Моя богиня

此起彼伏

Один возвысится, другой падет

Покоя тебе, сын моего отца.

Как странно браться за кисть за новым письмом к тебе. Ты не прочтешь его, не откроешь. Тебе не ведомо, кто я такая, а если бы было ведомо, то первым делом ты бы сжег и письмо, и гонца, его преподнесшего. И все же мне хочется верить, что великой глубины твоего сердца хватило бы, чтобы не отринуть эти прискорбные строки, но постараться понять, какая же рука их написала. Не беспокойся, я не буду надоедать тебе. Всего лишь напишу о том, что тревожило меня все эти годы и не находило выхода. Моя душа видит в твоих стихах отражение собственных тревог и чаяний, в твоих письмах – собственные туманные мысли. Мне далеко до твоего красноречия, а когда я пытаюсь сократить эту разницу, начинаю писать полную ересь с неуклюжей точностью, которой позавидует молодой художник. Но мне некому больше рассказать о своей жизни и не почувствовать лишнее сострадание, беспочвенный страх или пренебрежительное безразличие. Полагаю, ты не слишком занят, и я могу позволить себе отщипнуть немного времени из той вечности, на которую ты обречен. Первые годы службы плохо укладываются в моей памяти. Они серы и непримечательны, как фундамент храма, но на них стоит вся моя жизнь, и сколько бы я не роптала, стоит крепко. Боги, которых теперь я считаю семьей, тогда были для меня не «дядюшками», а господами, каждый день был наполнен тяжелой и изнуряющей работой, от которой затем пришлось долго отучаться. И Хозяин, что занимает важнейшее место в моем сердце, единственный вызывал во мне подобие воли. Тот дичайший страх навсегда въелся в меня вместе со шрамами от каленого железа. Жизнь моя началась в страхе и гневе, в них и продолжилась, но это не значит, что не было в ней света и тепла. *** Ребенок бесцветным взглядом смотрел на ворота храма, не решаясь зайти без приглашения. Трудно было понять, мальчик это или девочка. Он выделялся на фоне землистых бурых оттенков леса своей болезненной бледностью. Уродливо огромные и неправильно круглые глаза напоминали две дыры в черепе. Одетое в рваное мешковатое тряпье, оно стояло почти недвижно, будто найдя спасение в собственном одиночестве. На его радость, поблизости гулял лишь холодный осенний ветер, смиренный перед волей Святилища. От кого бы ни бежало это дитя, теперь оно за полями, горами и лесами – далеко от людских поселений, в мире духов и богов, далеко от войн, междоусобиц и распрей. Гармония застыла в покое. Покой окаменел в вечности. Шли минуты – ребенок не двигался с места, только смотрел на величественные стены, залитые вечерним багрянцем, на сад, в котором можно услышать, как паук плетет паутину, на крышу, что увидишь только сложив пополам шею. Сколько ни пыталось дитя, сосчитать этажи у него не получалось, будто каждый раз из воздуха возникал новый. Что-то с глухим стуком упало на землю. Ребенок рассеянно повернул голову назад – один из камней на обочине тропы подпрыгнул и начал увеличиваться. Проявилось приветливое лицо. Камень продолжал прыгать и кататься по земле, поднимая пыль. Он округлился, стал похож на голову. Из головы выросла шея, из шеи – плечи, корпус и конечности. Это был мужчина в расцвете сил, с глазами, обрамленными едва заметными морщинами, появляющимися, если их обладатель часто улыбается, и гладким лбом, точно он ни разу в жизни не удивился. В руках он держал очень длинную трость. «Длиннее, чем я дважды», – подумало дитя. Дорожная пыль улеглась, но ее запах все еще стоял в воздухе. Незнакомец с довольным видом пересчитал свои пальцы и подошел к ребенку. Мозолистые ладони заботливо потрепали волосы странного, ядовитого цвета. Мужчина присел на корточки возле малыша и радушно улыбнулся, как улыбаются долгожданному гостю. – Здравствуй! Прости, что не дождался твоего появления в храме, мне очень хотелось первым поприветствовать тебя. Мое имя Дзидзо, надежда странников и детей. Я приглядывал за тобой все твое путешествие. До храма Тысячи Дверей дорога не близкая. Как тебя зовут? – в ответ смертный покачал головой. – Нет имени? Непорядок, – божество с пренебрежением оглядело одежду будущего служителя, грязную, рваную, кое-где жженую. – Идем, здесь тебе нечего бояться. Нож мясника устыдился бы – не так часто его оттачивали, как эту фразу, но не было ни стыда, ни симпатии, ни раздражения; только бездушная тьма за двумя черными опалами. – Я не боюсь. Я не умею. Мужчина взял маленькую белую ручку, исполосованную царапинами, какие бывают у владельцев кошек. Ему показалось, что в его ладони лежит одна сплошная кость. Он открыл ворота в храм, откуда уже доносились голоса. Возле камина столпились боги, отвыкшие от яркого ощущения холода и жара. Разные настолько, что больше напоминали пестрый букет неумелого любовника. Дверь еще не успела открыться, а одна голова уже повернулась на звук – девчонка в ярко-красном платье, быстрее ласточки и легче пера. Она с криком, сотрясшим стены, вырвала маленькую марионетку из рук Дзидзо, прижимая к себе в крепких объятиях. – Смотрите-смотрите-смотрите! Вот он! Наш жрец! Наконец-то дошел. Ему года три! Три! Не больше. Ребеночек! Парнишка! Прелесть, – забила радостью во все стороны маленькая молния. – Не осуждай меня, смертный, я слишком восторженна от всего этого, – задрала она нос. – Ничего страшного, госпожа. Можете не извиняться передо мной, – ответило дитя. – Мое имя Амэ-но Удзумэ, – она ткнула себя в плоскую грудь большим пальцем, не скрывая удовлетворения. – Я хозяйка веселья. Мне с самого начала очень понравилась эта затея. Подумать только, алтари для богов всех земель в одном храме! Девчонку прервал сухой старик. Негромко кашлянув, он бесцеремонно отодвинул ее тростью. – Она у нас немного взбалмошная. Но, не подумай, это не та лошадь, что вредит всему стаду, скоро привыкнешь. Я Дзюродзин, господин долгой жизни и мудрости. Лицо бога было темное, все в старческих трещинах и пятнах, как кора векового дуба; мешки под глазами свисали на выступающие скулы, а из сомкнутых тонких губ выглядывал кривой желтоватый зуб. Он не внушал страха. – Ты же только с дороги. Хочешь поесть? – старец описал рукой круг в воздухе и достал из него персик. – Ешь хорошо, тепло одевайся – дожить до влас седых старайся! Держи, – он легонько бросил плод в сторону человека – тот едва смог поймать его. – Когда ты в последний раз принимал пищу? – За два дня до сегодня, – большие глаза уставились на благодетеля, не решаясь приступить без позволения. Мудрец кивнул, и маленькие белые зубы впились в плоть с крысиной жадностью. – Такими тощими пальцами ты никогда не удержишь ни меч, ни кинжал. Какой из тебя тогда жрец? – подал голос мужчина, отбросив в сторону щит. Он снял с головы шлем, выставляя на общее обозрение лицо, обезображенное шрамами: одна половина вздутая и бугристая, лишь несколько черных волосков пробивалось сквозь кожаную корку, где должна быть широкая бровь; другая половина изрезана ровными линиями вдоль и поперек. Дитя решило, что испугалось бы, если могло, разумеется. Глаза бога, сиявшие медью, медленно угасали, темнели, пока не стали совсем смертными. Правила храма едины для всех, и ни старшая медь, ни младшая бронза не могли ими пренебрегать. – Это Тамонтэн, наш старший бог войны. Не смотри на внешность, на самом деле он может быть очень милым, даже заботливым, просто по-своему, – успокаивающе погладила фиолетовую головку благородного вида дама в богатом одеянии и с замысловатой прической из шпилек. Ее еще нельзя было назвать старой, но мелкие морщины уже были заметны на белом лице, как намечаются трещины на высохшей земле. – Я Инари, милый человек, я отвечаю за плодородие, рис в наших закромах. Рядом со мной Дайкоку. Брат. Он покровитель смертных и их земли. Подле них на двух рисовых мешках дремал паренек. Он выглядел ненамного старше госпожи Аме-но Удзуме, очень упитанный: с него не сошла детская пухлость щек, оставались крупноватые пальцы, а между штанами и рубахой выглядывало брюшко. Бог дремал в крестьянской одежде, сжимая в руках молоточек. – Это молоток счастья. Каждый удар принесет тебе то, что ты захочешь. Вот только фантазии у моего братца хватает лишь на то, чтобы пожелать еще больше риса, – со вздохом и сдержанной улыбкой сказала женщина. – Ты в худшем состоянии, чем я предполагала. Слуги! – возле нее оказались лисы с несколькими хвостами, внимательно слушающие Хозяйку. – Помыть, причесать и одеть! – в мгновение ока они уволокли ребенка в баню. Боги остались в своей компании, не решаясь заговорить друг с другом: слишком много времени прошло с последней встречи. Кто-то про себя, кто-то на пальцах считал, сколько же лет пролетело после общих похорон. А теперь зов высших богов заставил их бросить бесхозными родные храмы, чтобы обрести дом здесь. Может, ненадолго. Может, навсегда. Со стороны окон послышался протяжный вой – осень принесла за собой грозы и ветер. Теперь тишина давила меньше. Боги забытым бисером рассыпались по главной зале, делая вид, что изучают здание. Само собой, западным богам не удалось повторить самобытную архитектуру. Во всем виднелись попытки уловить суть восточного стиля, но западного здесь оставалось куда больше: огромный зал, множество колонн, камин в виде большого костра по центру. И все же никому до споров об архитектуре не было никакого дела. Дзидзо отставил в сторону посох, растворившийся в воздухе, и сел у огня. Он развалился, растекся на три сидения, закинул руки за голову, прикрыл глаза, как бы наслаждаясь теплом огня – это был самый непринужденный вид, на который бог был способен. – Уже умеет говорить, а имени нет. Давайте решим, как будем звать, – сказал господин дорог – остальные боги пропустили его слова мимо ушей. – Заметили манеру? Словно со смертью говоришь, – зашептал проснувшийся Дайкоку, усаживаясь с молотом в руках поудобнее. Теперь его живот свисал хозяйским фартуком. Бог вовсе не стыдился текливого брюха, он им гордился. – Чертов демон. Ничего удивительного в этом нет, мой друг. Природа постаралась. Будем надеяться, что и мы с вами не слепцы на слепых лошадях, – Дзюродзин присоединился к Дзидзо у камина, давая ему понять хитрым прищуром черных глубоко посаженных бусинок, что с выбором имени следует повременить. – До чего жалкое существование без воли, – неожиданно холодно изрек бог мудрости, наматывая бороду на пальцы. Он уже ни на что не смотрел. Он только вспоминал. – Жалкое? А почему? Смертным воля так сильно и не нужна. Не злишься, не грустишь, не плачешь, – Удзумэ нахмурила прямые брови так, что их концы резко вздернулись к вискам. – Попробуй представить: ни веселого смеха, ни радости побед, ни горечи поражений, ни дружбы, ни любви, ни ненависти, ни счастья, ни единой возможности изменить ту ткань мироздания, что боги ткут со своего рождения, а иные смертные украшают своими узорами, – Тамонтэн стоял достаточно далеко ото всех, но его голос прозвучал очень крепко, одинаково слышно во всем огромном здании, эхом проносясь на верхних этажах. – Высшие решили наполнить эту безликую сущность смыслом. Посмотрим, благоразумно ли. – Каким смыслом? – с невнятным выражением спросила девчонка. – Прислуживать богам, быть может? – раздраженно ответил Тамонтэн, клокочущим басом сметая детское желание задавать вопросы. Инари обеспокоенно вспорхнула, подлетела к нему, шелестя дорогой тканью, и невесомо положила руку на плечо, опасаясь очередной вспышки гнева. Тамонтэн скривил лицо, глядя, то на Инари, то на ее руку. Боги понимающе отвели взгляд, даже Дайкоку. – Но это же так грустно, – виновато пробубнила Удзумэ, каясь за легкомысленность и недоходчивость. – И... это все? Это не лечится? Ничего нельзя сделать? – ее яркие глаза потускнели, а уголки губ потяжелели сами собой. – Мы же боги... Мы можем подарить ей волю... Почему нет? Вы же старшие, у вас есть не только воля, но и слово! Вам же стоит лишь сказать, и… – Волю демону! Надо же еще додуматься такое сказать. Неуправляемое исчадие ада? Ты этого хочешь?! Инари несколько пристыдила божество войны за грубость к вечному ребенку. Тамонтэн остался каменным и к тихому плачу, и к осуждающему молчанию. – Вы будто все позабыли... Не страшно. Я не забыл. Вот это, – он поднес кулак к левой части головы и разжал пальцы, вспоминая демоническое пламя, спалившее ему половину лица, возможно, когда-то красивого, – это осталось. – Я вижу это каждый день, везде: в лезвии, в воде, в стекле. А когда не вижу – чувствую. Помню. Тысячи лиц. Тысячи воинов. И кто бы мог подумать, что тысяча – это ничтожно мало, что пары минут хватит для этой тысячи, чтобы сгореть в прах, – на мгновение он едва покосился в сторону двери. – Чтобы тот, кто привык командовать сотнями, остался один. И об этом у меня есть другое напоминание, – Тамонтэн провел пальцами по шрамам-полосам на другой половине лица. Его взгляд окончательно потух, растворяясь в горящем пекле огня. – А сейчас мы будем жить под одной крышей с ним, последним из своего грязного рода. Под одной крышей с тем, кто чуть не освежевал нас тогда. – Война окончена. Не так давно, как хотелось бы, но окончена, – спокойно напомнил Дзюродзин. – К тому же это не полноценный демон, верно? Его должны были избавить от всего лишнего, – он по-старчески пошевелил языком в своем рту, расшатывая саднящий зуб. – Хотя, согласен. Воля тут ни к месту: дело старого – лечиться, дело юного – учиться. А стань он подобным тебе, – Дзюродзин повернулся всем телом к младшей богине – Удзумэ рьяно вытерла лицо от остатков слез, – все обучение затянется. – Но это так жестоко, – Инари вплела свою нить в этот путаный разговор. – Как можете вы, боги, рассуждать так, когда дело касается ребенка? Он едва успел родиться, научиться ходить и говорить, а уже в чем-то виновен перед вами. Тамонтэн, – она вдохнула, в который раз проговаривая эти слова, – вечность должна постараться, чтобы заставить нас забыть, что было, – ее тонкая кисть оказалась у его лица. Кольцо