Моя богиня

Они умрут – и мертвым нет возврата. К могиле их открытой Скорбь идет, Седая, слабым голосом зовет То друга, то любовника, то брата; ‎Напрасен плач, напрасен стон, Они ушли — и нет для них возврата, От них остался только ряд имен.

Перси Шелли. Смерть

Ворота казались неподъемными. И каждая попытка их открыть доказывала – неподъемными они и являлись. На все потуги жрицы ворота лишь издевательски скрипели, прогибались и отпружинивали обратно. Солнце заставляло воздух дрожать, а всех живых существ молить о пощаде, стоило им покинуть безопасную тень. Темные волосы накалились, пот начал собираться в капли у висков и над губой. Она уже поняла, что никто не выйдет ее встретить. Девочка обхватила горячую голову руками. Если никто не собирается ее впускать, надо войти самой. Бэнтэн немного отошла и осмотрела колонны: слишком высокие и ровные – по ним не заберешься. Тогда она подумала, что раз уж боги в этом месте живут не в смертном теле, то они могут позволить себе вообще не иметь дверей, зачем такие ворота вообще нужны, если они не защищают? Девочка подобрала камешек и попыталась бросить выше здания – не попала, он отскочил от стены. Тогда она нашла другой, более тонкий и запустила его вверх – камешек отскочил от воздуха. Храм не пропустит внутрь никого чужого: ни живого, ни мертвого. Но она же не чужая. Она должна туда пройти. Бэндзайтэн решила осмотреть двери внимательнее. Только тогда она начала замечать, что прямо между ручек было нечто неправильное. На стыке дверец друг с другом располагалась надпись, прозрачнее воздушной ряби.

Ken… Слабый или сильный. Должно быть пояснение, но его нет. Здесь же должен быть нарисован человечек.

Она дотронулась до надписи, и из нее на плоскость выбежала маленькая тень, похожая на человечка. Он побегал вокруг надписи, встал после нее и достал палку, будто замахиваясь ею – 𓀜.

Это сильный.

Девочка прислонила ладонь к обжигающей поверхности ворот и повела ее вниз, прижимая человечка к строчке-полу. Он сопротивлялся, но в конце концов сел на корточки и выронил свое оружие – 𓀉. Жрица немедленно потянула дверь – она открылась. Внутри располагался дворик с колоннами и панно. Мимо жрицы пролетали картины жизни обычных смертных, выдолбленные в камне, обессмерченные в стенах храма. Девочка не удостоила их особым вниманием и быстрым шагом, иногда переходя на бег, влетела внутрь. Она попала в длинный коридор, обставленный колоннами и сферообразными светильниками. Ни окон, ни дверей, ни проходов. Бэнтэн прошла немного вперед, остывая от нападок солнца, и услышала, как сзади раздался протяжный скрип. Жрица обернулась – дверь, через которую она вошла, закрылась. Пропали жгучие лучи, только странный дымчатый свет рассеивал тьму, подобно сияющему туману. Кончики пальцев занемели. Она приложила ледяную руку к еще горячей шее. Смутная тревога охладила ее быстрее тени и сырости. Бэндзайтэн не понимала, что ей делать. Ощупывать стены? Так можно делать до скончания времен – толку никакого. Жрица уже поняла, что боги нового мира ее проверяют. Они намеренно сбивают ее с толку, подбрасывая странные задания. Она стояла у колонны и смотрела вглубь сферы с какой-то внимательной сосредоточенностью. Бэнтэн протянула руку к искрам и чуть не разбила шар. Вместилище света не было закреплено, оно легко вынималось из своего лежбища. Жрица взяла сферу в ладони и неверяще уставилась на ее соседок. Она поднесла искры к глазам, подмечая, насколько же они яркие. Другие светочи такими не были. Они все горели с разной силой. Не все сферы можно было снять – некоторые оставались на месте, как бы девочка не пыталась их вытолкнуть. До нее начало доходить, что колонны внутри храма могли быть связаны с колоннами снаружи. Она совсем их не помнила. Она и не пыталась их запомнить, когда бежала в храм. От осознания, что ее провели простейшим образом, служительницу накрыло бессилие. Бэнтэн села в углу, закрыла глаза. Жрица надеялась на семена душевного равновесия, что в ней так долго взращивал Дайкоку. Дыхание ее замедлилось, тело расслабилось. Над ухом зажужжало странное бормотание настолько назойливое, что бесполезное. Она постаралась забыть о нем и вспомнить о дороге, что мгновением промелькнула перед ее глазами. Вот она вошла через ворота, и первыми стояли две колонны: одна с человеком в поле, другая с пустым полем; затем еще две: с покрытой звездами женщиной, раскинувшейся над землей, и с людьми, идущими в дом; а замыкала их всех последняя пара: женщина с ребенком, и старик с клюкой. Воспоминания были крайне расплывчатыми, как чернильные письмена, оставленные в ливень у окна, но ничего другого у нее не оставалось. Она встала и подошла к почти потухшей сфере. На ее месте там, снаружи, была бы женщина со звездами. Шар отказывался переходить к ней в руки.

