметно испаряясь. Кислота моей крови воочию его пожирала, оставляя лишь мелкие, легкие песчинки пепла подниматься в воздух.       Пронзительная боль прокатилась по телу, меня словно вновь ранили. Сознание начало уплывать, а яркость окружающего все больше заволакивала неприятная, но своевольная муть.       А в этот момент обезображенные жрецы подхватили приготовленные заранее ножи. Алая, горячая жидкость хлынула из глубоких ран, орошая собой все.       Послушники резали себя, кривясь и рыдая от боли, но только некоторые из них позволяли себе вскрикнуть или хотя бы зашипеть от страданий. Руки, ноги, шеи, бедра – сотни молниеносных порезов, сотни кровавых подтеков и огромное море боли.       И я задохнулся от нее. Воздух намертво застыл в горле, не желая прокатываться в легкие. Жгучим, ледяным комом он давил, усиливая всеобщее сумасшествие, которое все длилось и длилось, окрашивалось новыми узорами и располосованной кожей. Казалось, время ужаснулось, замерло, остановилось, окуная меня в бурлящую горячим ключом пучину хаоса и истерии.       Но как я мог так отчетливо чувствовать чужие муки?       Нет, я не терзался вместе с ними.       Нет, совершенно нет!       Я знал, я понимал, какой ужас они испытывают, какую цену отдают за это и насколько велико их самообладание, но страха и жалости не было.       Я наслаждался…       Блаженство и успокоение снисходило на меня все больше и больше, в зависимости от испытываемой жрецами боли.       Это было настолько великолепно, что я едва ли мог думать о том, что следовало бы остановить извращенное самоубийство. Я жаждал продолжение всего, я хотел, чтобы юные приспешники мучились еще сильнее, чтобы они сходили с ума от непередаваемых последних секунд своей жизни. Я хотел еще. Я желал, чтобы все живущие на всех планетах, спутниках, кораблях сейчас убивали себя, даруя мне терпкий и горький до ядовитости нектар необъяснимого покоя и сытости.       Боль…       И они вспарывали себя, срывали со своих тел кожу, отрывали пальцы, уродовали лица, а потом в один миг все одновременно раскроили свои шеи. Горячие струи залили темный камень у их ног. Но в последнее мгновение жизни никто из них не испытал сожаления. Больной фанатизм, что был воспитан в них с самых юных лет, не позволил им защитить свои хрупкие, почти хрустальные сосуды и души. Добровольно и желаемо они отдали себя на растерзания, собственноручно подготовив все увечья для кончины.       А искра смерти послушников, казалось, дала силу для нового действа.       Свет, тот яркий и ослепительный свет зеркал, переродился в нечто столь обжигающее и разящее, что все окружение просто исчезло. Оно слилось в белом потоке, перемежаясь звуками и смехом. Мне чудились лики, я ощущал их присутствие. Они словно голодные хищники набросились на еще теплых, едва теплящихся жизнью и памятью жертв. Жадно облизываясь и посмеиваясь, темные призраки пили чужую боль не из тел, но из душ. Лишь она их насыщала, на время, на короткий миг в бесконечном ряду часов и дней она утоляла их голод. Но ликам все равно было мало.       Я слышал их гневливый вой, который все больше и больше нарастал, а потом все резко погрузилось в черноту.       Черная вода, черный пепел и черные зеркала.       В гладких, отражающих панелях можно было различить неясные силуэты. Вытянутые, непропорциональные и очень гибкие. Черные-черные, ярче мрака, гуще ночи. Они выглядели бездонными провалами в огромной, сумрачной зале.       Я не сразу понял, что прежние огни померкли. Они почти совсем угасли, переросли ту яркость, что пылала прежде, и осыпались крошевом сажи. И только зыбкий туман или же дым слегка лениво плыл над неподвижной толщей водоема.       Все тело ныло, жуткая слабость овладела мной, но она не была похожа на привычную усталость. Мне казалось, что каждая мышца налилась чем-то острым и холодным, будто за время ритуала прошла целая вечность, потому я забыл как это на самом деле – двигаться. С трудом повернув в голову, я неясным взглядом разобрал рядом с собой ссутулившуюся фигуру Чара. Он сидел подле меня на ступенях, опираясь на длинный посох, что держал в руках. Мое движение явно вырвало его из тяжелых и сложных мыслей. - Император, Вы очнулись. - Где остальные?       На каменных плитах не было ни единой капли крови, тел также я не увидел. Страшная мысль о том, что все это безумие мне почудилось, привиделось под воздействием наркотических паров, неприятно травила душу, но, к сожалению, была самым разумным и логическим объяснением.       