на мутно отражало всполохи оранжевого света. – Мы помним. Стольких смертных потерять. И даже бога, – Тамонтэн отмахнулся от нее, как от надоедливой и пугающей осы. – Для этого мы здесь. Подобное не должно повториться. Нам надо быть вместе. Нам надо вспомнить, каково это, быть сильными. Но дитя, – она вновь спокойно убрала руки в рукава. – Чем оно заслужило такой участи? – Его рождение – само по себе преступление. Демон в мире живых – преступление. За такое следует платить. – Послушай брата: он дело говорит, – насмешливо кивнул в его сторону Тамонтэн. – Они уже обрекли его на страдания. Ты, Инари, смогла бы обречь свою плоть и кровь на подобное существование? – И вновь вы упускаете из виду одну важную деталь: просто так демон бы не понес ребенка. Высшие сами сказали, что на нашей земле демонам не хватает сил на потомство. Для этого нужна душа, достаточное сильная. Такой у демонов не должно быть, – Дайкоку подмигнул сестре, возвращая ей должок. – Надо чаще слушать моего брата: он дело говорит, – улыбнулась богиня. – Я верю, наш жрец является плодом чего-то высшего, чем все вы предполагаете. Получается душе и воле можно научиться. Знать бы только, как. Одна лисица пробежала в глубине первого этажа, страшась подходить к богам ближе. Инари жестом подозвала белую красавицу к себе. Она запрыгнула к госпоже на плечо, уткнувшись мордочкой в ухо женщине. Та внимала ей с нескрываемым интересом, и под конец выглядела очень удивленной. Богиня прижала подопечную к себе, поглаживая шерсть на загривке. – Это девочка. Этот ребенок – девочка. Дайкоку, доставай молот, нам нужна одежда, – белая лиса спрыгнула с рук своей госпожи и направилась обратно в баню. В маленькой белой от пара комнате сидела юная жрица, разглядывая свое отражение в бадье. Через крошечное оконце лиса пробралась внутрь, держа в зубах гребень. Она запрыгнула на спинку стула, принимаясь расчесывать мокрые волосы: одни пряди были порваны, другие – опалены огнем факелов. Смахнув выступившую от жалости слезу лапкой, лиса лизнула розовым язычком впалую щеку. Боги и смертные ненавидели это дитя, но низшие создания их мира прониклись к ней сочувствием, видя в тщедушном ребенке кого-то смутно родного. Это дитя могло помочь им, находящимся во власти божеств и собственных повелителей, обрести голос. Тяжкое бремя. Слишком тяжкое для плеч, что хрупче весеннего льда и осенней ивы. Лучше бы этому графиту скорее сделаться алмазом или разлететься по ветру. Осмотрев свое отражение и не найдя больше грязи, дитя спрыгнуло со стула и вернулось в храм. *** – Мы с Дайкоку обустроили тебе комнатку. Я не знала, что тебе больше придется по вкусу, сделала наугад, – Инари открыла перед ней двери в маленькую каморку первого этажа, нежно сжимая крохотную ручку. – Ничего особенного: серый – благородный цвет, письменный стол, шкаф и кровать, разумеется. Мы постарались уместить все необходимое. Идем сюда, – она подвела ее к шкафу. – Смотри, – внутри него оказалась дюжина нарядов разных цветов и фасонов, – теперь это твоя одежда, – Инари пристально всматривалась в ее глаза, но ничего нового в них не появилось. – Поворачиваемся в левую сторону – это книжный шкаф. Тут пока только одна книга, – женщина достала с нижней полки, достаточно тонкую книжку. – Здесь записаны все молитвы для всех богов этого храма. Твоя обязанность – выучить их. Лицо девочки стало походить на заинтересованное. Ее зрачки впились в плотную обложку книги, будто проникая сквозь бумагу и уже отпечатывая содержимое на обратной стороне век. – Этим ты займешься завтра. У тебя будет еще много времени, а сейчас нам пора ложиться спать, – Инари уложила девочку на кровать, укрыв одеялом, – и видеть сны, – большой палец провел по детским еще расплывчатым бровям. – Что такое сны? – Ну и вопросы ты задаешь, – ответила богиня, рассеянно улыбнувшись белыми, чуть кривыми зубами. – Сны разные бывают. Они просто снятся тебе, когда ты засыпаешь. – Мне ни разу не снились сны. Когда я сплю, я просто закрываю глаза и сразу открываю на следующий день. – Это печально, – она погладила темные волосы все еще влажные после бани. – Сны бывают очень красивые. Яркие, красочные. За это я и люблю человеческое бытие. Вроде бы и мелочь, а такая приятная. Иногда сон непонятный, странный, сухая вода и холодный огонь, как сказал бы Дзюродзин, а иногда сон – целая маленькая история, – женщина удовлетворенно прищурила глаза, кивая самой себе. – Да, мне очень нравятся сны. – А мне они когда-нибудь приснятся? – Я... – застыла в растерянности Инари. – Я не хочу огорчить тебя или дать ложную надежду. – Ни тем, ни другим вы не можете обидеть меня, госпожа Инари. – Я не знаю, но мне хочется верить, что когда-нибудь тебе будут сниться сны. Когда-нибудь, когда и мир вокруг тебя будет красочным и прекрасным. – Но он и сейчас разноцветный. – Нет, – грустно улыбнулась богиня. – Совсем нет, моя милая. Спокойной ночи, маленькая жрица. – Спокойной ночи, госпожа. Инари ушла. Девочка лежала и смотрела в потолок, не понимая, как она может не видеть всех цветов. Она высунула из-под одеяла руку и вытянула перед собой, переводя взгляд то на свои царапины, то на трещины в стенах. Все нормально. Ничего не расплывается. Девочка спокойно сложила руки на груди, закрыла глаза. Ее первый день подошел к концу. *** Инари едва вышла из комнаты девочки и повернула за угол, как ее окликнул знакомый голос. Тамонтэн был спокоен на вид, и только чуть втянутые внутрь губы выдавали его раздражение. – Я уже хотел пойти искать тебя по этим коридорам. Думал, ты заплутала, – полились из его рта блеклые оправдания. – Да уж, храм Тысячи дверей – говорящее название. Все в порядке: я просто укладывала жрицу спать. – Долго укладывала, – завопил в нем гнев. – Она знает, как быть смертной, получше тебя. Ей не нужна лишняя забота – все равно не оценит. Зачем играть для коровы на лютне? – и только договорив, он понял, что погорячился. – Дзюродзин всех нас побуждает вспоминать красоту старых выражений, – горько усмехнулась Инари. – Это всего лишь ребенок. Ей нужна защита, ей нужно покровительство, ей нужна... – Мать? Пойми же своей сердобольной, многострадальной головой, что это существо, – указал мужчина в сторону комнаты жрицы дрожащим от гнева ли, страха ли пальцем, – даже не человек. Она даже не жива. Несколько секунд он молча смотрел в пол. – Я знал, что остальные не обратят внимания, не согласятся со мной, но ты. Признаюсь, я думал, ты поймешь. – Я понимаю, но не соглашаюсь, – с пробудившейся гордостью своим, отличным от его, мнением, подняла голову Инари. Тамонтэн выпрямился, расправив плечи. Никто бы этого не заметил, но Инари увидела, как разочарованно и обреченно опустились его брови. Мужчина развернулся к другому коридору, немного выставив локоть. Инари улыбнулась. Она обвила его локоть руками, следуя за ним в свою комнату. Боги одели девочку в наряд жрицы, нашли место для сна, кружки и миски, некоторые даже старались заботиться. Спустя пару месяцев она начала походить на человека: худоба ушла, волосы постепенно отросли. Имя малышке так и не дали: из неверия в успех общего дела или же из уверенности в ее скорой кончине. Дни пролетали один за другим в умиротворении храма Тысячи Дверей, в блуждании по лабиринтам бесконечного числа этажей и комнат. Девочка прилежно убиралась, молилась и училась. Постепенно и боги к ней привязались: ее присутствие стало для них привычным, потому желанным, как наличие любимой вазы на столе. *** Дайкоку всегда придерживался середины. Всю жизнь. И никогда не жалел об этом. Во всем должно быть равновесие, даже в его тучном теле мясистая грудь уравновешивает вздутый живот. Если быть слишком благосклонным к крестьянам, то риса у них будет достаточно, чтобы в нем купаться. Тогда они разленятся, перестанут работать, решат, что больше божья милость им не нужна, перестанут молиться и умрут с голоду на следующий год. Если же быть слишком жадным и строгим, то одна часть найдет себе и другого бога, а другая – издохнет. Равновесие должно быть во всем. Даже они с сестрой были созданы, чтобы укрепить его. Он, Дайкоку, телом почти срастается с землей в одно дородное целое, а Инари птичкой порхает, едва касаясь земли. Чувствительная, ранимая и ласковая в противовес ему. Они почти никогда не ссорились, не соперничали и не игнорировали друг друга: говорили с жаром, слушали с вниманием. А слушать он любил. «У этого карапуза корни растут из пяток и опоясывают всю землю», – сказал как-то Дзюродзин, секретничая с Дзидзо. Дайкоку даже лестно стало. – Уже завтра вновь уходишь? – пробубнил бог плодородия из-под шапочки, наброшенной на лицо. Пока вздрогнувший Дзидзо оборачивался, он поднял головной убор с запревшего лица и начал обмахиваться, прогоняя мух. – Я чуть посох не сломал, приятель, – добродушно улыбнулся вечный путешественник. – Да, есть пара дел. Вновь нужно занять лисиц, чтобы ополоснули платье в Источнике. – Лисы не по моей части. Обратись к Инари, – пожал плечами Дайкоку. – Точно, извини. Сложно запомнить, кто есть кто, когда гуляешь по землям неделями, – виновато ссутулился Дзидзо. Бог плодородия усмехнулся: путник все время кивал самому себе, подтверждая собственные слова – привычка одиночек. – Никаких обид, – он и так считал подобные обиды глупостями. – Насколько понял, собираешься на вылазку в ближний ад за детьми. Дело правое. – Похоже, ты один так думаешь, – вздохнул господин дорог. Дайкоку широкой рукой похлопал по траве возле себя – бог странников принял приглашение. Он сел, подмяв под себя ноги, уменьшил посох раз в десять, посмотрел выжидающе на своего собеседника, едва поведя бровью в сторону, но бог плодородия позволительно зажмурился и кивнул. Дзидзо закурил, откинувшись на дерево. – Хорошо иногда сидеть на месте. – А еще лучше часто, – добавил Дайкоку. Путешественник издал смешок, выпнувший клубок дыма из носа. Умиротворение сада поглотило обоих, будто с пыльцой в легкие проникала легкая и безмятежная апатия. Куда торопиться? Зачем? Можно же просто сидеть и любоваться цветами, слушать птиц, внимать молениям смертных. – А чего это вы тут расселись, бездельники? – выглянула из-за угла Удзумэ. – У вас дел больше нет, кроме как дерево подпирать? Свалится же бедное! – она уперла руки в то место, где у взрослой женщины должна быть талия. Ее брови стянулись к переносице. – Хозяйка пришла, карать грозится, – снисходительно улыбнулся Дзидзо, толкая локтем своего приятеля. – Ты бездельничаешь не меньше нашего, Амэ, просто более активно, как детям полагает: танцульки, игрульки, – так же спокойно, как и всегда, ответил ей Дайкоку. – Сколько раз говорить, что мне давно уже не десять, не двадцать и даже не тридцать лет?! Я давно не ребенок! – от злости ее лицо сжалось, напоминая маленькое красное яблочко. Путник увеличил трость и поднялся, опираясь на нее. – Конечно не ребенок, но ты же все еще наша «младшая», поэтому мы о тебе так и заботимся. Не хмурься – морщины останутся, – Дзидзо протянул руку, чтобы пригладить выбившиеся из хвоста волосы на ее светлой макушке, но она вся напряглась и с силой толкнула его назад, убегая в храм. Бог пошатнулся и упал бы, если бы сильная рука не придержала его трость. – Благодарю. А мне казалось, что я хорошо лажу с детьми. – Особый случай, – Дайкоку вздохнул, снова разваливаясь в тени. – Грешников в мире хватает, всех из ада не выведешь, не спасешь, не пересудишь. – Не всех, так большинство, – улыбнулся путешественник. – Рад был твоей компании. – Я о том, что, несмотря на все обязанности, ты уж постарайся вернуться поскорее и на подольше, – усмехнулся Дайкоку. Собеседник ему улыбнулся и опять кивнул, заходя в здание. Из него тут же вышла жрица с небольшим кувшином. Она заметила божество, поставила кувшин и поклонилась ему – Дайкоку подмигнул ей, надвигая шапочку на лицо. Девочка тихо поливала растения и убирала сорняки. Ее тонкие пальчики пролезали между выступающих корней, освобождая цветы. Бог слышал, как шелестит ее юбка о листья кустов. Она затихла, перестала двигаться, зависнув над розами. Бог ждал, когда она что-то скажет или задаст вопрос, но этого долго не происходило. Тогда ему самому стало интересно. – Какие мысли? – Бутоны должны были распуститься, но они не цветут, – пожала плечами жрица. – Потому что они и не должны. Эти розы никогда не станут больше, они всегда будут именно такого размера. – Это плохо? – С чего бы это? – Дайкоку сложил руки на брюхе. – Это не плохо и не хорошо. Так просто должно быть. – То есть это «никак»? – спросила Девочка. Божество плодородия кивнуло. – Поняла. Почему тогда госпожа Удзумэ злится? Зачем злиться, если все так, как должно быть? – в ее ровном голосе улавливалось едва заметное любопытство. Дайкоку удивился, но решил ответить. – Потому что она не хочет, чтобы все было так, как должно, она хочет, чтобы все было так, как ей нравится. Не стоит ее судить за это: все этого хотят. – Госпожа не растет и не взрослеет. Это плохо? – Это справедливо. Боги должны олицетворять собою то, что несут смертным. Я так считаю. Что же касается Амэ, – он удрученно вздохнул, – это даже справедливо в своем роде: младший бог в младшем обличии. – Что такое справедливо? Дайкоку замолчал. Он с заметным усилием пропускал слова через свое внутреннее сито. – Смотри, маленькая, крестьянин работает в поле – за труды боги посылают ему урожай, это справедливо. Ты здесь живешь, ешь наш рис, спишь на футоне, а взамен работаешь и молишься. Это справедливо. Он хотел продолжить, но заметил, как непонимание обездвижило ее. Ни шороха не раздалось у корявых корней, ни шелеста не издала пыльная юбка. – Стой. Не ныряй в мои слова слишком глубоко, малышка. Запомни простую вещь, но вбей ее себе под кожу на всю жизнь: что боги считают справедливостью, то и справедливо. Она немного постояла со взглядом тупым, как у коровы возле мясной лавки. Нерешительность ее развеялась прахом по ветру. – Я