Если эта женщина – Нут, то все верно. Она и есть звездное небо. На что ей еще одна звезда?

У параллельной колонны с людьми, направляющимися домой горела яркая теплая сфера.

Если люди идут домой, то наступил вечер.

Ее взгляд упал на другую сферу с маленьким алым огоньком. Она поменяла их местами.

Вечер красный, а утро, когда все работают, маленькое и золотистое. Поле пустое ночью, но ночь уже занята Нут, значит, это полдень.

Осталась последняя пара колонн: с маленькой, но самой яркой искоркой и с большим шаром, но тусклым, едва сияющим. Она вспомнила изображения ребенка и старика и вновь поменяла сферы местами. Стена перед ней покрылась продольными трещинами. Из них выдавился рельеф, посыпалась пыль – показался проход. Осмотрев напоследок помещение на предмет чего-то важного, девочка вошла в следующую комнату. В новой обители тьма простиралась абсолютно везде, грозясь заползти в глаза Бэнтэн, если бы она продолжила открывать их настолько широко. Солнце, будто повинуясь чьему-то приказу, встало ровно над отверстием в потолке. Появился тонкий луч, бьющий ровно вниз. Сначала жрица решила, что ей это просто так кажется из-за мрака, но она присмотрелась и заметила, что луч отражается от зеркальной пластины в полу.

Здесь должны быть еще зеркала.

Она подошла к пластине в полу и начала поворачивать ее, осматривая комнату. По центру стояла ритуальная ладья с большой сферой без намека на свет. Бэндзайтэн попыталась направить луч на шар, но ничего не вышло – крепление в полу не позволяло распрощаться с загадкой так просто. Тогда девочка начала искать следующую пластину и нашла ее чуть выше предыдущей, а от нее отправилась к следующей, в другой стене, еще более высокой и так до потолка, с которого нависал шар. И как только сфера вспыхнула, вобрав в себя силу солнца, луч пропал. Наконец она смогла рассмотреть святилище, разукрашенное фресками, мало ее волновавшими. Сразу за ладьей находилась дверь. На этот раз она открылась сама. В священную комнату вошел мужчина, немного пригибаясь, чтобы не задеть головой проход. Его кожа даже в таком тусклом свете отдавала красным. Девочка заметила, что свет на улице немного поубавился. Ее почти поразили его глаза: в ее храме все боги были в смертной форме, но здесь иные порядки, здесь его медные глаза старшего бога горели как раскаленные угли. – Здравствуй, человек, – он щелкнул пальцами, и огонек в сфере накалился ярче. Его улыбка сама по себе уже излучала свет. Настойчивое тепло, распространяемое богом, с первого взгляда поселило неприязнь в темном сердце Бэндзайтэн. Она не могла объяснить это самой себе, но настолько сильное тепло напоминало ей удушающий летний зной: слишком сильный, чтобы его любить; слишком вездесущий, чтобы – игнорировать. Глазами и лицом он напоминал хищную птицу. На его голой груди находился большой оранжевый круг, от которого тянулись татуировки и символы вплоть до черной набедренной повязки. – Здравствуйте, господин. – Мое имя Ра, – сказало божество. Огненные кудрявые волосы этого бога, ореолом обрамляющие его голову, запружинили, заметно раздражая его. Мужчина запустил руку в затылок, сжимая их в кулак. Улыбка немного сдавилась, но осталась на лице. На редкость высокий и крепко сложенный, он имел очень длинные руки и большие ладони. – А его имя Тот. Бэнтэн не сразу заметила, но в проходе безмолвной тенью стоял еще один мужчина. – Даже не подойдешь поздороваться? – чрезмерно задорным голосом обратился к нему Ра. – Это все ненужные формальности. Он соизволил выйти к свету. Этот, другой бог, казался жрице зеркальным отражением всех видимых качеств Ра: более холодный тон кожи, седые волосы, медный взгляд не злой и не сердитый, но уставший, забитый, в чем-то даже обиженный. Глаза старика будто не находили себе места на молодом лице. Когда он вошел, за ним шлейфом протянулись два огромных крыла. Жрица заметила пару нечетких полумесяцев на его локте, но присмотрелась и поняла, что это шрамы. – И как мне такую милую воспитанную кроху оставить на тебя? – Ра обернулся, притянув девочку за плечо к себе и впечатав в свой бок сильной рукой. – Как видишь, он у нас не слишком приветлив, но я надеюсь, что ты не будешь судить о южном крае по нему, – Ра снова покачал головой в своей странной манере, хотя в его словах не сквозила даже тень вопроса. – Как бы то ни было, мне пора, – та же самая рука подтолкнула служительницу вперед, к Тоту. – Сами понимаете, солнце нужно миру, – он подошел к отверстию в потолке, махнул рукой, прощаясь, и стрелой света взмыл вверх. Тот обремененно вздохнул. Он подошел к жрице, посмотрел на нее сверху вниз и зажал между пальцами прядь ее ядовитых волос. Бог приподнял брови, осмотрел ее одежду и сложил руки под грудью, очевидно, чем-то недовольный. – Волосы ты либо закалываешь, либо состригаешь: я не потерплю потных женщин в этом храме, у которых через день мозги закипают от теплового удара. Эта одежда тоже никуда не годится – в своей комнате возьмешь новую, – он уставился на ее бесстрастное лицо, не вполне уверенный в том, что она его понимает. – Ты хоть язык знаешь? – Да, господин Тот, – ответила жрица. Мужчина повел взглядом в сторону двери, предлагая следовать за ним. – Меня зовут Бэндзайтэн, – сказала служительница – бог небрежно махнул рукой. – Запоминай: в левом крыле храма – твоя комната, в правом – купальня, в северном – библиотека, в центре – алтари. Подъем за час до первых лучей, затем начало ритуалов и церемоний, после идут уроки, так до вечера. Перерывы на еду будут только по необходимости. Все ясно? – Бэнтэн выразила свое согласие. – Прекрасно, – разочарованно пробормотал Тот таким тоном, будто был уверен, что никто его не слушал. – Кроме меня здесь иногда обитает еще один бог. Я предупрежу тебя о его появлении, но не знаю, решит ли он предстать перед тобой. Его отношение к демоноподобным оставляет желать лучшего, поэтому вы уж постарайтесь доставить нам всем поменьше проблем. Высший Ра хочет через год втянуть во все это еще одного бога, но это уже ни в какие ворота, надеюсь, он скоро сам это поймет. Ты все запомнила? – Да, господин Тот. – Тогда почему ты еще здесь, если у тебя по расписанию уже идут уроки? Беги в свою комнату раскладывать вещи, чтобы через двадцать минут была в библиотеке! Девочка подорвалась с места и побежала, едва различая дорогу. Ее сердце кольнуло странное, почти радостное чувство, будто выбитая шестерня снова вклинилась в механизм и была до одури счастлива быть на своем месте. Кольнуло на мгновение и погасло, не прижившись в мертвом сердце. *** Бэндзайтэн показалось, что колесо времени закрутилось с новой силой, стоило ей осесть в новой обители. Храм Истории был велик, почти огромен. Уходя вниз на многие этажи, он прятал тайны мироздания под тоннами песка и кирпичей лучше любой гробницы. Жрица не знала, сколько еще лестничных пролетов и комнат таились под ее стопами. Ей настрого запретили об этом даже думать. Покорная воле богов, она и не помышляла о секретах своего нового дома. И все же этот храм очень отличался от ее родного. Первое время ей сложно было свыкнуться с его монолитностью, для которой окна – оскорбление, а двери – кощунство. Солнце редко обволакивало ее своими лучами, небо еще реже отражалось в пустоте ее глаз, но Бэнтэн не тосковала по ним – именно за это она была признательна храму, защищающему ее от убийственных жара и зноя, пока они не обретали взгляд меди и глас бога. Очень долго жрица не могла принять, что в обители знаний так мало богов. Ею занимался лишь Тот: требовательный, вечно раздраженный, вечно уставший и беспощадный к тем зачаткам гордости, что едва ли в ней были. Но ни в его упреках, ни в криках, ни в издевках не было опасности. Бэнтэн знала, какой свист рассекает воздух перед пощечиной, знала и как хрустят кулаки перед выбитыми зубами. Она знала достаточно, чтобы понимать – Тот никогда не помышлял поднять на нее руку. Он мог был озлобленным на нее, но никогда – злым. Этого хватило, чтобы Тот приглянулся Бэнтэн куда больше, чем Ра. Она всегда точно знала, что от нее требуется, когда требуется, зачем и почему. Верховный бог Юга не утруждал себя подобной прозрачностью. Мольбу ему по правилам надо было возносить первее всего, потому подъем назначался за час до рассвета, чтобы восхваление могло втиснуться аккурат до начала дня. Иногда он даже заходил, выслушивал службу полностью, покровительственно гладил ее по голове и уходил, странно улыбаясь. Не нравилась ей эта опасная улыбка. За мягкими губами прятались острые клыки, за подвешенным языком – ненасытная глотка. Тот на дух не переносил своего повелителя. Они не препирались, не ссорились, но даже в самой доброжелательной их беседе сквозил холод. Удзумэ часто спорила с Дзюродзином, с Инари, несмотря на это, даже жрица понимала, что они друг другу рады, но отношения двух южных богов были сложнее и путанее шести восточных. Тем не менее Бэнтэн не жаловалась. Ее дни протекали в спокойном полумраке с единственным богом-учителем. Изо дня в день она видела лишь Тота, слышала лишь его голос и едва слышные шаги сквозняка, вольного гостя бездверого храма. Свободная от глубоких привязанностей служительница свыклась и с новым господином, и с их одиноким сосуществованием, и с сыростью той безоконной коробки, что теперь была ее комнатой. Ее не будили больше ни разливы реки, ни гулкий грохот главных ворот, ни крики умирающих звезд. Эти звуки и запахи вросли в нее под каменной тенью храма Истории. Тогда она узнала, почему в сплошных стенах не прорезали окна. Тогда она узнала, насколько оглушительным может показаться чужое дыхание. *** – … и звали его? – Амон, – ответила жрица – Тот нахмурился: его начинало раздражать, что она отвечала быстрее, чем он задавал вопрос. – Его звали Амон, господин Тот, а жену его – Мут. – Я еще не спросил тебя про его жену, – прикрикнул на нее бог, но смягчился, увидев, как она поджала губы. – И как жрица вроде тебя сможет помочь нам наладить отношения со всеми, если одно твое существование так раздражает? – Простите, господин Тот, – служительница виновато опустила голову. – Не нужно тебе мое прощение, – он покачал головой, не отрываясь от записей истории их мира. – Тебе нужна хорошая оплеуха, чтобы голова на место встала. Почему замолчала? Начала говорить – продолжай. – Они были детьми первобога Атума, как Шу и Тефнут, что стали сыростью и влагой, как Геб и Нут, что стали землей и небом. И не было богов величественнее их на всем свете, куда только дотягивались длинные руки света Амона. Она притихла. Тот понимал, почему. Он не позволил себе ни строгого взгляда, ни недовольного ворчания. Лишь резкий скрип пера о свиток выдавал его нетерпение. – Но и они, великолепнейшие хозяева песчаных бурь, были бессильны перед врагом, почти одолевшим неприступный Олимп. Нашествие демонов пропитало барханы кровью и оставило Юг без родителей, а дети озлобились и стали искать виноватых. – Довольно, – кивнул Тот. – Дальше мы с тобой еще не продвинулись. – Но ведь дальше уже дети пошли войной друг на друга. Сет и Осирис не поделили трон и погубили друг друга, и не осталось иных старших богов, кроме Ра, кто был бы способен встать во главе Великого Юга, – живо пролепетала девочка. – И откуда ты это узнала? – Тот впервые отвлекся от своего свитка и посмотрел на жрицу почти сердито. – Изучала на Востоке вместе с господином Дзюродзином, – простодушно ответила Бэндзайтэн. – И тебе не пришло в голову, что восточные боги, будь они тысячу раз самыми мудрыми существами, для которых истина сокрыта в дыхании воды и шепоте земли, будь они три тысычи раз самыми просветленными существами, для которых белое есть черное в начале своего пути, будь они десять тысяч раз самыми божественными существами, единственными достойными заиметь храм Тысячи Дверей, тебе не пришло в голову, что они могут ошибаться насчет Юга? Что они могут тебе врать? – с плохо скрываемым раздражением отчитал ее Тот. – Разве могут боги врать мне о таких вещах? – Бэнтэн подняла на него бездонные глаза. – Боги сами себе врут по сотне раз на дню, а ты хочешь, чтобы они тебе правду говорили, – он хмыкнул, сворачивая свиток божественной истории. – А как мне узнать, что вы не обманываете меня сейчас? – закономерно спросила служительница, все еще не опустив головы. Тот уже готов был замахнуться на нее тяжелым папирусом, но Бэнтэн вдруг продолжила. – Извините, господин Тот, я поняла. Глупый вопрос, – она наткнулась на его пытливые глаза. – Любая ложь бога должна быть правдой для меня, иначе я буду неугодной жрицей. – Неугодной жрицей? – он удивился ее серьезности. – Да, боги бывают жестоки и лживы, хорошо, что ты это понимаешь, – Тот понизил голос. – Если боги посчитают тебя бременем, а не помощью, ты понимаешь, что случится тогда? – Меня заменят, – бесстрастно ответила девочка. – Поэтому я буду угодной. На мгновение во тьме ее глаз что-то сверкнуло: подобие страха или любопытства – Тот не разобрал. Ему стало почти жаль это одинокое существо без рода и племени, но сострадание для богов чаще чуждо, чем знакомо. Он приказал ей вернуть все свитки на полки и идти спать. Тьма уже проступала чернилами в их обитель, и жрице же лучше укрыться от нее в своем углу. Девочка сгребла в охапку вместилища знаний и легкими шагами унеслась вглубь библиотеки. Прошел почти год, а она едва ли ориентировалась в самых близких ко входу стеллажах. Бэндзайтэн стряхнула с рук пыль и невзначай покосилась на стол, за которым сидел господин. Служительница уже убедилась, что у этого бога нет глаз на затылке. Она осторожно зашагала вглубь и потянулась к верхней полке дальнего шкафа. Давно ей приглянулись эти три свитка, но унести за раз ее ладонь сможет только один. Дыхание было ровным, рука – легкой. Бог ничего не заметил. Бэнтэн тихо плыла во тьме коридора, прижимая к груди очередной папирус. Она будет угодной, даже больше, чем угодной. Она выучит наизусть каждый свиток библиотеки, если это требование богов. Храм с самого первого дня подначивал ее любопытство, но больше всего сподвигал ее господин Тот. Все его издевки лишь заставляли ее учиться наперед, все угрозы – делать это тайно. Повелитель не запрещал ей учиться самостоятельно, но Бэндзайтэн понимала, что бог будет недоволен. Она юркнула в свою комнату, занавешенную длинным куском ткани, легла на кровать и достала крохотную лучину, в тусклом свете которой стены заливались болезненным желтым. Папирус явил ей свою историю. *** Был, говорят, некогда один царь, не имевший сына. И его величество просил для себя у богов, которым он служил, сына. И они повелели, чтобы он был рожден ему. Он спал в эту же ночь со своей женой, и она забеременела. После того как она завершила месяцы рождения, родился мальчик. Пришли богини Хатор. чтобы решить его судьбу. Они сказали: «Он примет смерть от крокодила, или от змеи, или же от собаки, и умрет молодым». Люди, которые были возле ребенка, услышали это. И они передали эти слова его величеству. И сердце его величества очень сильно опечалилось. И его величество распорядился выстроить для него каменный дом в пустыне. Дом был полон людьми и всяким добром из дворца. Ребенок не выходил из дому. Когда мальчик подрос, он поднялся однажды на крышу своего дома. Он заметил борзую, бежавшую за мужчиной, который шел по дороге. Мальчик спросил своего слугу, находившегося возле него: – Что это такое, то, что идет за мужчиной, который приближается по дороге? Тот ответил ему, что это собака. – Пусть приведут мне такую же. И слуга пошел и передал об этом его величеству. И его величество сказал: – Пусть достанут для него маленького щенка, чтобы его сердце не было печальным. Тогда для него достали борзую. И вот когда миновали дни после этого, мальчик возмужал. Он написал своему отцу: «К чему приведет то, что я так сижу здесь? Ведь я во власти судьбы. Так пусть же будет мне позволено делать то, что я хочу, пока боги не свершат того, что они задумали». И запрягли для него колесницу, снабженную всевозможным оружием, дали ему слугу в спутники, переправили его на восточный берег и сказали идти, куда тот пожелает. Его борзая была с ним. Он отправился, как ему этого хотелось, на север, через пустыню, питаясь отборной дичью. Он прибыл к князю Нахарины. А у князя Нахарины не было детей, кроме единственной дочери. Для нее был построен дом, окно которого было удалено от земли на семьдесят локтей. Князь приказал привести всех сыновей всех князей земли Сирийской и сказал им: – Тот, кто достанет до окна моей дочери, получит ее в жены. И вот много дней спустя после этого, когда они проводили свое время так, как проводили его каждый день, этот юноша проходил мимо них. И они привели его в их дом. Они выкупали его, задали корму его лошадям. Они окружили юношу всяческим вниманием. Они умастили его, перевязали ему ноги. Они накормили его слугу. Они спросили его во время беседы: – Откуда ты идешь, прекрасный юноша? – Я сын одного воина из земли египетской. Моя мать умерла. Мой отец взял себе другую жену, мачеху. Она возненавидела меня. Я убежал от нее. И они стали обнимать его, стали осыпать его поцелуями. И вот много дней спустя после этого он спросил этих юношей: – Что вы делаете здесь, прекрасные юноши? Они ответили ему: – Вот уже целых три месяца мы находимся здесь и проводим время в прыганье: тому, кто достанет до окна дочери князя Нахарины, он отдаст ее в жены. Он сказал им: – Ах, если бы у меня не болели ноги, я пошел бы прыгать вместе с вами. Они отправились прыгать, как они это делали каждый день. Юноша стоял, наблюдая издали, и лицо дочери было обращено к нему. И вот много дней спустя юноша пришел прыгать вместе с детьми князей. Он прыгнул и достал до окна дочери князя Нахарины. Она поцеловала и крепко обняла его. Пошли осведомить ее отца. Ему сказали: – Какой-то человек достал до окна твоей дочери. И князь спросил его: – Сын которого из этих князей? – Сын одного воина. Он пришел из земли египетской, бежав от своей матери - мачехи. И князь Нахарины страшно рассердился и воскликнул: – Я должен отдать мою дочь беглецу из Египта? Пусть отправляется обратно! Пошли сказать юноше: – Ты должен уйти туда, откуда ты пришел. Но девушка схватила его. Она поклялась богами: – Клянусь Амоном и Мут! Отнимут его у меня – я не буду есть, не буду пить, я умру тотчас же! И гонец отправился и передал все, что она сказала, ее отцу. Ее отец послал людей, чтобы убить юношу там, где он находился. Но девушка сказала им: – Клянусь Гебом и Нут! Убьют его, – когда зайдет солнце, буду мертва и я! Я не переживу его ни на час! И отправились сказать об этом ее отцу. И ее отец приказал привести к нему этого юношу вместе с его дочерью. И юноша предстал пред ним И князь почувствовал расположение к нему. Он обнял его, стал осыпать его поцелуями и сказал ему. – Расскажи мне о себе. Ведь ты мне теперь сын. Тот сказал ему: – Я сын одного воина из земли египетской. Моя мать умерла. Мой отец взял себе другую жену. Она возненавидела меня, и я убежал от нее. И князь отдал ему в жены свою дочь. