ИНХАМАНУМ. Книга Черная

      Орттус.       Белые, мутные стеклянные долины тянулись до самого горизонта и пестрели черными провалами и легкими сероватыми тенями от храмов и обелисков. Они почти не отличались от неба, что казалось лишь на пару тонов темнее и глубже. Холод мгновенно окутал меня, заставляя содрогнуться и облизнуть пересохшие губы. Неосознанно я обхватил себя за плечи, чувствуя, как к пальцам прилипает ткань. Все мои руки были полностью покрыты еще остаточно мерцающей жидкостью, уже застывающей, превращающейся в неприятную и вызывающую раздражение пленку. Вокруг же не было никого. Не было даже ни малейшего намека и на всесильных и смиренных ликов, что легионами властвовали ранее.       Я обернулся, смотря вокруг, ища хотя бы малейшее отличие.       Обычно.       Белесость проклятого мира и ничего более. Только мой осколочный посох одиноко и обреченно находился в паре шагов от меня. Он торчал из плоти стекла, словно рос из него, но тела Йатароасши не было. Лишь еще густые и влажные капли его крови лениво и тоскливо, с великим чувством осознанности случившегося стекали по гладкому остову, нарастали на месте стыка неаккуратными, восковыми наплывами.       А мне вновь стало казаться, что это все было лишь простым и жутким сном, детским кошмаром, порожденным чьими-то глупыми сказками. Мне просто привиделось, я уловил мираж, иллюзию и вымысел. В очередной раз на безумных просторах Орттуса…       А может быть ничего не было?       Может быть, я всего лишь забылся и окунулся в грезы в тот бесчеловечный поход вместе с учениками сиитшетов? Ничего не было? Ничего… Но ладони жгло от подлинной крови божества, создавшего мир, в котором я жил, и который уже наверняка обрек на безвозвратную гибель. Она приближалась все стремительнее и быстрее, наращивая обороты и одновременно смеясь от предвкушения сладостной пищи.       Все было.       Все.       И неизменность Орттуса не означала стабильность всех других планет. Она наоборот подводила к черте, за границей которой очень хотелось спрятаться и закрыться от всего, может быть, даже уснуть. Уснуть сладко, как человек, чтобы никогда более не вспоминать того чувства, что лишь жалкими и щадящими отголосками может поселяться в душах смертных. Уснуть, чтобы не быть. Уснуть, лишь бы больше никогда и ничего не чувствовать, не подражать безумному, изуверскому созданию, тому, что выдумал нечто, вырывающее тебя из эфемерного покоя.       Эмоции – это так мерзко.       Почему-то верилось, что некоторое время ранее, задолго до рождения и первых шагов, я обладал величайшим даром – не испытывать чувств. Обладал им, но считал, что он мне мешает, не дает познать что-то важное и необходимое для принятия любых решений. И искал способ восполнить недочет и хотя бы на какой-то жалкий срок понять, что значат переживания.       Нашел и понял, но нужно ли это было? Для чего я вообще старался найти этот накал ощущений? Какое-то безумие, фарс, почти мечта, что обернулась кромешной тьмой и отчаянием.       Я тяжело и шумно втянул в себя обжигающий холодом воздух и на миг сильно зажмурился, умирая от потока мыслей и ощущений, бившихся внутри меня бурей и кошмаром. Не стоит говорить о том, что мне не удавалось хотя бы немного сконцентрироваться и замедлить водоворот событий. Я уже даже не пытался все осмыслить, нет, даже не смел представлять себе цепочку последовательности. Это оказалось настолько сложно и недоступно, что мне виделось свое развоплощение, которое непременно бы случилось, если бы я рискнул разгадывать дальше. Но было в этом что-то еще.       «Развоплощение».       