вас не утомила? – Нисколько, малышка. – Госпожа уже никогда не вырастет? – Кто ее знает? У нас младшие боги должны оставаться «младшими», пока им не разрешат встать на ступеньку выше. В такие моменты жалеешь, что у нас нет Источника Старости, – Дайкоку рассмеялся так, что его грудь затряслась под рубахой. – Зато есть Источник Молодости? – Разумеется. Глубоко-глубоко в лесу. Вода там течет так тихо и неслышно, что найти его могут лишь лисы. – Почему? – Потому что по-другому у богов и духов появилось бы желание сбросить пару лет или столетий. Невелика разница, – Девочка пристально посмотрела на своего собеседника. – А вы? Вы знаете, где источник? Впервые на лице бога промелькнула поистине лисья хитрость. Его бледное лицо стало похожим на лицо сестры. – Знаю. – Как вы узнали? Божество нахмурилось, махнув рукой. Жрица решила, что разозлила его своими расспросами, но широкая рука похлопала по уже кем-то примятой траве. Она подошла к нему и села рядом. Бог молчал. Девочка тоже замолчала. Ничего не происходило, но жрица чувствовала, что от нее чего-то ждут. «Спокойно», – сказал Дайкоку. – Я не могу полностью расслабиться. Здесь внизу какое-то жужжание, – Девочка ткнула пальцем в землю. Бог улыбнулся. Она поняла, что сделала все правильно. Знать бы еще, что именно она сделала. Жрица нагнулась, припала ухом к земле и вслушалась в тысячу голосов. – Их так много. – Их еще больше. Девочка подняла голову. Теперь и в шелесте листьев слышался ей голос ветра. И далекий звон, напоминающий скольжение воды по серебряному сосуду. – Ты поняла, малышка, – почти радостно сказал Дайкоку. – Я это ценю. Никто из здешних пока не понял. – Благодарю вас. Но получается, что Источника, который поможет госпоже, не существует? – Только Амэ поможет Амэ. Ее проблема не в том, что она юна на вид, а в том, что она недальновидна и соответствует своему видимому возрасту. Она злится, что ее не воспринимают всерьез, хотя ничего не делает, чтобы ее начали так воспринимать. Еще не переросла. Ничего, мы подождем. Времени достаточно. – А как вы это поняли? – Я наблюдал. Взгляд красноречивее слова, запомни это, малышка, – краем глаза он заметил, как дитя кивнуло. – Я не понимаю. Иногда я совсем ничего не понимаю. Господин Дзидзо улыбается, когда говорит, что ему грустно вновь расставаться со всеми, госпожа Удзумэ часто кричит на меня, когда очень рада, господин Тамонтэн тоже кричит, даже больше, но не выглядит счастливым. Я не понимаю. Особенно господина Тамонтэна. Я не понимаю его. Я не понимаю никого. – Еще поймешь, маленькая. Только наблюдай. Всегда наблюдай и думай. Ты это уже умеешь, – внезапно его охватило желание потрепать жрицу по голове или за щеки, как простую маленькую девочку с именем и всем прочим, что полагается простым маленьким девочкам, но он просто похлопал своей огромной ладонью по ее макушке. – Иди, с садом ты закончила. – Спасибо, господин, – она подобрала свой кувшинчик и мигом скрылась в красноватых от закатного солнца дверях. – Не за что, малышка. Только Старику ничего не рассказывай. Не дорос он еще до наших с тобой секретов. *** Дзюродзин был одним из мудрейших божеств, он успел повидать мир, и не было того края, что не застал его следов. По крайней мере, бог сам так сказал. На редкость хвастливый старик, тщеславие било из него с такой силой, будто он был в несколько раз моложе. Так мало слушателей ему доступно, особенно тех, которые еще были способны слушать приукрашенные россказни. Хвастало божество своими сувенирами: книгами, украшениями, диковиной одеждой из других земель. Старец любил удобно расположиться на подушках кровати своей комнаты, размять затекшие суставы и за курением табака, игрой в Го или расчесыванием длинных седых волос рассказывать своей милой маленькой почитательнице об иных краях. – И раньше действительно можно было пройти пешком от нашего Востока и до Великого Севера, и до Юга, и до Запада? – Долго идти бы пришлось, но да. Это сейчас нас разделяют воды, но тогда мы могли себе позволить такие радости, как длительные пешие прогулки. – И они действительно так ходят? Почти без одежды и только в накидках? – густые черные ресницы Девочки разом посерели от пыли, поднявшейся облаком из старого папируса. – А ты попробуй на Юге походить под солнцем в чем-то более теплом, и через час от тебя и мокрого места не останется: ссушишься, как лист осенний. – А почему голова у них все равно покрытая? – Потому что жар по голове бьет. – Больно бьет? Старик громко рассмеялся, вторя скрипу ставен верхних этажей, уже позабывших, что есть уборка и смазка. Его верхняя губа то и дело «подпрыгивала» вверх, обнажая почерневшие десны: в том месте, где выпирал клык, уже образовалась неприятная зудящая ранка. – Ох, маленькая, помру я с тобой, – сказал Дзюродзин, вытирая бородой слезы с щек. И тут он остановился: жрица приподняла детские расплывчатые брови вверх, округлила и без того огромные глаза. – Но вы же не можете. Я уверена, что не можете. А если... Если умрете, то как? И как я без вас? – Глупенькая, конечно мы не можем. Подумай: даже если грянет новая война, то в любом случае хоть один бог да останется, – он пригладил ее волосы на макушке. – Амме тоже говорила, что не оставит меня. Аббе тоже говорил, что не уйдет. А сейчас их нет. – Кто такие эти твои Амме и Аббе? – Я не знаю, как это сказать на восточном. Я все еще знаю слишком мало слов. Но они были анаку, и я была их думу, а вместе мы были амат. И имя у меня было, не могу только вспомнить, какое. Два черных глаза уставились на него. Дзюродзин в который раз поразился их холоду. Он многое повидал на своем веку, но тупая пустота ее зрачков вызывала в нем брезгливое отторжение. Молчаливая и отстраненная, с дырами вместо глаз она казалась ему то ли пустоголовой, то ли зловещей. Жрица производила впечатление ребенка крайне подавленного и угрюмого, оттого любые проявления ее натуры, похожие на волю, пугали старика до второй седины. Она должна была прибыть в их храм чистой от всего своего прошлого, чтобы боги сами могли твердою рукой вывести на белом листе, какой ей следует быть. И вот на слепящей своею белизной бумаге стали различимы чернила предыдущих владельцев. Но различимы – не читаемы. Что угодно могло остаться внутри этой черепушки и лишь изредка выглядывать из червоточин в глазницах, чтобы разведать обстановку, а потом внезапно нанести удар, от которого никто не будет в силах оправиться. – Маленькая, есть у меня к тебе просьба, – он потянулся к верхним полкам, кабинет пронзил скрип вековых суставов. – А, вот она, последняя осталась от Ягахаэ, – в его руках оказался прозрачный шар, внутри которого возникали и пропадали белесые дымки, похожие на маленькие облачка. – Смотри в центр, хорошо? Так кто там говоришь, у тебя был? – Амме и Аббе. – Кто? – повторил свой вопрос бог, будто не услышал ее тонкий голосок. Она открыла рот, но промолчала. В черных глазах отражался только шар и его затягивающий туман. – Что вы друг другу обещали? – Они обещали не покидать меня, обещали всегда быть со мной, найти способ защитить меня от огня, обрушившегося на наш э-галь. – На ваш что? – Наш… – она замолкла, будто слова уже были на ее языке, но внезапно пропали. – И были вы кем? Она вздрогнула и сжала губы. – Не помню, – тихо произнесла Девочка. – Совсем не помню. – Вот и хорошо, это тебе ни к чему, – сказал старик, собираясь убирать шар. Он посмотрел в последний раз на ее бледное бесстрастное лицо, и на его шее зашевелились волоски. Бог никак не мог понять, куда же смотрят эти глаза без зрачков. – Говоришь, что не помнишь, да? – Совсем ничего не помню. – А вдруг у тебя еще есть что-то, что желательно не помнить? – Я забуду. Я уже забывала, это совсем не больно, но только шар там был больше, чем этот, – ткнула она пальчиком в прозрачное вместилище воспоминаний. – Тогда ты знаешь, что после такого делается. Дзюродзин достал небольшой молоточек и протянул его жрице. Девочка приняла его с привычной рабской покорностью. Шар нашел свое место на столе. Старик пристально смотрел на подопечную и ждал: бунта, злобы, раболепия или слез. Его не покидало чувство, что демон перед ним притворяется, что еще немного, и она обнаружит свои острые клыки и когти. Служительница неловко взяла инструмент и разбила последнюю свою связь с тем миром, из которого ее забрали. – Легко сразу на душе становится, скажи, а? – хмыкнул бог, наблюдая за тем, как осколки растворяются в воздухе. – Как было, так и осталось, – прозвучал ровный голос. – Только пусто стало. – Ничего, малышка, ничего, сейчас заполним, – воодушевился Дзюродзин. Бог достал и развернул перед ней свиток, на котором темными чернилами кто-то вывел храмы и поселения духов. Рядом были приписаны кривые иероглифы, поистершиеся, хотя вполне различимые. – Мы еще не занимались по таким свиткам. – Это мои походные записки. Старые, – усмехнулось божество, будто на ниточках собрав в уголках рта все морщины в узел. – Путешествовал же много по межземелью. А теперь ни межземелья, ни храмов этих больше нет. Он развернул перед ней всю карту их мира: поверх огромного континента с множеством нарисованных поверх крестиков, пометок и кривых границ грубой штриховкой темнела вода, затопившая почти всю центральную часть, кроме уже знакомых жрице земель – Востока, Юга, Севера и Запада. Дзюродзин пригладил уголки, хотя мягкая от старости и сырости бумага не торопилась сворачиваться. Он провел кончиками пальцев по знакомым тропам, что сам нанес на свиток куда более уверенной рукой. Девочка же сидела недвижно, запоминая каждую мельчайшую деталь. Бог присмотрелся: она глядела в одну точку. Тонкий детский пальчик потянулся куда-то в центр, но тут же вернулся на место, как ошпаренный внезапным узнаванием. – Что-то интересное, малышка? – Нет, – быстро ответила Девочка. – Совсем нет. – Она замолчала на пару секунд. – Я же все равно не смогу туда вернуться. Дзюродзина пронзил гнев. Он уже хотел ударить ее и обозвать мелкой обманщицей, заставившей разбить шар Ягахаэ зазря. Как посмела она пытаться обмануть его? Неразумное дитя, не понимающее, что все тычки, все изменения и все упреки богов направлены на нее для ее же блага. – Там было такое красивое небо. Раздался хлопок. Жрица потерла краснеющую щеку. Она уставилась на бога с пониманием, смирением, без грамма сожаления. – Простите. Я забуду, господин. Я честно забуду. Уже забываю, – впервые она превратилась во что-то похожее на человеческое дитя. – Но мне бы не хотелось забывать хотя бы небо, что было там над моей головой. Дзюродзин всплеснул руками, пытаясь согнать с себя приступ сострадания, которое все равно не оценит мертвая душа. Он задумался, не обманули ли их, не обманули ли его. Девчонка, рожденная от демонов, безвольная по своей сути, не должна была нести в себе ни капли тех чувств и качеств, что оживляют смертных. Ни капли тоски или боязни, ни капли желания сохранить себя. – Дуреха, – цыкнул старик. – Забывай, как можно скорее забывай. Ты увидишь еще более красивое небо, если забудешь, если только выживешь, – глухо добавил он. – Я забуду. Все забуду. Но можно хотя бы небо я запомню? – спросила она с робкой надеждой. – Его больше нет и некому его помнить. Не в первый раз бог слышал подобные слова. Старик насупился, почти разозлился, но не смог заставить себя с ней спорить. – Твоя радость, что похожа на Ягахаэ, – пробурчал он. – Но обещай, что забудешь про все остальное, что будешь учиться день и ночь, что ни у кого к тебе не возникнет ни единой придирки, ни единого замечания. – Обещаю, господин, – среди черноты ее глаз на секунду крошечной искрой мелькнул зрачок. – Мне нравится учиться. – Себе в первую очередь пообещай. Если закончишь обучение, то весь мир сможешь исходить вдоль и поперек. Увидишь Юг, Запад, Север. Но тебе будет разрешено отправиться в первую очередь на Юг, когда минет тринадцатое лето. Учи язык: тамошний бог мудрости – редкостный высокомерный воробей, – мудрец не мог ошибиться – то были искры любознательности, любопытства, интереса, заставившие его подняться, хрустя костями, направляясь к шкафу, и достать свой собственный, самый первый и любимый папирус, чтобы протянуть хранилище знаний ребенку. – Держи, маленькая, иди учиться. Помни: твое дело – привязываться к балке и колоть ногу. – Вечно вы так странно говорите. Иногда я совсем вас не понимаю, – она осторожно развернула записи. – Не понимаю, не умею читать такие иероглифы. – Ох, что же с тобой делать? Придется учить. Только не смей поднимать гам, как эта Шебутная, и так от нее спасу нет. Внезапные радость и страх схлестнулись в его душе двумя большими волнами. Наличие у нее подобия воли было ошеломляющим открытием, наличие души – убийственным. Только бы никто не решил, что это достаточная причина для сворачивания их миссии. «Нет, – подумал Дзюродзин, – пока от нее самолично не пострадает бог, пока ее сердце бьется, а легкие дышат, никто не перечеркнет их планы». *** – Девчонка, Девчонка, Девчонка! – накинулась Удзумэ на жрицу, подметающую пол. – Я хочу танцевать! – Вы можете танцевать в вашей комнате, госпожа, – отчеканила она, подняв на нее глаза, что с каждым годом все больше к месту смотрелись на иноземном лице. – Ты не поняла меня, смертная? Я с тобой хочу танцевать! – взмахнула рукавами богиня. – Брось ты уже эту метлу! – маленькая молния хлопнула ладонью по деревянной палке – помело покатилось по земле. – Господин Дзидзо просил, чтобы к его возвращению на первом этаже было чисто. Жрица подошла к метле, подняла ее, и пыль от господина дорог вновь полетела ему же во след. Богиня разозлилась. – Тебя дали мне в услужение, почему даже ты меня не слушаешься? Неужели тебе нравится во всем им подчиняться? – кивнула она в сторону главного здания храма. – Я слушаюсь. Я всех слушаюсь. Амэ брезгливо сморщила часть червеобразного рта, скрутив несчастного в узел. Жрица продолжала усердно мести кучки пыли к