Я все еще не верил, не мог принять такую реальность. Это было настолько невероятно, что просто не могло оказаться действительностью, ибо проведенная церемония однозначно указывала на то, что свои силы я и в правду получил от существующего высшего создания, бога сиитшетов.       Избранный?       Какая нелепость. - Я отпустил их, чтобы они не тревожили Ваш сон, Владыка. - Сколько я спал? - Уже почти утро. - Значит целые сутки. – Я тяжело вздохнул. - Я думал, что этот сон затянется на более долгое время. – Жрец поднялся, отряхнул полы плаща рукой, а затем отложил свой посох, чтобы аккуратно и не спеша зажечь близстоящую чашу с маслом. Огонь взметнулся искрами ввысь. - По всей Империи уже объявили о переменах. Несколько мелких храмов прислали нам сообщения с весьма растерянным содержанием. Они испугались, явно не понимают всю масштабность и суть происходящего. И все же они просто испытали один из самых сильных и неподконтрольных страхов - страх изменений, но смею Вас заверить, что ничего не будет нарушено. Империя и весь мир всецело Ваш. Отныне у Аросы больше нет шанса. Победа будет в руках сиитшетов.       События развивались с бешеной, неуловимой скоростью, они буквально проскальзывали сквозь пальцы, а я бездействовал, упускал свое время. Статус, изменения в титулах, самих основах Ордена - все это было рядом, все завязывалось на мне, но я не мог как-либо самостоятельно повлиять на сворачивающиеся в змеиный ком действия.       Больше нельзя было ждать и томиться в неге покоя Сакраоса, потому я поднялся на помосте, отчего в глазах слегка задвоилось, а я пошатнулся, но все же совладал с собой. От этого жрец только поморщился, но я более не обращал на него внимания, запахивая свою мантию.       К великому удивлению я обнаружил, что рана исчезла. Она не просто затянулась и зажила, покрывшись тонким слоем нежной кожи, нет. Глубокий прокол перестал существовать, будто его и не было вовсе. Даже потемнений не осталось, только чистый белый оттенок кожи.       Не веря своим глазам, я провел пальцем по бывшему месту ранения, но мне не чудилось. А Чар понимающе улыбнулся, чуть кривя губы. - Вы здоровы, Император. - Как вы это сделали? – Сбивчиво проговорил я. – Лучшие лекари Империи не смогли справиться с моим увечьем, и в начале ритуала рана кровоточила. Я помню, я видел это сам. – Возможно, в моем голосе слишком много было злости и негодования, потому культист несколько смутился и отвел глаза в сторону. – Как? - Здесь нет никакой тайны, все ответы в ваших руках. А мы лишь провели церемонию, не больше. Мы насытили Вас. Мы строго действовали в рамках древних обычаев и устоев. - Насытили? – Я соскочил с ложа, подходя к Тчар'лорусу, он же даже не шелохнулся. – Насытили чем? Что вы со мной сделали? Ни в одной записи нет описания этого ритуала! И я уже не говорю о том, что никто из жрецов не исполнил моего приказа и не объяснил мне смысл и ход обряда. Я согласился на это, не зная, что меня ждет. И теперь, после моей милости, ты, Чар, продолжаешь отмалчиваться?! - Если некто не хочет видеть пророчества на своих дрожащих ладонях и пальцах, то как простой смертный может ему на него указать? – Старик развел руками, стараясь больше не смотреть на меня. – Мне нечего скрывать. - И все же ты молчишь. Что вы со мной сделали?! – Мой голос раскатился ломающимся эхом по залу, и где-то что-то звонко ударилось, будто вырвавшись из чьих-то дрожащих рук. – Что?! - Мы утолили жажду посланника Высшего существа. Мы сделали то, что от нас ждали. Ни больше и не меньше. Это наш долг. В этом смысл нашей жизни! Ах, какие растяпы… - При последней фразе жрец обернулся к выходу, вглядываясь в темноту, словно надеясь там различить нерадивых приспешников. – Вы же были голодны? И пища не утоляла желание насытиться? - Допустим.       