Это слово возникло у меня в одной степени и наравне со словом «смерть». Странно и дико, ибо я не мог понять и причину этого. Просто ясно ощутил, прочувствовал на себе, что не смертью я наградил Йатароасши, а развоплотил его. И это страшнее. Это запредельнее. Это истинный конец, после которого невозможно следующее воплощение, а мир теряет что-то ценное безвозвратно, не получая ничего взамен.       В полной тоске, утратив свои силы, я повалился на твердое стекло, вспоминая о том, что много лет назад я до немоты боялся местных теней и тварей. Орттус славно показал мне то, каким он может быть. Насколько ужасен его гнев и оружие, насколько велик его разум, порождающий дикие в своей жестокости картины, но после моего становления схожей реакции больше не встречалось.       Жуткие, голодные стражи стеклянного мира игнорировали меня, не проявлялись более и легким намеком. Их будто бы не стало, а белый мир стал казаться пустым и заброшенным. Он чем-то напоминал покинутый всеми Китемраан, живущий и наполненный жизнью, но однажды оставленный и забытый. Орттус также потерял что-то немыслимо редкое, после того, как я посетил его тайник, а может быть жертвенник. Какую-то значимую деталь, крупицу основы, которая обеспечивала главнейшим смыслом существование стеклянных декораций, но при своем присутствии не давала понять собственную необходимость. Но когда произошла потеря, осознание пришло само. И почему же тогда именно я стал не интересен, а полупрозрачные изваяния в храмах обрели мое лицо и мои черты? Как лики…       Догадка возникла сама, проведя зеркальным осколком по груди и рукам.       Тени. Они возникали мутными пятнами, воем, погоней, но никогда не показывались четко и выразительно, предпочитали оставаться туманным призраком, преследующим всех, кто посмел и рискнул войти в царство вечно белого ужаса. Нельзя было подсчитать хотя бы приблизительное количество легенд и мифов, касаемо этих существ. Станция Орттуса полнилась ими, как плесенью и грезами, но о настоящей природе теней никто не знал, также как и о самой отраве, что исказила многие сектора вселенной. В юности я так хотел узнать их истоки, хотел понять, кто они, что ими движет и какую страшную цель они преследуют. Я изучил все, что мог, добрался до самых секретных баз данных и рукописей, но все было проще. Намного хуже и токсичнее, чем я мог себе нафантазировать. Ответ оказался до болезненной тоски прост.       Лики.       Черные, безжалостные, голодные лики.       Как жаль, но они не были привязаны к этому миру, иначе бы я никогда не получил возможности встретить кого-то из них раньше, не под белым небосводом, озаренным бесчисленными лунами. - Ничто?       Я взвыл до хрипоты, прижимаясь к леденящей поверхности, царапая ее, ударяя ее руками, словно бы это глупое действие могло хоть как-то помочь мне облегчить мое увядающее состояние. Я бил с такой силой, что слышал, как хрустели и почти ломались кости, думал, что любой неудачный удар вырвет ногти, но крошилось лишь мутно-белое стекло. Мысли же никак не складывались в привычный ряд, не возвращались к размеренному движению, позволяющему мне как прежде осознавать себя и разбираться в происходящем.       У меня не осталось сил.       У меня не осталось ничего, ибо все, во что я верил, разрушилось и потеряло свою значимость. В одно мгновение я забыл кто я, чем я жил и к чему стремился. Даже самые простые цели обернулись ненужным пафосом и пустотой.       Все еще Император?       Все еще я?       Но я – это кто?       И что произошло ранее, что я вызвал из пучин черноты, чтобы справиться с самым страшным врагом, для победы над которым не хватило бы сил ни у одного человека. Я убил божество. Самого творца этого мира, того, кто дал начало всему окружающему. И не просто материальности, но и духовности.       Я его убил.       Йатароасши…       Развоплотил!       