выходу, медленно подталкивая их к двери. Удзумэ наблюдала за ней тихо, как кошка в засаде, а затем резко с шаркающим звуком разворошила пыль ногой. Буроватое облако поднялось в воздух, оседая на ткани, забиваясь в волосы, залетая в ноздри, но богиня продолжала веселиться, со смехом кружа в клубах терпкой пыли, как пчела в пыльце. – А знаете, – жрица отставила метлу к стене, – я передумала. Я хочу с вами потанцевать. Почту это за превеликую честь. Танец с самой госпожой веселья – может ли простой смертный мечтать о чем-то большем в своей жизни, правильно? Богиня засветилась от счастья, будто радость накалилась в ней настолько, что засияло, подобно солнцу. Она схватила девочку за обе руки и вприпрыжку вывела в сад. – И под какую музыку нам танцевать? Госпожа гордо указала на маленький декоративный пруд. Вода в него поступала через толстую бамбуковую трубку. Каждые несколько секунд она переполнялась и склонялась к пруду, сталкиваясь с его каменным бортиком, а потом отклонялась обратно, глухо ударяясь о щебень бережка. – Слышишь? Вот тебе и ритм! Слышишь, как журчит вода? Вот тебе и мелодия! О чем еще можно просить? – И как танцевать ваши танцы? – А никак! Не ты танцуешь – душа танцует. Давай же! Просто двигайся, вскидывай руки и ноги, хоть головой тряси до выпадения волос, – богиня сама теперь напоминала то брошенное помело, собирая опавшие листья прядями. И жрица начала танцевать. Удзумэ даже удивилась гладкости ее движений, плавности взмахов рук. Ее захватили зависть и гордость: до сего дня она мнила себя единственным существом, способным слышать музыку в тишине. Богиня радовалась до злорадства, с непомерным любопытством смотрела она в окна храма, надеясь различить там чью-то фигуру. Но чем дольше ликовала Амэ, тем больше замечала, что жрица не танцует, не слышит ритм, не предается веселью: стоит богине взмахнуть правой рукой – та взмахнет левой, закружиться налево – повернет направо. Девчонка повторяла за ней все с дотошностью отражения в зеркале. Ее черные глаза следили за богиней, будто пытались поглотить, пожрать само движение. Что-то мерзкое восстало внутри Удзумэ, точно та самая терпкая пыль. Ей опротивели и танцы, и боги, и смертные, особенно жрица – почувствовав обиду, Амэ почитала себя обманутой. – Хватит, – всплеснула руками богиня. – Уходи! Уходи сейчас же! – она толкнула ее со всей силой своего детского тельца. Девочка отшатнулась, едва удержавшись на ногах, подняла на Удзумэ пугающие глаза и вдруг взбесилась. – Хватит! Уходи! Уходи сейчас же! Амэ ощутила весомый толчок и тут же занесла руку для пощечины, как замерла с застывшей над головой ладонью. Жрица стояла перед ней с лицом, перекошенным от гнева, готовая тут же ударить в ответ. Удзумэ испуганно вскрикнула. Впервые богине показалось, что перед ней страшное дикое животное. Она не решалась отступить, будто боялась, что стоит отвести взгляд, как жрица вцепится ей в волосы. – Вы боитесь, госпожа? – спросила девчонка ровным голосом. Удзумэ ей не ответила. Она затряслась, как последний лист ранней зимой. Богиня подорвалась с места и убежала в храм. Пол скрипел, лисы разбегались перед ней, тихо ворча на взбалмошную госпожу. Амэ замедлилась, села на корточки и расплакалась, пряча голову в колени. Доски возле нее продавились. Она увидела полы одежд Тамонтэна и еще сильнее сжалась в напуганный клубок. Хозяин храма молчал. – Кто? – отразилось громом от пустых коридоров. Богиня кулаками размазала по лицу слезы и сопли. Тамонтэн не спешил. Он ждал, когда Удзумэ окрепнет достаточно, чтобы подать голос. – Это жрица! Это все жрица, жрица, жрица! – вырвалось из нее гневным потоком. – Она ударила меня. Толкнула в живот так, что я едва с ног не свалилась. Господин немо слушал ее, не сочувствуя и не перебивая. Лицо его не двигалось, но в темных глазах иной раз вспыхивала искра воли. – Если бы только у меня было слово. – Оно у тебя и так есть. Или хочешь словом приказать, чтобы девчонка всегда тебя слушалась? Удзумэ вспыхнула. – Моего слова не хватит ни на что, даже на самое маленькое чудо, а ваше, – она охнула. – Я даже боюсь представить, на что оно способно. – Где она? Богиня отряхнулась и засеменила к саду, оглядываясь на Хозяина, следующего за ней размеренной поступью. Послышался шелест помела о камень. Яд вскипел в богине с новой силой. Жрица заметила своих господ, отложила метлу и поклонилась Тамотэну до земли. – Ты нанесла вред своей госпоже? – начал бог с обманчивым спокойствием. – Мы танцевали, – кивнула Девочка. – Госпожа показала – я повторила. Удзумэ почувствовала, как скользнули по ней легким лезвием зрачки старшего. Она промолчала. – Знаешь ли ты, что если хоть один бог пострадает от твоих рук, то и жизни твоей, и храму конец? – Что значит “пострадает”? Он жестом подозвал ее к себе – жрица шагнула навстречу. Удзумэ не успела ни вдохнуть, ни выдохнуть – тельце девочки рухнуло наземь, как мягкая кукла. Тамонтэн стряхнул капли черной крови в траву и отставил руку в сторону, чтобы не запачкать одежды. – Встань. Убери руки от лица. Девочка неловко поднялась с колен и убрала за спину ладони, измазанные кровью из носа. Ее ноги дрожали. Тамонтэн снова занес руку. – Хватит! Хватит! – подлетела Удзумэ к ребенку, когда на камне уже проявились темные следы от ее колен. – Не надо больше! Двух раз достаточно. – Отойди, – Тамонтэн осторожно оттянул девочку от демона чистой рукой. – Не бейте ее больше! Пожалуйста, не бейте! Она совсем легонько меня толкнула, совсем капельку. Не бейте ее, пожалуйста! – взмолилась госпожа веселья. – Отойди, – повторил Хозяин. – Неужели позабыла, как много весит слово госпожи храма? – Но я же не просила ее бить. Я только хотела, чтобы она слушалась меня, – богиня обняла жрицу, запрятала ее в своих длинных рукавах. – “И как только заметите, что демон решился причинить вред богу, убейте его!” Помнишь? Тебе не нужно слово, чтобы вершить ее судьбу, Амэ. Посмотри, чего ты добилась простым словом и простой завистью. А что бы было, будь тебе доступно настоящее слово старших? Не успели ее глаза высохнуть, как вновь наполнились слезами. Она затрясла головой, будто пыталась выгнать из ушей его вездесущие упреки. – Ты богиня, Амэ, богиня храма Тысячи Дверей, единственного храма для всех высших существ, единственного храма с одним вечным жрецом. Помни же, какая великая ответственность лежит на твоих плечах и как тяжелы твои слова, – заключил он, выпутывая ребенка из объятий богини. Хищный огонек вновь зажегся в его глазах. Молниеносный удар вновь настиг жрицу. Удзумэ вскрикнула. На ее глазах лицо девочки отекало, синело, становилось похоже на перезрелую тыкву. – Хватит! Перестаньте, пожалуйста! Я поняла, я все поняла. Не бейте! – Твои слова дают мне право убить ее. Я уже много делаю, когда щажу эту несчастную жизнь. Отойди, запачкаешься. – Не отойду! – закричала Амэ и обняла жрицу так крепко, что у нее самой заболели руки. – Тогда ее наказание коснется и тебя, – он показательно повертел перед ней своей широкой стальной ладонью. – Хорошо, – дрожащим голосом ответила богиня. Хозяин кивнул. Он вновь занес руку для пощечины. Удзумэ толкнула девочку вниз и вышла вперед. Она вся сжалась, зажмурилась, готовясь принять удар. Госпожа вздрогнула всем телом, когда край рукава едва коснулся ее лица. Она недоверчиво приоткрыла один глаз. Тамонтэн стоял перед ней, до хруста сжав плотоядные челюсти. – Впредь не говори то, о чем пожалеешь. Не ври тем, кто может заставить тебя пожалеть об этом, – Хозяин больно щелкнул ее по лбу. – Теперь это твоя забота, – указал он на жрицу, дышащую со свистом. – Да, господин, – закивала Удзумэ. – Спасибо, огромное спасибо вам! – Сначала умойся и переоденься: ни одна капля ее крови не должна остаться на тебе, потом проследи, чтобы она убрала все за собой и умылась. Если увижу хоть одно черное пятно – спрошу с обеих. Довольный, наевшийся жестокостью, как медведь падалью, он вернулся в храм. На жрицу полились объятия и поцелуи, увещевания и извинения. Амэ плакала, пыталась вытереть ее отекшее лицо, но лишь размазывала черную кровь и рыдала еще больше. – Прости меня. Прости меня, я не хотела! – продолжала она в припадке раскаяния. – Скажи, ты прощаешь меня? Точно прощаешь меня? Черные глаза наблюдали за богами со всей внимательностью, будто и их слова, и лица, и удары, и клятвы затягивало на дно водоворота. Она не отвечала богине и лишь нерешительно кивала на каждое ее восклицание. Девочка осторожно попятилась от госпожи, уважительно кланяясь ей каждый шаг. – Куда ты? Вернись ко мне! Вернись, я еще не извинилась перед тобой за все! Вернись сейчас же, – топнула ногой Амэ. Жрица взяла отставленное помело и принялась подметать двор. – Господин Дзидзо просил, чтобы к его возвращению на первом этаже было чисто. Пыль впитывала кровь, скатывалась в комки и летела за порог. *** – Вы вновь уходите? – дитя стояло у ворот храма, не решаясь даже выглянуть за него лишний раз. Дзидзо обернулся медленно, удивленно, как делал всегда, когда его окликивали: он будто не мог поверить, что кто-то звал именно его. – Вы ведь только неделю пробыли в храме. – Милая, уже поздно. Что Инари скажет, когда увидит, как ты зимой выбежала без накидки? – Вы избегаете ответа. Бог посмеялся, через силу возвращаясь обратно. – Ты права. Я должен уйти, но это не означает, что я хочу уходить, – тучи над ними темнели с каждой минутой: не миновать метели, которая редко посещала эти края. – То есть вы не хотите уходить? – немного удивленно спросила жрица. – Конечно же не хочу, но я должен, – ответил бог. Взгляд темных глаз так и остался непонимающим. Дзидзо присел перед маленькой жрицей на одно колено. – Милая, ты же помнишь, кто я такой? Она кивнула с видом почти обиженным: как может он сомневаться, что жрица помнит всех своих богов? – Только я могу вывести тех грешников в аду, которые уже отмучились. Многие туда попадают вовсе не за нечто ужасное, а по роковой случайности. Дети тоже не могут найти дорогу на небо, и я ни за что не могу их оставить, – он немного помолчал, пока не убедился, что жрица его поняла. – Мне бы очень хотелось остаться в храме еще ненадолго, но, по правде говоря, я просто не могу. Это мой долг, – услышав слово «долг», малышка немного напряглась. Путешественник встал, опираясь на трость, и уже собирался уходить. – Ясно. Господин Дзидзо, – бог повернулся, обращая все свое внимание на нее, пока ветер крепчал. Лучше бы ему уйти сейчас по еще различимым тропам, – я не вправе просить что-либо у вас, и все же у меня есть просьба: вы можете вернуться ко дню зимнего солнцестояния, когда в храме будет большая служба? – Что за глупые просьбы? – он легонько щелкнул ее по лбу. – Я обязательно приду. Первая большая служба, – и в этот момент он сам удивился. – Тебе это важно? – Вы внимательны ко мне, добры, если я внимательна и добра к вам, то это справедливость. Ведь так? – нерешительно спросила жрица. – И мой долг есть справедливость, как ваш долг есть путь. Бог удивленно присвистнул. – Как же глубоко ты копаешь. Я рад. Жрица непонимающе нахмурилась. – В твоей жизни должно быть хоть что-то тебе важное. А вот, почему оно важное, по сути своей не так важно, – подул сильный ветер и полы кимоно бога взметнулись вверх. – Беги домой: пойми, мне приятно, что ты по мне скучаешь, но от этого уходить еще труднее. Береги себя, я принесу тебе биву или гучжэн. – Пожалуйста, только не биву. Она такая плаксивая. Дзидзо рассмеялся и пошел. Его шаги всегда были непомерно огромными, но на глазах девочки он начал меняться и расти еще выше. Его одежда заискрилась благородной медью, металлом «старших»; накалились глаза, а трость больше напоминала посох. Пошел снег. Сквозь белый летающий ледяной пух трудно было различить фигуру бога, но жрица все еще видела сверкающие серебром светлые волосы. Ее ослепила резкая вспышка. В этом мире его уже нет. «Скучаю? – подумала Девочка, стоя у ворот храма, чувствуя, как холод начинает покалывать ее руки. Она зажмурилась, пытаясь понять это неприятное ощущение внутри. – Да, думаю, скучаю». Она пошла обратно, в теплый храм, где Инари уже начала волноваться, а Тамонтэн – ворчать на ее волнение. *** Сказать, что Тамонтэн ненавидел жрицу, значило не просто не сказать ничего, но и сделать ему комплимент о доброжелательности. С самого начала он не хотел в это ввязываться, но идти против высших богов, было нельзя. В этом случае они могли надавить на самое больное место. – Достопочтенный Тамонтэн, вы ведь знаете, как велика опасность повторной войны на этот раз с другими землями. Вы остались Хозяином Востока, единственным, главным, богом войны с той поры, как Он погиб. Разумеется, мы не считаем вас виноватым в этой глубокой трагедии, но теперь в ваших же интересах приложить руку к нашему процветанию. Если жрица будет иметь происхождение от нас, то это улучшит наше положение среди других, – тоненьким голоском пустословит богиня, возвышаясь на своем Небесном троне так далеко, что Тамонтэну едва видна ее фигура. – А если я предпочту отрубить руку, чем приложить ее к чему бы то ни было связанному с демонами? – Тогда вы лишитесь не только своей руки, но и руки нашей дочери, – снисходительно посмотрел на него бог, сцепив пальцы в замок. Красноречиво, слишком красноречиво для тех, кто не появлялся в их мире почти никогда. Небесные крысы. Жрицу он избегал, игнорировал, а после пересечения точки кипения кричал и бил, выплескивая на нее весь гнев. В такие моменты к ним прибегала Инари, хватая дитя на руки, и со слезами на глазах умоляла его успокоиться. Она боялась. Он мог сорваться и ударить ее Девочку так, что сломались бы все ребра. В такие моменты бог затихал и уходил, шипя подобно залитому водой пламени. Богиня же прижимала ребенка к себе и повторяла, что все будет хорошо, убеждая в этом саму себя больше, чем кого-либо другого. Ей было ясно с самого начала: этот бог таит в себе угрозу для дочери нелюдей гораздо