Я замер около Чара, более не позволяя тому сбежать, вновь своевольно и дерзко уйдя от ответов. Глава Сакраоса от этого только еще шире расплылся в улыбке и даже поднял руки, как бы сдаваясь и шутливо прося пощады. Лишь чудо удержало меня от того, чтобы не вцепиться в глотку дерзкой мерзости в ту же секунду. - Смиренно прошу прощения, я все расскажу. Все, что знаю сам и все свои рассуждения, но, пожалуйста, отвечайте и Вы, иначе я не смогу ясно изложить все знания, которыми обладаю. Они мутные, неуловимые, как утренний туман. Я действую согласно чутью и некоему внутреннему ощущению, которое мучило меня с самых первых шагов ребенка, что впервые ступил в этот неоднозначный, темный и лживый мир. - Говори! - Да, Император. – Старик закивал головой, после чего упрямо взглянул на меня. – Вы же помните те дни, когда впервые оказались в таком обличие? У Вас остались воспоминания о том, как Вы приобрели эту великую, необъятную силу? - Разумеется, жрец. – Подтвердил я. - Конечно же, Орттус. – И имя планеты прозвучало хриплым голосом старика, но въелось в слух, словно опаляя и разрезая не плоть, но душу. – Страшный мир, но не для Вас, ибо лишь избранного могли пустить до основы. И Вы прошли, Ваша кровь вскипела, почернела, а тело и весь облик изменился. Все стало иначе, само мироощущение переродилось в нечто другое, еще небывалое и непонятное для всех остальных. Сложно даже подобрать слова к тому, как Вы все ощущаете и видите. Слов таких просто не существует. Вы стали смотреть на все, на каждую мелочь и обыденность со стороны, не понимая их, гораздо глубже искать ответы на вопросы, которые большинству никогда и не придумать?.. - Возможно. Дальше. - Я слышал, что в после коронации одно ответвление наших жрецов по своей инициативе преподнесли вам некую благодарность за Вашу силу в знак поздравления с триумфом, славой и победой. И в число этой благодарности входили некоторые сладости, которые Вы отдали своим стражам, но сами не прикоснулись к лакомству. Это не упрек, не подумайте, ни в коем случае! – Быстро поправил себя культист. – Те жрецы всего лишь не знали, что подобное преподносить не стоит, ибо Вы не можете переносить сладости во всех их видах. Даже их запах омерзителен для Вас. Так стало после обретения силы? - Забавно, что такая мелочь заняла первое место в вашем оправдании. Но это так. - Ничего неожиданного, это очень важная часть. – Тчар'лорус снова взял в руки свой потертый и тусклый от времени посох, оперся на него. - Правда, мало кто мог отнестись к ней достаточно серьезно. Я же рискую, спрашивая и утверждая это, потому что логика моя ведет цепочку из самых ранних моих же лет. В далеком и почти забытом детстве, когда я был еще совсем слабым и восторженным от вкуса жизни мальчишкой, отец мне рассказал одну историю. Можно сказать даже сказку, небылицу, которая была интересна детям моего возраста или, как раньше считали, сочинялась для сумасшедших. Эта история говорила о великом творении чужого бога, бога Аросы. Он создал многое и многое на это создание потратил, отчего стал слаб и глуп. За это и поплатился. Но не буду полностью озвучивать старую легенду, а сообщу о том, что там раскрывался секрет, почему идол ро’оасов придумал сладость. Странный вкус, он весьма сильно выделяется на общем фоне. Но нашему творцу он чужд… - Имеешь в виду, что я так отношусь к этой мелочи из-за иной своей природы? – Уточнил я, уже зная, каким будет ответ. - Да, из-за своего дара. – Чар утвердительно кивнул. – Вы избранный, Император. Вы несете волю Его, хотя возможно и не ощущаете всей меры Его влияния на Вас. Потому было столь тяжелым и мучительным ранение древним оружием светлых. Оно почти успело убить Вас, счет шел на минуты, а целители и лекари не могли никак помочь, ибо с их точки зрения сама рана не была столь ужасна, а ядов они не обнаружили. Глупые и наивные люди, они не знали, что нужно искать, ибо считали Вас человеком. Если бы не страж Лу и его понимание, а может быть, просто паранойя и страх, тогда… кто знает, чем все могло закончиться. Но боюсь, мы бы в ином развитии событий здесь не вели эту весьма зыбкую беседу. Но все свершилось так. Потому сразу после того, как Вы пришли в более стабильное и приемлемое состояние, мы прибегли к ритуалу, который был способен не только излечить Вас, но и подтвердить мои доводы. Прошу простить меня и моих учеников, - Тчар'лорус прижал ладонь к груди в области сердца. - … мы все же имели малую толику сомнения. Мы хотели подтверждения. - Это можно считать изменой, Чар. - Не спорю. Если хотите, если считаете, что так будет верно, то убейте меня. Но казните сами. Пусть я погибну от удара священной руки. А потом вспомните, что глубокой и ноющей раны больше нет, да и голод отступил. – Усмешка расползлась по лицу жреца. - Голод? – Задумчиво произнес я вслух. - О, это Вам уже известно. Ди’ираиш. Жажда возврата силы, требование боли. В общем-то, именно на этом понятии и строился весь наш обряд, высшая степень боли была проявлена, несколько послушников отдали ради Вас жизни, предварительно излив достаточно страданий. - Я видел.       