И это страшнее, чем привычное для всего смертного понятие о конце определенного отрезка пути. Я совершил то, что не мог понять, но лишь видел, действовал, а теперь пожинал плоды. Не оставалось надежды на то, что после убийства высшего существа мир не будет обречен на скорую и самую безжалостную гибель. Я сам подписал этот приговор, сам его исполнил, потеряв контроль из-за необъятного чувства голода и жажды боли, малая капля которой оказалась настолько дурманящей и превосходной, что пил ее еще, и еще, и еще. Сходил с ума, умирал и возрождался, чтобы насытиться.       Но облегчение не пришло.       Я окунулся в Пустоту и понял, что внутри ничего не осталось. Вообще ничего. Любое и каждое слово стало ничем. А вместе они не складывались хотя бы во что-то здравомыслящее и наполненное хоть чем-нибудь.       Ничто!       Наверное, впервые в тот жуткий час я ощутил свое истинное одиночество и едва ли смог его принять. Я помню тот страх, тот ужас, что охватили меня. И я, Император Вселенной, жалко и позорно ползал по стеклянному лезвию Орттуса, крича в отчаянии и не зная, что мне дальше делать, как мне жить и стоит ли жить вообще.       Самое легкое и желанное решение вопроса пришло ко мне до отвращения просто. Оно еще исходило из той памяти, когда я считал себя чем-то живым, может быть, даже человеком.       Я попробовал убить себя.       Достав из объемных, но уже истерзанных складок мантии короткий, острый кинжал, я попытался воткнуть его в себя, но лишь изувечил ткань. Потом попробовал перерезать им свою шею, но и это не вышло. Я зверел, откидывал голову назад, чтобы немного расцарапать кожу, но ничто не причиняло мне вреда. Я даже отломил лезвие от рукояти, смял его в пальцах, но так и не поранился. Тогда мне пришла в голову болезненная мысль о том, что можно обойтись и своими же ногтями. Острыми, тонкими, прочными.       Мне удалось ввести их в горло, но стоило их только изъять из проколов, как и те затянулись, словно и не было никаких ран. Дважды такой трюк мне не удался, уже и собственные когти не могли нанести мне какие-либо повреждения.       Страшно говорить, что именно это я счел своей карой и расплатой за силу и могущество, но нельзя не признать того, что такая версия обладала своей особой красотой и величием. Времени всегда не хватает тем, кто обладает лишь его частью. Возникает неудержимое состояние упущения чего-либо. Оно практически умерщвляет заживо, давая душою и разумом осознать в полной мере то, что никогда не получиться воплотить все, что хотелось бы. И на фоне такой тоски мечта о бессмертии возникает сладкой и желанной сказкой, но именно ее исполнением и можно наказать.       Я так думал…       Но…       Прилагая огромные усилия, я поднялся на ноги, пошатнулся, но все же смог неровно дойти до Креста Императора, что равнодушно поднимался из стеклянной толщи Орттуса черной пикой. Осмотрел его, думая, возможно ли его вообще вытащить, затем оглянулся вокруг, ища взглядом далекий силуэт забытой Иглы. Она неестественной полосой тянулась на горизонте, давая смутную надежду на то, что выбраться отсюда шанс у меня был. О том, чтобы прибегнуть к черноте и принять ее помощь, я не хотел и думать. Слишком устал, слишком запутался и не смог умереть. Дальнее расстояние нисколько не испугало и не смутило меня, а даже принесло садистское наслаждение – иди, лишь бы не думать, лишь бы не падать снова в бездну того, что убило светлого Йатароасши.       Взялся за посох, пытаясь его хотя бы пошевелить, но он не поддался, даже не шелохнулся и не покосился. Пришлось отступить, а затем повторить попытку, прикладывая для этого больше сил, чем первый раз. Я зашипел, стискивая в руках грубый материал оружия, как вдруг неожиданно понял, что под ногами что-то хрустнуло. При беглом и неясном взгляде вниз, мне не удалось заметить чего-либо, кроме осколков стекла.       