большую, чем все остальные. И Инари старалась защитить ее так, словно это было ее собственное дитя. Она всегда о ней заботилась, считая, что это правильно, что любому ребенку, неважно, какому, необходима забота. Жрица ничего не имела ни за, ни против этого. Со временем просто привыкла. – Отлично! Смотри, какие красивые у тебя стали волосы, – женщина пропустила несколько прядей сквозь пальцы, – и как отрасли. В будущем станешь настоящей красавицей, – она достала гребень и начала расчесывать тонкие детские волосы. – Госпожа, а у вас есть дети? – богиня застыла от такого прямого и неожиданного вопроса. Обычно жрица предпочитала молчать. – С чего ты вдруг спросила? – Инари опомнилась и вернулась к гребню. – Если вы с господином Тамонтэном вроде мужа и жены, то у вас должны быть дети. Так во всех сказках Дзюродзина было, – простодушно ответило дитя – женщина громко рассмеялась, но быстро прекратила. – Это не всегда так бывает даже у смертных, а мы боги, старшие боги. Нам не достаточно телесной возможности просто иметь детей – сам мир должен быть готов иметь наше продолжение, и мы должны быть к нему готовы. А так бывает не всегда. Нужно ждать и много пытаться. Многие боги выбирают другой путь – зачинать отпрысков через смертных. – Что значит «зачинать»? – Девочка почувствовала, как женщина стала гораздо нервознее драть ее локоны гребнем, но ничего не сказала. – Узнаешь, когда повзрослеешь, – Инари заметила, что успела порвать пару прядей и смягчилась. – Просто, – жрица одернула себя, размышляя, стоит ли вообще рассказывать об этом. – Господин Тамонтэн часто злится на меня, и когда он уходит, я слышу, как он говорит о ком-то, кто погиб на... – Войне, – богиня требовательно развернула Девочку к себе. – Он не стал бы говорить об этом при тебе. Ты следила за ним, – женщина не удосужилась изобразить вопросительную интонацию. Для нее все было ясно как день. – Наблюдала. Я хочу понять его. Почему он ненавидит меня? Мне даже господин Дайкоку не говорит, хотя про все остальное рассказывает. Ногти на руках богини вытянулись, потемнели, впились в ткань домашнего платья Девочки. Маленький нос почернел, выдался вперед, потянув за собой губы. Человеческое лицо исказил звериный оскал. – Госпожа, что с вами? – Извини, – она быстро успокоилась, впечатав лисью морду обратно. – Ты же понимаешь, что это опасно для тебя. А если бы он тебя увидел? – Но если это продолжится, то я никогда ни до чего не дойду. Госпожа, вы можете мне рассказать о погибшем боге? – поджав губы, жрица отвела взгляд. – Пожалуйста. – Ну, хорошо, – Инари сдалась, признавая, что так будет лучше для всех. – Тогда я лучше расскажу тебе сказку на ночь. Ложись под одеяло. С легким недоумением дитя подчинилось. – Давным-давно жили храбрый воин, который был единственный в своем роде, и девушка самых чистых кровей. Их мир был нов и не имел строгих правил, поэтому их не слишком отягощали обязанности. Родители девушки были очень обеспокоены тем, что она не могла защищать себя, хотя ей нужно было совершить большое путешествие вглубь их земель, чтобы основать там новый, свой, храм. – И они попросили воина защищать ее? – спросило дитя. Богиня кивнула с легкой улыбкой. – Сначала они жутко не ладили, вечно спорили: она считала его неотесанным и грубым, а он ее – изнеженной и слабой. Однако общий путь их сплотил, и она поняла, что на самом деле воин ни капли не грубый, что ласки в нем больше, чем жестокости. Он тоже понял, что девушка только казалась ему слабой трусихой, и смелости в нем больше, чем в нем самом временами. Изо дня в день они привыкали друг к другу, а потом, – Инари многозначительно взглянула на ребенка, – подружились и привязались. Привязались настолько, что по прибытии в храм, воин не захотел уходить и остался с ней, хоть это было против всяких правил. Прошли годы. Они все так же жили вместе и ни в чем не нуждались. В их храме появилось дитя. Мальчишка. Тело его было слабо, но дух – невероятен, почти ужасен в своей силе. Тогда воин и девушка были счастливы, как никогда прежде. И как никогда больше не были, – богиня выдохнула, подняла глаза к потолку, проморгалась и продолжила свой рассказ. – Казалось, что все идет лучше некуда. Мальчишка вырос и отправился в небесной красоты дворец, чтобы предстать перед родителями матери. Он пришелся ко двору и был любим всеми, кого встречал. Воин гордился сыном безмерно. Он верил, что теперь их ждут годы счастья и радостей. И стоило женщине поверить в это вместе с ним, как на них напал враг. Враг, не знающий ни пощады, ни жалости. Воин же теперь был не один в своем роде, чем воспользовались родители женщины, владевшие их миром. Они отправили на войну обоих. А там творились страшные вещи. Очень страшные, которых свет не видел и которые больше, я надеюсь, не увидит никогда. И было решено, что воины возглавят две армии, которые своей волей смогут изгнать врага туда, откуда он пришел. Юный воин был еще совсем молод, старший боялся оставлять его, а женщине трудно было оставить их обоих. У высших был план. Они создали волю, способную переломить ход войны, но воля была с изъяном. Помимо врага она изгоняла из мира и тех, кто ее творил. Очутившись во тьме врагов, воин был вынужден сражаться за свою жизнь, теряя все человечное, что у него было. Он смог. Вернулся. Все это время он тешил себя надеждой на то, что и юный воин тоже выжил. В их мире многие уже считали его погибшим, кроме женщины. Она ждала его. А затем они вместе начали ждать мальчишку. – И как долго они ждали? – Очень-очень долго, но так и не дождались. С ним случилось то же самое, но он не смог выжить там, по ту сторону. Воин вновь стал единственным в своем роде, но он не был этому рад. – И воину с женщиной было очень грустно? – Ты даже не представляешь, как. Им до сих пор грустно. Уже... – Инари посмотрела в окно. – Уже очень поздно. Спокойной ночи, моя Девочка, – она наклонилась и прикоснулась губами к ее лбу. – Спокойной ночи, госпожа, – она откинулась на подушку и договорила сонным голосом. – Спокойной ночи, девушка и воин. *** Тамонтэн сцепил руки за спиной и шел, стараясь не наступить на хвосты снующим туда-сюда лисам в утренней суматохе. Холодная весенняя роса уже смочила его обувь и полы кимоно, но все было слишком хорошо. Намедни Дзидзо принес новый металл. Совсем немного, но такого бог еще не видел: не серебро, хоть переливается подобно ему; белый и чистый, по словам, прочный. Можно сковать все, что угодно: от зеркала до кинжала. Среди деревьев замаячила небольшая хижина с огромной трубой – прихрамовая кузница. Бога согрело приятное ощущение, которое бывает у путника при виде родного порога. За этой неказистой дверью можно со всей силы бить молотом по белому металлу, чтобы искры звездами сыпались градом, чтобы огромный бесформенный кусок обрел вид тончайшей, но несгибаемой фольги, способной входить в чужую плоть, что в масло, чтобы видеть в отражении нового лезвия свои глаза в объятиях пламени. Металл о металл, огонь, жар, резкие удары – кузня напоминала поле боя, насколько ненавистное, настолько же и родное. Тамонтэн вертел в руках материал, напоминающий небрежно брошенное тесто. Он думал, что же ему сковать. Украшение? Металл выглядит богато, даже роскошно, но кому его подарить? Инари уже ходит с головы до пят в его подарках: от шпилек до браслетов для ног. Другим подобные презенты будут некстати: старику Дзюродзину такое не нужно, он бы предпочел, чтобы воин преподнес ему новую доску для Го или гребень для бороды – недостойно такого благородного металла; Удзумэ не любит украшения, да и не будет он лишний раз баловать эту несносную; Дайкоку вообще ничего и никогда не хочет, хотя для него бог бы мог расщедриться на что-то небольшое: спокойный и рассудительный шурин всегда был ему по душе. Тогда оружие? Меч? В данном случае едва хватит на нож. Дверь немного заскрипела петлями. Кто-то недостаточно сильный, чтобы открыть ее, рвался внутрь. Тамонтэн, раздраженный мыслью, что если бы не это внезапное вмешательство, то он бы уже смог решить свою дилемму, тяжелой поступью пошел открывать дверь. Лисица на пороге, тряхнув всеми пятью хвостами, уставилась на него, не собираясь ни входить, ни уходить. – И что же от меня нужно? Она облизнулась и повернулась в сторону тропы. – Обед уже, значит. И остальным настолько необходимо мое присутствие. Лиса тихо чихнула и помотала мордочкой из стороны в сторону, как бы говоря: «Ну вы же Хозяин: и нас, и этого храма. Конечно необходимо. Хозяйка будет волноваться». И даже ответить хотелось, что привычка у этой Хозяйки за все одушевленное и неодушевленное переживать, да вот только слушать никто не станет. – Ладно, скажи, что скоро буду. Нашли себе моду – обеды в полдень. Он погасил огонь в светильниках и вышел на дневной свет. Прыткие лапки понесли рыжую красавицу к собратьям: Тамонтэн мог видеть, как удаляется нечто, задевающее траву и кусты по пути в храм. Неспешно и спокойно, вновь в раздумьях, он побрел к остальным на такой важный и незаменимый обед, который никак не мог обойтись без него. И все же, сколько бы он ни пытался казаться недовольным, у него это не получалось. Пять лет жизни под одной крышей отчасти залатали раны десятилетий одиночества и потерь. Остальные немо поприветствовали его, уже сидя за столом. Никто, даже Амэ не посмел притронуться к еде до Хозяина. Он сел за свое место, оттянув рукава до локтей, заметив, что Инари действительно выглядит обеспокоенной. Бог повернулся к ней, пристально вглядываясь в набеленное лицо. – Девочки нигде нет, – прошептала женщина, оттягивая длинные рукава и снова убирая их. – За завтраком просто взяла свою миску и убежала. – Значит, гуляет где-то. Вернется – получит наказание за такое невежественное опоздание. Не морочь себе этим голову. Она и не взглянула на него, поглощенная страхами. – Без нее уже и непривычно как-то, – заскрипел своим голосом Дзюродзин, – не один год за одним столом сидим. Да и не похоже это на нее. В жизни своей ни на секунду не опоздала, а тут на обед не пришла. – Так надо лишить ее еды на неделю. Пусть подумает над своим проступком! – Тамонтэн пристукнул кулаком по столу. – Дерзость жрицы – не повод морить смертные тела голодом. Одумается и вернется под вечер: идти ей все равно некуда. Никто и не посмел возразить Хозяину. Только одна маленькая миска осталась стоять на столе неприкаянным призраком так и не явившегося человека. Жрица не явилась и после обеда. Служба. Она не явилась. Урок. Она не явилась. Работа в саду. Она не явилась. Нигде ее не было. Хвост Удзумэ мелькал за каждым поворотом коридора. Топот ее ног лавиной спускался с верхних этажей на нижние. Лестницы не всегда успевали заскрипеть. Она бежала и бежала, проверяя ручки каждой комнаты. Все закрыты. – В храме ее точно нет, – Амэ не сразу поймала рукой стену, о которую хотела опереться. Челка облепила мокрые виски, лицо блестело от пота. Богиня не смогла унять беспокойное сердце и осела на землю. – Обморок ни к чему хорошему не приведет, – Дзюродзин вдохнул побольше дыма из своей трубки и выдохнул его на теряющую сознание Удзумэ. Девчонка закашлялась, но осталась в сознании. Он снова затянулся – не у одной нее накалились нервы. – Как в твоих легких столько дыма помещается, дедушка? Старик пристукнул ее по макушке сухим кулаком. Она зашипела. – Имей почтение, – он повернулся к Дайкоку, распластавшемуся на траве. – Слышишь? – Я никогда ее не слышал. С какой стати сейчас получится? – земля не слышит поступь мертвых, вот и Дайкоку к ней глух. – Но лес. Лес неспокоен. Кто-то бродит по нему. – Живой? – на вопрос старца парень втянул пухлые губы и отвернулся. – Неживой. Тогда плохи наши дела. По договору о площади, все за пределами храма, остается во власти Нурарихена. Договор, конечно, защитит нас, но вот за пределами наших земель мы не имеем никаких прав. – Тоже мне, боги нашлись. Наша жрица может быть там! Мы же божества! Мы всех главней! Что с вас взять! Я сама пойду за ней! – маленькая богиня разозлилась и начала прорываться к воротам через огромные фигуры взрослых. – И куда ты пойдешь, младшая? Там уже темень. Ты знаешь дорогу? – Дзидзо преградил ей путь своим посохом. – Я хоть что-то делаю! А вы тут просто стоите! С ней же все что угодно может произойти, если уже не произошло! – лицо у нее стало такое, будто она выпила стакан лимонного сока: вся кожа стянулась, сжалась в тугие складки, нос покраснел, ресницы склеились от влажных глаз. Мгновением позже она разревелась. – Совсем ты еще дитя, – Дзидзо вытащил из-за своего пояса тряпье и вытер маленькое лицо богини, начинающее опухать. – Слезами горю не поможешь. Или ты надеялась ими все здесь затопить, чтобы жрица приплыла к нам в руки? – Убери от меня свой платок – он воняет, – Амэ нехотя начала отбиваться от его настойчивой заботы. Дзидзо в своей привычной манере улыбнулся, приобняв ее за плечи. – Не думай о плохом. Уже пора спать. Заснешь, а завтра наша Девочка уже будет дома. Вот увидишь, за завтраком она расскажет тебе увлекательную историю о том, почему пропадала. – Врешь ты все... из нее ужасный рассказчик, – успокоилась Удзумэ. Старший мягко подтолкнул ее к входу в здание и повел в комнату. – Бздит как дышит, а дышит часто, – Дзюродзин выдохнул очередное дымное облако и, покрутив в нем рукой, пытался рассмотреть, в каком месте находятся хозяева храма. Кругом темно. И рядом что-то большое. Большое и мертвое. – Успеют ли? Должны успеть. *** Инари на всех четырех лапах неслась по лесу, слизывая с воздуха знакомый запах. За ней едва поспевал Тамонтэн, кажущийся таким неповоротливым в сравнении с большой, но грациозной лисой, сметающей все кусты по пути девятью хвостами. Белая шерсть ярким серебром отражала лунный свет, бликами мелькая в чаще. Она навострила уши и резко остановилась, подняв клубок пыли. Мужчина добежал до нее и проследил за взглядом – в паре десятков метров от них стояло дерево со смеющимися головами на ветках. Они еще не заметили богов. Тогда Тамонтэн понял, что уже некоторое время находится на земле екаев. Не в человеческой форме следовало сюда приходить и не без предупреждения. – Не иди дальше, – резко сказал бог. Она повернулась на его гневный голос. – Ты лисья Хозяйка. Как Нурарихен отреагирует на твое вторжение глубокой ночью? Не могут два Хозяина быть на одной территории без договоренностей. – Плевать мне на его правила. И на него самого плевать, – ее морда сплюснулась, превращаясь в лицо с гневными, вздернутыми бровями. Осознав сказанное, она раскраснелась. – Прости за грубость, – женщина втянула воздух. – Она там. Совсем близко. Я чувствую ее. – А я чувствую, что нам нельзя здесь находиться. Сейчас мы люди. – К черту эти глупые договоры и правила. К черту это все. К черту моих прародителей, которые все это придумали, – шипела Инари, источая желчь. – Эти правила – цена за огромную помощь в войне. Нурарихен заслужил ставить нам такие условия, – тихо, но грозно и почти рассерженно сказал мужчина. – Только подумай: ты ради этого выкидыша рискуешь своей честью, своим положением, своей свободой. О чем ты только думаешь последние пять лет? – О нем, – мигом ответила богиня. Воин замолчал, услышав ее скулящий голос. – Я о нем думаю. Сколько лет мы прожили вместе, чтобы затем все потерять. А сейчас нам будто судьба даровала милость. Мы можем все исправить. Я думаю, что мы можем. Это хрупкое, слабое, безымянное дитя. Я не хочу второй раз через это проходить. Я не могу этого допустить. Тамо, – мужчина задержал дыхание, – это моя Девочка. Моя судьбой дарованная родная Девочка. И сейчас я знаю, где она. Я знаю, что я все могу. Прошу, пусти меня. – Нет, – он развернул ее к себе за плечи. – Ты идешь домой. Я сам за ней схожу. Я Хозяин, но я и Меч и Щит Востока. Мне вряд ли что-то еще от этого будет. – Ты сделаешь это? – Инари удивленно приоткрыла маленький красный рот. – Не скрою, что я ее недолюбливаю, если не хуже, но раз тебе это так важно, то ладно, – угрюмо проворчал Тамонтэн. Она скромно проронила пару слезинок. – Давай, иди домой. Я сам со всем разберусь. – Спасибо, Тамо, – женщина крепко прижалась к нему, обвив длинными руками. – Иди уже. Я скоро вернусь. И глазом моргнуть не успеешь, как мы будем в храме. Она вновь обратилась в легкую белую лису с очень миниатюрными лапками и прыжками начала отдаляться от него в сторону храма. Бог стоял и наблюдал за тем, как девять пушистых хвостов маячат над кустами. Ушла. Теперь можно идти. Инари сказала, что до жрицы рукой подать. Он и сам это чувствовал. Он мог запросто учуять демона в ее крови. И пусть ему было до жути неприятно ходить по грани собственных убеждений, Тамонтэн стойко шел вперед. Головы на дереве разом повернулись в его сторону, разразившись смехом. Смотрите, кто идет! Кто идет! Это же воин-бог. Это наши земли. Не перепутал? Наши. И девчонка ваша теперь тоже наша.

Мужчина буйволом фыркнул на них, грозно поведя единственной бровью. Не их это дело. По договору демон принадлежит им, богам, а не екайскому отребью. Он со всей силы замахнулся на ствол. Листья дерева задрожали. Пара голов даже самостоятельно решила отделиться от кроны и упасть. Но каменный кулак остановился в волоске от коры. Наконец наступила тишина. Тамонтэн размял затекшие костяшки и пошел своей дорогой.

Запах демона в самом деле усиливался по мере того, как он шел вперед, натужно выдыхая пар из своих ноздрей. Вроде бы и лето, а ночь холодная. Даже слишком холодная. Ступив на поляну, бог остановился. Это была не просто «поляна», а островок из придавленной травы не совсем правильной овальной формы. Жрица была где-то совсем близко. Впервые он пожалел, что не удостоил ее имени. Сейчас одно лишь слово, один его громогласный приказ мог бы все исправить. Над лесом рядом с ним нависло нечто белое, округлое и совершенно гладкое. Череп гигантских размеров уставился на него своими глазницами, то ли узнавая, то ли пугаясь. Его челюсть разомкнулась, издавая утробную вибрацию, от которой заколыхался воздух. «Одокуро», – прозвучал глубокий гортанный голос. Бог невольно отступил назад. «Гасадокуро-о», – вновь сказало существо, вытягиваясь в полный рост. Невероятных размеров скелет возвышался над деревьями, едва не теряясь в облаках. Из-под его стоп выбежало что-то маленькое. Жрица метнулась к божеству, встав между ним и неизвестным. – Живо вставай позади меня! – крикнул он ей, но Девочка осталась стоять на месте. – Господин Тамонтэн, он не опасен. Своим видом вы только напугаете его. Бог посмотрел на нее взглядом полным недоумения и нарастающей ярости. – Откуда тебе знать? – проговорил он сквозь зубы. – Он же только ребенок. Его зовут Гасадокуро, господин, по крайней мере, это немногое, что он может выговорить. – Что ты здесь забыла? – Тамонтэн переключился на жрицу, зажав ее локти в капканы своих рук. – Ты хоть понимаешь, какой беспорядок устроила в храме? «Одокуро-о», – существо подалось вперед, протягивая к вторженцам свои руки. – Куро, не надо! Все хорошо, мне не больно, – остановила его жрица. – Не смей трогать господина Тамонтэна. «Куро-куро», – скелет снова выпрямился, а затем сел, повалив собою пару деревьев. – Простите меня, господин. – Что мне твои извинения? – божество нехотя отпустило ее, оттолкнув от себя. – Остальные-то как переполошились. Совсем у тебя совести нет. – Но, господин, – Девочка мялась на месте, подбирая слова, – Куро первый к нам пришел. Я услышала его еще утром. Он был совсем близко к храму. Он все время выл и громко топал, просил есть, вот я и отнесла ему свой завтрак. Знаю, этого мало, но он успокоился. «Гаса-а-адокуро» – И ты понимаешь это существо? Что бы оно ни сказало? – Плохо, – спокойно сказала жрица. – Зато я увидела, что он клацает зубами и дрожит, значит, хочет есть и боится. Он совсем недавно появился. Вот и ведет себя, как ребенок, капризничает, – она пожала плечами. – Я попыталась отвести его к землям Нурарихена, а выйти уже не смогла, – Девочка вздохнула, смотря себе под ноги. – Не стоило вам сюда приходить. Мужчина, потеряв терпение от ее болтовни, схватил детскую руку, потянув в противоположном направлении. – Хватит заговаривать мне зубы. Мы возвращаемся в храм немедленно! Ее тело безвольно тащилось вслед за ним, скользя по траве. – Мы не сможем. Я пыталась. Прошу вас, господин, остановитесь, – монотонно повторяла жрица. – Остановитесь, – в ее венах и артериях что-то начало жутко печь, разогревая тело и голову, будто через прикосновение огромной ладони взбешенного бога в нее вливалась лава. – Остановитесь, – она крепко стиснула зубы от этой всепоглощающей ярости. – Остановитесь же! – вскрикнула Девочка, вырываясь из хватки. Она не удержалась и упала на землю, удивленно хлопая глазами. Тамонтэн застыл. Его обездвижил прилив давно позабытого страха. Она разозлилась и оттолкнулась от него. Он взаправду боялся. Боялся того, на что сам уповал в бесконечных ссорах, но во что ни под каким предлогом не хотел верить. Тогда он понял, что все это время, не переставая ни на минуту, боялся ее, последнего воплощения настоящей кровожадности. Боялся маленького тщедушного ребенка, который даже не был под тридцать метров ростом. – Простите меня, молю вас, – Девочка поднялась, отряхивая одежду. – Не знаю, что на меня нашло. Бог молчал, сжимая кулаки, силясь унять гневливую ярость. – Но мы не можем уйти. Здесь, с этим лесом, что-то странное. Тропы сплетаются в узел, меняются, не ведут к выходу. Я не знаю, почему. Куро сказал, что так было не всегда. К тому же вы чувствуете? – она замолчала на полуслове. – Что? – выдавил из себя Тамонтэн. – Холод, – на этот раз он ощутил, что холод перешел все мыслимые границы, оседая инеем на траве. – Когда я не смогла уйти, я осталась с Куро. С ним безопаснее. – Правильно, – кивнул бог. – Правильное решение, – теперь же он думал, не было ли его благородное стремление сохранить честь Инари ошибкой, если сам он почти ничего не понимает в работе разного рода проклятий. – И если лес меняется, то тропы сплетаются, то и мы сплетаемся вместе с ними? – Не знаю. Знаю лишь, что чем дальше от центра, тем ближе к нему. Он будто специально затягивает нас, – Девочка вздрогнула от невидимой и неслышимой угрозы. – Как странно. Она сделала один шаг вперед. Потом еще один. Шаги казались нелепыми и неказистыми, как походка годовалого ребенка. Капли крови из царапин, заработанных после падения, вопреки всему, тянулись вперед. Ее и саму тянуло невидимой нитью, но она не могла понять, что и зачем. Божество заметило, что Девочка отдаляется, и окликнуло ее. Она побежала. Ему ничего не оставалось делать, кроме того как бежать следом, чтобы не упустить жрицу из виду. Грузными, медлительными шагами за ними следовал скелет. Холод становился все сильнее, начал обжигать. Он пробирал до нутра. На бегу Тамонтэн заметил, как окружающие деревья смазывались неудачной гуашью, растекалось дешевой тушью. Гасадокуро остановился, издав длительную вибрацию. Он не рисковал идти дальше. Жрица упала на колени. Она через силу повернула голову назад. – Господин, что это? – Девочка зажала ноги всем своим весом. Тамонтэн не мог сказать ни слова. Земля пред ними разверзлась. Страшных размеров трещина напоминала рану. Почва красно-коричневым мясом устилала всю поверхность оврага. Трава не росла там. Даже редкие кустарники тянулись своими листьями к другой стороне. «Что Это? Это последствия. Любая сильная воля имеет последствия, а такая – вдвойне более ужасающие. Годы прошли – порез стал эрозией, но не исчез. После всего этого меня пытаются убедить, что демоны не опасны, что одного из них можно даже приручить и держать домашним животным. Глупцы. Эта болванка сама прибежала сюда, сама прорвалась к тому месту, которое приходится ей родным по крови». – Здесь неподалеку раньше был вход в ад, где сейчас гниют твои собратья. Его замуровали, – он нагнулся, зачерпнув горсть почвы и протерев ее между пальцами. Она оказалась сырой и холодной. Поднеся ладонь к носу, Тамонтэн почувствовал запах железа. Теперь не оставалось сомнений, что это место ему знакомо. Подражая своему господину, жрица тоже хотела коснуться странной земли. – Не смей! – бог закричал, позабыв о том, что хотел остаться в этих владениях незамеченным. – Если ты хоть пальцем дотронешься до нее, то я отрублю тебе руку, понятно? Девочка кивнула, оставшись смирно сидеть на траве. «Гасадокуро!» – повысил голос скелет, приходя в неспешное и тяжелое движение. – Куро хочет что-то показать, – пробормотала жрица, не уверенная в своей способности читать по костям. Он отошел в сторону и стал осторожно оседать в овраг. Растянувшись по всей длине трещины, скелет издал глубокую вибрацию. Он выглядел довольным и перестал двигаться, точно спящий. – Это его лоно. Он был в нем рожден. Но сейчас что-то не так. Божество присмотрелось к скелету: все его кости состояли из множества таких же, но меньше. Они были составлены друг с другом так плотно, что казались гладкими, но острый глаз бога даже при свете луны смог различить тончайшие трещины. Тамонтэн понял, во что они угодили. Кровь проклятия почувствовала кровь демона. Она никуда не делась, оставаясь долгие годы здесь, продолжая нести в себе свою суть, питая свое дитя, а теперь ей нужно заполучить живую кровь демона, чтобы ожить, чтобы прийти в этот мир целиком и полностью. Лезвие блеснуло в лунном свете. Тамонтэн почувствовал, как что-то утяжелило его руку с мечом. – Господин, не трогайте Куро, молю вас, – прошептал ребенок так, чтобы скелет их не услышал. – Он не опасен. Это же просто малое дитя, которое еще ничего не понимает. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – ответил ей бог, не разжимая челюсти. – Это существо родилось из смерти и демонической крови, забрало кости тех, кто жизни сложил, чтобы война закончилась, – он застыл в осознании сказанного, переводя взгляд со скелета на жрицу и обратно. – Ты даже не знаешь, каковы были потери. Ты ничего не знаешь, – шрамы на его лице в свете серебра луны отливали мерзким розовым. – Ты можешь быть уверена, что у него не пробудится жажда крови в будущем? Что он не станет опасен позже? – жрица молча помотала головой. – Лучше решать проблемы сразу. Если бы только приказ пришел раньше, стольких жертв удалось бы избежать. – Но, господин Тамонтэн, как вы можете быть уверены, что он окажется опасен? Куро может быть полезным. Может быть, потом он изменится, но сейчас Куро хороший. Куро заслуживает того, чтобы ему дали шанс дышать нашим воздухом и ступать по нашей земле, – она поднялась и, превозмогая тягу к алой земле, встала перед Тамонтэном. Громкий хлопок разорвал тишину ночного леса. Челюсть жрицы хрустнула, молочный зуб дал трещину. Большой палец божества едва задел переносицу, но Девочка чувствовала, как течет кровь и заливает губы. Несмотря на чудовищную силу удара, она только покачнулась, оставшись стоять. Жрица вновь выпрямилась, продолжая смотреть на своего Хозяина. – Ты здесь никто. Ты не имеешь права говорить «наша земля», не ты ради нее теряла кровь и близких, – казалось, он довольствовался собой. Здесь никто не мог ее защитить. Он мог даже забить ее до полусмерти, а затем сказать, что она просто упала с обрыва. – Не я, – кровавый ручей упал вниз с подбородка. В ее фигуре не было ни благородства, ни самоотверженности, в голосе – ни бравадного запала, ни сострадательного исступления, только страх, столь глубоко укоренившийся, что стал несущей конструкцией для храбрости. Сквозь скалы упреков и толщу окружающей ненависти в ней проросло понимание: если Куро убьют, то недалек тот день, когда руки Хозяина Востока сомкнутся на ее шее, и мир, что не так давно потерял все краски, потеряет все остальное. Она отчетливо осознала, насколько не хотела этого. Смерть пугала ее сильнее боли и бесчестья. Ей до дрожи в коленях не хотелось умирать. Воин ощущал, как впадает в привычную ярость. Тогда он приставил лезвие из каленого железа с серебряным напылением к ее тонкой шее. От одного касания этого металла на коже появился ужасный ожог – будущий шрам, но жрица не двинулась с места. Ее наполняла непонятная стойкость, уверенность в том, что нельзя дать этому существу погибнуть. Пусть лучше они погибнут от руки гневливого бога вместе, чем она будет стоять и наблюдать за своей будущей участью. Жрица ясно видела, что Тамонтэн не может и не хочет осознать, почему она так цепляется за возможность дышать и жить вечной рабой в мире, где все из ее рода давно сгинули. Ей открылось, что бессмертный не в силах понять ее. Без родных и близких, без красок и воли, она держалась только за свое серое существование и боялась отпустить его больше всего в своей сути. Смерть несла за собой неизвестность, которую не способны были выдержать ни ее голова, ни сердце. Тамонтэн думал. Он не спешил разрезать ее плоть или убирать меч в ножны. Это хлипкое существо стояло на защите спящего гиганта, понимая, что в любом случае проиграет, если начнется бой длиной в один удар. Но она стояла. Смерть могла дышать ей в затылок, но она стояла. Недвижно и обреченно, как дерево в пустыне. Лезвие рассекло воздух с длительным, противным свистом. Жрица кожей чувствовала, как исчез жар с ее горла, а затем медленно возрастал у виска. Девочка попыталась защититься руками, оставаясь на месте. Кровь демона зашипела от серебра. Ее руки жгло, будто она опустила их в раскаленное железо. Она зажмурилась. Тамонтэн остановился, не в силах довести удар до конца. Он не мог убить безоружного. Он не мог убить беззащитного. Он не мог убить того, кого уже признала Инари. «Гасадокуро!» – взревел скелет, подскочив со своего ложа. Алые руки сотнями пытались удержать его, но Куро оказался сильнее. Он отбежал на пару десятков метров. Жрица резко обернулась, увидев, как вся красная земля зашевелилась, подобно ряби на воде, а затем начала собираться воедино. Словно тесто, красное месиво скаталось в шар. Из него потянулись руки. Это существо напоминало паука с бесконечным числом лапок. Девочка почувствовала, как ее подняли за ворот и бросили подальше от разлома. Она могла видеть только широкую спину Тамонтэна. Последним шар открыл исполинский глаз, туго обрамленный нитями капилляров. Девочка подумала, что видит своего собрата. «Ее кровь все-таки просочилась сквозь почву, достигнув этой проклятой земли», – осознал бог свою вину. С отвратительным урчанием ожившая кровь спустила на них свои руки. Жрица наблюдала из-за почти неподвижной спины бога, как разлетаются конечности. Они вновь обращались в мягкий песок, медленно откатывались обратно, крепились к бессмертному телу. Бесконечно. Девочка не могла пошевелиться. Чудовище не оставляло богу и шанса на перерыв, атакуя со всех сторон без видимого исключения. Тамонтэн заметил, что руки тянутся за его спину. Кровь есть кровь, пусть принадлежала она самым сильным воинам обеих сторон, после их смерти, она слаба. Воля в ней иссякла, ей нужно питание. Ей нужно то, из чего она состоит. Победа ожившей воли давно павших воинов превращалась в дело времени. Но пока кровь жидка, ее можно высушить. Впервые Девочка видела бога во всем его свете так близко. Все тело Тамонтэна плотной кольчугой покрыли горящие нити. Шелест ткани слышался звоном доспеха. Глаза засияли раскаленными звездами. Теперь руки его казались сталью с медным напылением. Он взмахнул мечом, не касаясь противника, и тут же невидимый удар отсек все руки до основания. Кучи кровавой земли потянулись к своему чреву. – Беги! – Тамонтэн схватил жрицу за плечи. – Не важно, куда, просто беги! Проклятие не имеет больше силы. Возвращайся в храм. Его стены защитят тебя. Не дай ему до себя добраться ни при каких обстоятельствах! – он вновь поднял ее и отшвырнул на несколько метров вглубь чащи. Ожившая воля уже метнулась за ней, последним сосудом крови павших. Бог предвидел это и отсек новые руки, а затем поднялся в воздух и описал мечом полукруг, разрезая пугающий глаз. Белок поплыл. Капилляры разорвались, но нити мигом нашли друг друга. Рана затянулась почти сразу же. Божество приставило лезвие ко лбу. Оно заискрилось, накалилась добела. Тамонтэн исполосовал воздух десятком ударов, сложивших знак света «光». На мгновение наступил день. Яркий луч, обжигающий глаза через веки устремился в порождение проклятия. Верхняя часть демона запеклась. Разнеслась ужасная вонь кипящей крови. Жар не прошел глубже, он лишь сделал корку. Опалить нужно внутренности. А для этого его нужно сначала размозжить. И сделать это без дубины или булавы невозможно. Ничто здесь не обладает такой физической силой. И в этот момент он прочувствовал вибрацию всем телом. «Одоку-у-уро», – к ним бежал скелет, вырывая деревья с корнями, накрывая лес туманом пыли. В глазнице у него болталось что-то маленькое. «Вот ведь несносная девчонка», – подумал Тамонтэн. При мысли об идеальном ударе, избавляющем мир от прокаженной воли, его лицо будто озарилось алым пламенем походного костра, пугающая улыбка трещиной разломила лицо. Божественное воплощение кровожадности подгадывало время. – Зажмурься! – прокричал Тамонтэн перед тем, как Гасадокуро начал поднимать ногу в колене, чтобы растоптать глаз. Жрица послушно закрыла глаза руками, отвернулась и села глубже в глазницу. Куро ударил существо стопой. Глаз лопнул. Он взорвался, как переполненный бурдюк. Божество начертило знак света, но так явно, так яростно, что алые линии напоминали раны воздуха. Это был не просто луч. Вспышка света распространилась на всего монстра, на весь овраг. Вновь по лесу растеклась тошнотворная вонь. На этот раз вся кровь запеклась. «Одокуро», – Девочка почувствовала приятную вибрацию. Куро доволен – демон повержен. Она подползла к выходу из глазницы. Кругом дым, но больше не было того мерзкого урчания. Тишина возвращалась в лес боязливо, но настойчиво, как возвращаются в гнезда перелетные птицы. Скелет поднес ладонь к своему бескожему лицу. Жрица спрыгнула на нее ногами вперед. Куро плавно опустил ее на землю, где дымчатый туман мало-помалу рассеивался. Тамонтэн уже крепко стоял на ногах и вновь находился в привычном для нее облике. Он весь вспотел. Внезапная стычка с демоном, к которой он не мог подготовиться, здорово ударила по его самолюбию. Еще больше ударила бы, если бы он не смог с ним справиться. Девочка твердо встала на ноги и хотела подбежать к божеству, которое было как никогда радо видеть ее в почти добром здравии. Трава опутала ноги жрицы. Она упала. Во рту опять что-то хрустнуло. Челюсть встала на место с глухим стуком и тупой болью, за губами выступила теплая кровь. Она поднялась, задумчиво шерудя языком во рту, и сплюнула зуб. – Интересно, очень интересно. Из-за дерева показался пожилой человек с вытянутой головой. В его руках была простая деревянная трость, набалдашник которой лучше всего помнил пальцы хозяина. Во внешности этого человека не было ничего из ряда вон, кроме слишком уж продолговатого черепа, но само лицо его точно несколько раз застирали и отутюжили лучшие служанки, настолько оно было безликим и гладким. – Я пронаблюдал за вашим поединком. Своеобразное зрелище, такого больше нигде не увидишь, – улыбался он с холодной доброжелательностью. – Нурарихен, – нисколько не удивившись, сказал Тамонтэн. – Как посмел ты держать это у себя? Держать внутри своей земли смешанную кровь со всех прошедших битв? – Растил урожай, – человечек ткнул тростью Куро. – Оставлять столько тел впустую – большое расточительство. К тому же это моя земля. Какое богам дело, для чего колосятся мои пашни? – Высшим это известно? Сдается мне, они бы не согласились на подобный беспредел, – сказал Тамонтэн без угрозы и гнева. Бог не мог позволить себе яростный выпад против того, кого уважал как равного. Сколько полегло его воинов, столько полегло и детей Нурарихена. Они могли спорить, но не ругаться, драться, но не убивать. – Нет, и не будет известно. Точно так же, как не будет известно, что на мою территорию вопреки договору без явных причин и предупреждения пробрался бог. Тамонтэн кивнул, соглашаясь на этот уговор. – Отставим. Меня больше интересует другой гость. Я так понимаю, это и есть та самая жрица, – Нурарихен улыбнулся, повернувшись к ней. – Здравствуй, как тебя зовут, дитя? – она покачала головой и промолчала. – Нет имени? Да неужели? – напускное удивление вылетало у него меж зубов прохладным сквозняком. – А ведь ты у этих богов живешь уже раз, два, три, четыре, пять лет, – по пальцам посчитал Хозяин екаев. Он подошел к ней, достал из-за пазухи платок и вытер кровь с ее лица. – Хорошо же с тобой обращаются. Тамонтэн занервничал. Он собирался подорваться с места и отправиться домой со жрицей, но вовремя понял холодной головой, что так все станет хуже. – Все хотят показаться лучше других, поэтому все хотят откусить кусок пирога, моя сладкая. Ты хоть можешь себе представить, как высоко окажется тот дом, что взрастил тебя, когда ты станешь жрицей всех земель? – Она уже жрица богов по договору, – процедил Тамонтэн. – Она ею и останется, но дом ей никто менять не запрещает. Сладкая, посмотри на себя: ты же вся в царапинах, порезах, со сломанным носом. Разве так выглядит забота? Тебя заставляют трудиться в поте лица, и даже имени взамен не дали. Он вздохнул с притворной грустью, в которой проглядывало искреннее сострадание. – Я хочу предложить тебе сделку: судьба благословила меня сыном, прекраснейшим ребенком, наследником дворца Лунного цветка, но нет у меня больше ни хозяйки внутренних покоев, ни даже ее преемницы. Не хочешь ли, милая жрица, поменять дом богов на мой? У тебя будет имя, я стану заботиться о тебе, как о родной дочери, у тебя будут слуги, сдувающие пыль с твоих плеч, счищающие налет с твоих зубов. Как тебе такое предложение? Тамонтэн молчал. Он почувствовал, что сейчас задание, возложенное на них всех верховными богами, может провалиться. И на этот раз Инари его не простит. И остальные будут разочарованы. И он сам – тоже. Ему вдруг подумалось, что из этой девчонки при должной закалке выйдет что-то путное, что-то, чем он сможет гордиться, как кузнец гордится своим лезвием. Было бы очень досадно потерять настолько интересный материал. – Простите, господин, вынуждена отказать, – ответила Девочка. – Так беспричинно? – наигранно спросил Нурарихен, как будто зная их диалог наизусть. Она жестом попросила его нагнуться. – Будь я из вашего дома, меня не восприняли бы всерьез, если бы я захотела защитить Куро или кого-то еще. Я хочу быть из дома богов. Я уже все для себя решила, – прошептала жрица. – Я наконец-то хоть что-то поняла, – добавила она, косясь на Тамонтэна. – Какая поразительная откровенность, – сразу сменил свой тон Нурарихен. – Ладно, боги, ваша взяла. А мы с тобой идем домой, – обратился человек к скелету. «Одокуро», – Нурарихен растворился в воздухе и появился в глазнице своего нового подопечного. – Вы же так это делали, юная жрица? Идем-идем, нас ждут давно. – Прощай, Куро, – Девочка помахала ему рукой. У нее снова свело скулы. Слишком часто подобное происходило в последнее время. Он ей, можно сказать, нравился. Бог стоял в стороне и смотрел за тем, как скопище костей тел тех, кого он, возможно, знал, удаляется неуклюжей замедленной походкой. И даже у него есть имя. Теперь, когда ему самому указали на это, он понял, насколько несправедливо они, божества, поступили с девчонкой, отданной на воспитание. Но имя простое и человеческое ей не подойдет. Плохое знамение – иметь небожителю имя человека. Такой проживет недолго. Если возведенная на небеса, значит тэн, 天. Но одного слога будет мало. Имя есть пожелание. Покуда она пустой сосуд, желание лишь одно – заполнить его дарами доверху. Дары, важные дары, то есть бэн, 弁. А между ними должно быть пожелание дзай, 財. Пусть же ей всегда сопутствует удача, всегда находятся новые дары, а богатство внутреннее и внешнее приумножается во сто крат с каждым восходом солнца. – Бэндзайтэн, – сказал Тамонтэн. Жрица все еще смотрела вдаль, не обращая на него внимания. – Бэндзайтэн, оглохла? – она опасливо повернулась к нему. – Нам тоже пора домой, Бэнтэн. Не отставай. Скоро рассвет, – Девочка подбежала к нему и пошла рядом, пытаясь спрятать большой порез на руке. – Не трогай рану лишний раз. Пойдем домой, а там я тебя перебинтую. Ты совсем не умеешь защищать себя. Кто будет защищаться мягкой рукой от меча, когда нужно увернуться? Ничего. И не такие в строй вставали. Я научу тебя, Бэндзайтэн. Кровью у меня будешь харкать, но научу. Человеческое тело кажется слишком мягким. Тебе придется всю жизнь каждый день доказывать обратное. – Поняла, господин. Я буду. *** Инари не спала всю ночь. Она дважды вскакивала и подбегала к выходу, видя вспышки. И оба раза ее успокаивали, отводя обратно. Если Хозяин храма сказал всем быть здесь, то так надо. Дзюродзин побледнел и позеленел. Столько курить боги даже в привычном обличии себе не позволяют. Он уже предвидел рвотные позывы в скором времени, но никак не мог оторваться от трубки, хотя руки дрожали, а глаза слезились. Дзидзо отпаивал Хозяйку чаем: он оставался единственным, кто сохранял добродушное расположение духа, отваживая беспокойство. Дайкоку сидел у дверей с закрытыми глазами. Он слушал. И только Удзумэ не беспокоилась ни о чем, лежа в своей постели, убаюканная словами Дзидзо. Именно она первой выбежала навстречу жрице, как единственная, проспавшая всю ночь. Богиня напугала всех до жути, когда ранним утром выпрыгнула в окно, завидев знакомые очертания. Она едва не сбила Девочку с ног, но Тамонтэн придержал ее, видя, как Бэнтэн прячет за спину раненую руку. «Девчонка вернулась!» – кричала Удзумэ громче всех утренних петухов. Тогда Тамонтэн не без гордости сказал: «Пренебрегай чужими, но свою жрицу называй ее по имени». «И как же тебя зовут?» – спросила Инари, видя замешательство младшей.

Здравствуйте, мое имя Бэндзайтэн.

弁財天

*** Первые десять лет сейчас кажутся мне самыми сложными в жизни, хотя было в ней много более интересных вещей. Обычно вырастаешь, думаешь, что раньше было проще, но я не могу так сказать. Пусть потом произошло многое, произошло страшное, невозможное, но первые годы мир отторгал меня, как чужеродную плоть. Не могу его винить: я ему не принадлежала. А ведь тогда я еще не любила их. Я не любила храм тем светлым чувством, которое испытываю сейчас. Со временем воспоминания стали стираться, но я все равно многое помнила. Постепенно я училась. Я вспоминала. Тогда я начала их любить, но только в своей памяти. Отчасти это даже хорошо – расставание далось мне легко. Спустя десять лет с моего появления в храме нам пришло послание. Папирус положили под дверь и постучали. Тогда настал час собирать вещи. *** — Не забывай: ешь три раза в день, но не на ночь, чаще умывайся, не груби, всех слушайся, следи за своим видом и манерами. Ах, не забывай о молитвах. Вроде бы все сказала. Или нет? А вдруг замерзнешь? Давай я принесу теплую накидку! — Инари до жути волновалась за свою подопечную, бегая от одного угла храма к другому, старательно помогая собирать вещи. — Лисья Хозяйка, там в тени можно потерять сознание от жара! Хочешь, чтобы человек сварился? И вообще, девчонке уже тринадцать зим: ей не нужна такая дотошность, — он дождался, пока взгляд Бэндзайтэн упадет на него и тихо сказал. — Не болтай слишком много, задавай вопросы только после выполнения поручения. Помни: этот чертов воробей теперь твой новый учитель. Ты обязана впитывать каждое его слово. Ты ведь еще не забыла южный? — спросил мудрец, устремляя пронзительный взгляд мутных глаз на смертную. — Да, я все помню, — Бэндзайтэн не могла отделаться от свербящего чувства, будто что-то в такой длительной разлуке с домом было неправильно. Из всех возможных вопросов в голове крутился только один: «Почему я не могу остаться?» — Это хорошо, – засмеялся старик. – Ну, пора. Удзумэ, прекращай реветь, — бог протянул девочке льняной платок. — Утри слезы. Богиня не могла остановить поток из глаз и просто мяла кусочек ткани в руках, даже не пытаясь убрать влагу с лица. — Так ведь она только на Юге на десять лет, потом на Севере на десять лет и на Западе на десять! Это же тридцать лет! Мне уже плохо! Не отпущу, не отдам, это моя девчонка, моя! — младшая сорвалась с места и порывисто обняла жрицу. — Ну почему ты уходишь? Тебе здесь не нравится? Юная богиня продолжала всхлипывать, как вдруг детская рука неумело погладила ее по голове. Маленькая непоседа сжала свои тиски крепче, по-своему отвечая на ласку. — Госпожа Амэ, мне нужно учиться. Я должна идти. Она замолчала, заметив, что никакие слова доселе не смогли успокоить богиню. — Госпожа Амэ, вы совсем на себя не похожи. Так скоро совсем расклеитесь и будете плакать от каждой ерунды. Богиня отпрянула. Слова жрицы изрядно удивили ее. – Давайте поспорим. Поспорим на что-то безумное. Спорим, что я, когда вернусь, буду улыбаться, по-настоящему улыбаться. Легкий осенний ветер растрепал и без того взъерошенные волосы. Удзумэ продрогла, но не освободила свою почитательницу. – Тогда ты не будешь улыбаться, Бэнтэн – ты будешь плакать еще сильнее, чем я сейчас, – сказала она уверенно, чуть отстранившись от жрицы. – Но так будет нечестно: у тебя для спора задание есть, а у меня его нет. Это непорядок. Тогда. Девчушка протягивала «а» до тех пор, пока воздух не кончился в ее легких, но придумать ничего не могла. – Тогда я повзрослею за эти тридцать лет, – она резко протянула руку вперед. Ее рот вновь начал дергаться. – Чего стоишь? Это же спор! Жмем руки, – не вытерпев, Амэ сама схватила ее за кисть. – Не рассчитывай на победу, твой предел – ничья. И чего это я в самом-то деле? Удзумэ улыбнулась. К ней вернулись привычные громкость и веселье. Богиня стояла, уперев руки в бока, и заливисто смеялась, пока слезы продолжали течь. – Что для нас какие-то тридцать лет? Столько лет без тебя жила, уж тридцать как-нибудь проживу. Только без фокусов! Если я своего добьюсь, то и ты все должна сделать, – она еще немного помялась и отвернулась. – Вот смотрю я на все это, и мне тошно становится. В общем, прощай, – Богиня попыталась улыбнуться сама себе, как обычно, но долго не продержалась. Стоило ей ступить за стены храма, как радость утренним инеем сошла с ее лица. – Сильный у вас намечается спор. Сильный. Уверен, что у тебя есть шансы, – Дайкоку сцепил руки на брюхе, глядя на Бэнтэн прищуренными глазами. – Признаюсь честно, мне будет тебя не хватать, малышка, – божество приглядывалось к детскому лицу и замечало, что она все еще не до конца понимает, почему им всем грустно. – Знаешь, что самое неприятное для меня в твоем лице? По нему невозможно понять, о чем ты думаешь. – Вы же можете просто спросить. Я не солгу вам. – Я знаю, но так не интересно, – засмеялся Дайкоку. Для него она так и осталась загадкой без решения, которая рано или поздно начнет надоедать. Обучение пришлось как нельзя кстати. Если задача слишком легкая, то она не приносит удовлетворения своим решением, а если слишком сложная, то ты просто выдыхаешься и не хочешь даже вспоминать о ней, бессмысленной трате сил и времени. И пока жрицу бросало из крайности в крайность, она казалась Дайкоку не самой интересной задачей, пусть и самой значимой. – Не забывай молиться нам, ладно? Девочка кивнула, а божество немного укорило себя за подобное прощание. Он не знал, что ему следует сказать. Ему будет ее не хватать. Не больше и не меньше. Врать о привязанности не хотелось. Он подумал, что это последняя их встреча, а следующая состоится только через тридцать лет, если вообще состоится. Тогда, если жрица действительно серьезно возьмется за спор, то каким она будет вспоминать его? Глупо получилось. Очень глупо. В знак извинений Дайкоку погладил ее по голове и постарался улыбнуться на прощание. Он поспешил уступить место тому, кто будет скучать по жрице больше них всех. – Я даже не хочу думать об этом. Ты повзрослеешь не у меня на глазах, а где-то там, – Инари присела перед Бэндзайтэн, взяв ее головку в руки. Она хотела запомнить ее такой: маленькой девочкой в платье на вырост с потерянным взглядом и детской пухлостью. – В следующую нашу встречу ты будешь совсем другой. Глаза ее были на мокром месте, но богиня не плакала. Бэндзайтэн немного нахмурилась, решившись задать свой любимый вопрос. – Госпожа, это плохо? – Нет, все так как должно быть. – Тогда я совсем ничего не понимаю. Почему всем всегда грустно от естественных вещей? – Быть может, именно потому, что естественные вещи – самые грустные? – женщина вздохнула. – Прости, я ответила вопросом на вопрос. – Ничего страшного, госпожа. Богиня подалась вперед, крепко обнимая ребенка. – Называй меня Инари. Девочка удивленно замерла. Нельзя же ей, слуге, называть богов просто по имени. Богиня все еще держала в своих объятиях девочку, намекая на то, что по-другому ее не отпустит. – Прощайте, Инари, – неловко сказала жрица. Ненадолго богиня сжала ее чуть сильнее, а затем отпустила. Над ними нависла угрожающая тень. Тамонтэн в ее памяти всегда был угрожающим. Он был требовательным, не признавал жизнь без расписаний и обязанностей, зато очень ценил их соблюдение. Его гнев, его ярость обернулись для жрицы той защитой, которую она не смогла бы получить ни от кого другого. Его сила и решительность преподали ей уроки куда более важные, чем владение мечом и духом, но, справедливости ради, польза от владения мечом тоже была достаточно ощутимая. Тамонтэна гложило тупое раздражение, что какой-то другой кузнец будет доводить до ума его творение. Бог опасался, что его преемник может не понять замысла, не считать направляющих линий, не заметить, какую крепкую сталь для него подготовил предшественник. Инари удивленно отошла от жрицы: Тамонтэн не ограничился одним лишь кивком. Бог наклонился к девочке. – Взяла с собой меч? – Да, господин Тамонтэн. – Выложи: он тебе не понадобится. Бэнтэн послушно, пусть неохотно достала из мешковатой сумки короткий деревянный меч. – Вместо него возьми вот этот. Он протянул ей черную саю из магнолии, перевязанную шелковым шнуром, приняв взамен деревянную поделку под оружие. Жрица вытащила бесценный дар из ножен. – Это больше кинжал, чем меч: на большее не хватило металла, – его слова звучали оправданием, за которое ему самому было стыдно. – Достань полностью. Это был первый раз, когда она держала в руках настоящее оружие. Легкий и быстрый. Он пугающе хорошо ложился в руку. Жрица ясно видела в нем отражение черных глаз посреди серого неба. Оценив толщину лезвия, она ощутила неприятное покалывание в пальцах. – Верно, очень острый. Будь с ним осторожна, – он взял ее руки в свои и сложил ими меч. – Ты должна понять, что теперь в твоих руках ответственность, что неведома ни младшим, ни старшим богам. Думай о нем, как о себе: тридцать лет спустя ты сама станешь таким клинком. Девочка уже хотела сказать, что она не понимает, что он говорит странные вещи, но не успела ответить ему ничем, кроме взгляда. – Возвращайся, – сказал Тамонтэн и, взяв под руку Инари, начал неспешно отводить последнюю к храму. – Я обязательно вернусь, господин Тамонтэн. Остался лишь Дзидзо. Он должен был перенести человека на другую землю. Теперь никто не будет встречать с дороги, не будет застывшего силуэта у окна, что первым встречал его по пути домой. Божество не могло отделаться от мысли, что ему приказано увести отсюда ту, которую оно привело, и вернется она уже совсем не девочкой. Дзидзо любил детей. Наивные и невинные, они напоминали ему этот мир в самом начале его существования. Удзумэ удручала его бесконечными попытками вырасти, вырваться из тюрьмы светлой юности, в которую столь многие желали попасть. Встретив богиню веселья, он думал, что именно с ней у него сложатся самые теплые отношения. Бог угадал, и теперь думал, будет ли она ждать путника у окна вместо жрицы. – Готова, малышка? Все вещи собрала? – девочка выставила вперед руку с небольшим узелком самых нужных вещей. – Отлично. Прищурься – будет ярко. Бог достал длинную трость, аккуратно обвел пальцами символы на ее рукояти – он будто здоровался со старым другом. «Пошли», – прошептал Дзидзо. Мужчина взял дитя за ладонь, изрядно увеличившуюся, но такую же хрупкую, какой она была десять лет назад. Девочка не замечала его грусти: она восхищалась волей, прорезающейся в воздух. Ей всегда хотелось научиться колдовать, воля своими проявлениями окрыляла, восторгала все ее естество, едва способное на такие чувства. Они начали шагать вперед. С каждой секундой бог вытягивался в росте, а его шаги становились еще длиннее. Волосы отросли почти до пят. Они щекотали жрице тыльную сторону ладони. Она несмело подняла глаза на его лицо. От кожи отходило легкое свечение, словно она была соткана из нитей драгоценного металла. Глаза его горели звездами на испещренном символами лице. Дзидзо заметил ее взгляд, улыбнулся и приказал смотреть под ноги внимательнее. Она посмотрела и вцепилась в его руку еще сильнее: пола не было. Пространство вокруг смешалось, как акварель в ключевой воде, а потом все стало белым, беспрепятственным и бестелесным. Это продлилось недолго. Цвета вновь сложились в узоры земли, но иной, не той, на которой столько лет жила жрица: яркое солнце посреди безоблачного неба, обступившего песчаную землю, подле них виднелся огромный храм и река, уходящая вдаль. Лесная прохлада испарилась с длинных рукавов юной жрицы – здесь царил жар. Воздух рябящим маревом, вился к голубому океану небес. Бог подвел Бэндзайтэн ближе: храмом предстало грандиозное сооружение без окон, к которому вела длинная дорожка, обставленная статуями то ли животных, то ли богов. «И кому же я буду тут служить?» – подумала жрица и сжала кисть путешественника с нервозностью застенчивого ребенка. Он решился довести ее до двух прямоугольных пилонов. Дальше начинается другая вера, и ему в нее вход пока закрыт. – Дальше сама. Тебе нужно будет пройти через эти врата, потом через внутренний двор, а дальше будет сам храм. Поняла? – она кивнула. – Прощай. Не забывай нас, малышка, – прошептал Дзидзо, отпуская детскую руку и отступая назад. – До встречи, господин дорог, – и последнее родное существо растаяло в воздухе. Она осталась совсем одна.