Больше не слушая запутанные и даже невероятные речи Тчар'лоруса, я направился прочь из залы, косо взирая на почерневшую, изменившую свою структуру воду.       Потемневшие зеркала также привлекали мое внимания, но в них я старался не смотреть, чтобы лишний раз не встречаться взглядами с ликами, которые, как подтверждалось все яснее, были порождениями иного бога. Именно Ему тысячелетиями поклонялись исконные сиитшеты.       Но уже у самого выхода до меня донеслись поспешные слова старика. - Император! Не обращайте внимания на новое отношение к Вам, отныне Вас бояться будут все сильнее! Это неизбежно.       Я знал это и без указания культиста. И еще я понимал, что и от меня будут ждать другого.       Император…       Я и так был на вершине власти всего огромного нашего мира, но после соглашения с предоставленным статусом я еще больше приобрел для себя нечто запредельное. Я стал не просто символом могущества и правления, а воплотился живым, дышащим символом божественного и темного.       А что значит бог?       Не мощь, не личность и не жизнь, а то, что нельзя понять, то, что непостижимо и недостижимо. Неприкосновенно. Касание и взгляд – все это запретно для смертных в отношении меня. Можно без преувеличений сказать, что я отказался от жизни, я обрек себя на вечное одиночество, на бесконечную игру роли идола.       Об этом меня и предупреждал Лу, но я бы солгал, если бы решил утверждать, что тогда был против такого поворота судьбы. Наоборот, счастье и ликование текло по моим почерневшим, словно обугливавшимся венам от мысли, что более никто не сможет посягнуть на мою свободу.       Безумие?       Оно было желанно.       Первое, что я увидел после церемонии, это то, как падали ниц жрецы, что встретили меня за порогом ритуальной залы. Все без исключения, не смотря на свои титулы и заслуги, все они, юные и пожилые, все опускались передо мной на колени и тянули тощие, дрожащие руки ко мне. Некоторые даже мгновенно принялись резать себе ладони и грудь, чем в очередной раз ввели меня в ступор, но подтвердили слова Чара.       Я действительно пил боль.       Она приносила мне сладостное удовлетворение, заглушала хор криков, а после даровала блаженный покой. Мне даже показалось, что после такого жертвоприношения я смогу нормально уснуть, мне не будут сниться кошмары, не будет этого нескончаемого потока визга и гама, что чернота великодушно даст мне несколько часов для настоящего отдыха.       И снова нити судьбы сплетались в жуткую паутину общей картины.       Всего четыре года, за которые я успел вжиться в роль Императора, а после стать воплощением некого высшего существа. Не могу сказать, что я сразу свыкся с новым порядком жизни. Внешне изменилось мало что, но отношение ко мне, то, с каким блеском сияли глаза восторженных фанатиков, то, с какими речами я выходил перед своей армией, посылая ее в бой, все это отныне несло в себе отпечаток разделения.       Жрецы, сиитшеты, армия, флот, рабы и тем более отщепенцы – все стояли настолько ниже меня, что я захлебывался от собственного величия. И как же было смешно порою думать о том, что ради этой фальши и бесполезного мерцания я пожертвовал всем собой, выковал из себя некий образ, который в наибольшей степени подходил тем верованиям и представлениям, что были навечно запечатаны в древнейших свитках и летописях ордена. Я стал говорить иначе, я требовал от своих слуг другого, я жил совсем не так, как прежде. Мне и в правду казалось, что все человеческое, близкое и понятное, осталось далеко позади, в чужой, прошлой жизни. А я… я действительно оказался тем самый избранным, что принес в руках ядовитый пепел.       Даже мое имя стало иным.       Инхаманум.       Я звал себя так из-за отношения. Инхаманум – не обладающий человечностью, безжалостный и беспощадный. Я очень трепетно относился к этому звучанию, но как-то очень быстро оно переросло в совершенно новое представление. Инхаманум. Это не только я. Это весь мой мир, который я подстроил под себя, это мое мировоззрение, это мои законы, это мое мироздание, все планеты и галактики, что жили и живут лишь по моему снисходительному велению.       Инхаманум – Я.