Я снова рискнул вернуть себе посох.       Сталь застонала, на мгновение покрывшись ярко-багровыми молниями, змеящимися по ее бокам и заплетавшимися в странные подобия неизвестных миру рун. А потом резко исчезла, оставив меня в непонимании и удивлении держать дрожащие руки на том месте, где только что она была. Я в состоянии шока отступил назад не сразу, еще раз на ощупь проверив отсутствие Креста Властителя и надеясь, что все это мне тоже показалось. Но увы и ах! Я видел реальность. Я участвовал и порождал ее.       Даже засмеялся, но смех этот больше всего напоминал хриплые вопли.       Снова, как в кошмаре, как в мираже услышал звонкий треск под ногами, но и поверхность вдруг стала неровной, начала изгибаться и рушиться. И мне пришлось испытать неподдельный ужас, когда я, отвлекшись на полминуты из-за странной игры со мной, обнаружил, что стою на тропе, сложенной из черных тел ликов. Они кричали, мучились и выли, когда я на них наступал, проваливались, сливались в булькающую жижу и кашляли, сплевывая такие же черные, как и они, капли и сгустки на стекло. А хруст же возникал из-за того, что иногда я раздавливал маски, которые уже почти утратили сходство со мной и просто выражали определенные эмоции. - Хватит…       Вырвалось у меня, но ничего не изменилось. Черная, живая лента тянулась витиеватой дорогой вдаль, уводя меня прочь от направления к Игле. И мне не приходилось гадать, что такой изуверский путь должен был привести меня в уже знакомое место – в тот храм, где я уже имел возможность утонуть в юности. Но я всей душой, всеми своим чувствами, что может быть, были остаточно мне доступны, не хотел оказаться в туманной зыби подземного алтаря. Потому я в панике покачал головой, отмахиваясь от предложенного выбора, и попытался свернуть в сторону, я сошел с умирающих тел призраков. Сошел и обреченно замер, едва не прокалывая когтями ладони. Дыхание перехватило, и я на миг зажмурился.       Армия высоких, тонких, жадных до боли существ окружила меня, стоило лишь потратить долю секунды, чтобы моргнуть. Я оказался заперт в смертельной ловушке, откуда не было выхода. Все было безнадежно. Лики выходили, вылезали, выползали отовсюду, шипя и шурша.       Они были всюду, до самого горизонта и в любом направлении. Они стояли плечом к плечу, прижимаясь друг к другу, чтобы не оставить мне никакого шанса пройти между ними. И может быть, за ними уже ничего и не было. Только они. Бесконечная громада черных тварей, которые лишь изредка украшали себя масками или золотыми вкраплениями. Некоторые выращивали на своей голове нечто вроде шипов. Длинных и острых, складывающихся в очертания незатейливых корон. В чем-то они подражали мне, но не имели символических нитей, обозначающих объединенные бывшие сектора Высших. Это не требовалось, прежний мир являлся наследием людей, а я вошел во что-то иное, где все человеческое было недоступно из-за своей простоты.        Лики подняли правые ладони, дотронулись до своего лица сначала в той области, где должен был быть правый глаз, затем, где левый, а после прижали руки к груди около сердца. То был привычный жест, которым приветствовали Императора, но кого же встречали в тот миг?       У меня был лишь один путь. Я был обязан вернуться туда, где все началось, точнее, где я понял, что никогда не смогу познать обычную жизнь. И я пошел, не оглядываясь, но точно зная, что легион черных призраков смыкается за моей спиной, отсекая каждый проделанный шаг, не оставляя и полуметра для отступления.       Я знал, что пришло время для того, чтобы ответить на самый ужасный вопрос, который мучил меня очень долго. Вопрос, созданный, чтобы убить.       Инхаманум… кто я?

***

      По узкой и неверной тропе между двух исполинских стен ликов я в безмолвии и искусном холоде достиг распахнутых врат древнего храма. Мои надзиратели окружали его, молча приказывая мне следовать дальше, но под сводами масштабных залов прекратили свое давящее устрашение. Они не исчезли, но больше не показывались столь огромным числом. Лишь изредка стояли поодиночке или парами где-то поблизости, слегка прячась в тени. Иногда выглядывали из-за колонн и статуй, обжигая холодную материю своими прикосновениями. Один раз двое ликов спрыгнули с незаметного выступа под потолком и с шумом упали на пол, где растеклись шипящей лужей, а после вытянулись из нее и следовали за мой несколько коридоров подряд, громко и неприятно шлепая босыми ступнями. Потом они свернули в другое ответвление, но тут же из большой трещины в стене вылез другой лик, провожая меня, но так и не спускаясь на пол. Он легко цеплялся за гладкую, вертикальную поверхность, словно прилипал к ней.       А последний участок пути я пересек в полном одиночестве. Ни один шорох не нарушил молчание таинственных комнат.       Туман, как и века прежде, застилал собой пространство, укутывая его в свои объятия и лелея, скрывая в своем нутре подлинный объем. Из-за этого непреодолимо возникало ощущение, что ты не спустился вниз, под толщу почвы, а наоборот поднялся куда-то в горы и стоишь на обрыве или берегу озера ранним утром. Но колонны и обелиски, а еще слегка горький от затхлости воздух разбивал в прах такие ассоциации. Они наталкивали меня на тревожные воспоминания, как я еще юный и слабый оказался здесь, был готов принять смерть от равнодушного стража, но лики смилостивились надо мной и втянули в свою бездонную и обманчивую пучину. Я упал в бездну и после ее даже полюбил, мысленно и безмятежно называл своим домом, но снова взглянул на нее как на врага.       Она же лениво и тихо переливалась почти незаметными волнами у самого края, иногда с неохотой набегала на острые выступы, лизала их, а потом отступала и снова превращалась в черное зеркало. А туман почему-то начинал редеть. Он высвечивал в себе темноту и неверные силуэты залы, которые все удалялись прочь, становились мельче и неправильнее. Это пугало, но одновременно гипнотизировало и заставляло присматриваться лучше и пристальнее, чтобы успеть вовремя различить то, что таилось за завесой и готовилось напасть. Но там, в синеющей дымке так ничто и не появлялось.       Кап!       Я оглянулся на звук капели, чтобы услышать грохот в разломе, который приближался, а после стих, выродившись в размеренное постукивание капель, что угрожающе срывались с потолка и уходили по желобкам вниз, в общее скопление черноты. И в этот момент на полу появился лик.       Он лежал и слегка подрагивал, словно бы только что упал, а потому сильно пострадал, испытывал жуткие боли, но преодолевая их, все же смог приподняться и осмотреть окружение безглазым лицом. - Лик?       Тихо произнес я, опасаясь звучания своего же голоса, но существо не отреагировало. Оно попыталось подняться, но зашипело, а потом около него сгрудился на мгновение туман, как будто его утянул с собой порыв ветра, которого здесь не было. Призрак принялся неловко и в панике ползти по полу, смотря на кого-то над собой, но замер, закрываясь рукой от нечто.       Все остановилось, а я с ужасом смотрел на молчаливую игру нечеловеческого актера, который изображал меня. Только все замедлилось из-за того, что не было других ликов, тех, что когда-то затащили меня в черноту и утопили в ней. - Что ты от меня хочешь?       Он закричал нечеловеческим голосом, переходя на писк и следом на звучание влажного хрусталя. Я же переводил взгляд с кричащего на недвижимые воды, не веря в то, что меня просят сделать. Но все же пару секунд спустя я решился и схватил создание за руки, потянув его к черной глади, которая только и ждала этого. Она вылилась на берег, выплеснулась и уже сотнями цепких ладоней ухватила своего собрата, стащила его с берега. Затихла.       И снова я остался один, уже даже приготовился ожидать чего-либо, как новые лики возникли по левую руку от меня. Они держали перед собой забрызганные золотом маски и жестами звали к себе. Стоило мне приблизиться, как один из них опустился на колени около края и провел по черноте пальцами. Другой же мгновенно туда наступил, оказавшись в воде по щиколотку, затем сделал еще шаг, погрузившись глубже, и слился с ней. Тот лик, что нарушал покой черноты, склонившись к ней, неожиданно выронил маску, что стоило ему существования. Он обрушился градом капель на пол. Другие же добровольно откинули свои и также расплылись темными разводами. Лишь выброшенные белые личины глухо раскатились по сторонам.       Я со смирением и желанием избавиться от всего и вся опустился в воду в том месте, где мне указали. Там действительно была лестница - аккуратные ступени ловко уводили вниз. Но лишь я погрузился в черную жижу по колено, как сама чернота окрасилась сетью ломаных трещин. Эти неверные полосы рассекли собой целостность, обозначив ее золотистыми линиями. Послышался громкий, стеклянный треск, и осколки различных размеров и форм всплыли в воздух.       Теперь я мог отчетливо различить, что лестница выступала короткими, но вполне приемлемыми для движения по ним, выступами из стены, что уводили до самого дна водоема. Оказалось, что пруд тянулся не настолько глубоко, как я думал, всего в пару сотен метров, но и этого было достаточно, чтобы поразить воображение. По стенам шли давно созданные фрески, которые совсем утратили яркость и цветность, а во многих местах лучились черными царапинами, нанесенными кем-то будто в порывах ярости и отчаяния. То, что именно показывали изображения, мне разобрать не удалось, но общее впечатление создавалось мрачным и напряженным. Эта пестрота давила и угнетала, словно вырывала из привычного состояния страха и желания выжить. Это что-то не несло в себе отпечатка человеческой руки и больше всего напоминало момент изменения окружающего мира, когда я прибегал к могуществу черноты и переходил из одного места в другое лишь по желанию.       Спуск занял, наверное, много времени, но я совершенно не почувствовал и не испытал его тяжесть на себе. Может быть, он был последним в моей жизни моментом какого-либо отдыха, последней секундой состояния ожидания. Я его принял почти с радостью, пусть и омраченной страхом. Это было искренне.       Пол оказался глянцево-черным. Отдаленно он тоже напоминал зеркало, если бы не одна деталь, что скрадывала собой это сходство.       Стены разлома вовсе не были ровными, и если та, что находилась ближе всего к месту моего падения, была прямой и почти гладкой, то противоположная в самом низу имела огромную ступень, занимающую почти все пространство дна, оставляя лишь узкую, относительно всего, полосу, близ лестницы.       Эта ступень возвышалась на четыре метра от пола и была полностью покрыта огромным, до ряби в глазах четким зеркалом. И только по краям имела тускло-золотую вязь узора из надломов и сколов, слабо искрящихся в сумраке.       Я приблизился к огромному зеркалу, присматриваясь к своему отражению, которое почему-то оставалось неясным, мутным и смытым, как пятна краски, залитые водой. С опаской дотронулся до ледяной глади, отчего моя ладонь тут же покрылась инеем, и мне пришлось ее отдернуть. Но по отражающей поверхности прошлись круги волн, окончательно смывая мой силуэт, а затем и все остальное.       Черный провал.       Он медленно стал изгибаться и вытягиваться нитями и иглами, спицами и пальцами. Все сильнее и больше, заполняя каждый ровный участок, но за всей этой вибрацией я смог заметить, как мне думалось, оставшуюся на поверхности, армию ликов. Все они были в масках, но те крошились на них, ссыпались мелкими кусочками, и отнюдь не усеивали пространство внизу. Они врезались в толщу стекла, в хрупкий барьер и заставляли искажаться, рушиться его. Но тот упрямо и изо всех сил сопротивлялся, эластично выдавливался и гнулся, словно пытаясь отвечать моему желанию и неприятию происходящего.       Это я отталкивал наступление жуткой минуты. И стоило это понять, как по диагонали, от угла до угла прокатилась кровью полоса, и грань лопнула.       Я не успел даже закрыться рукой.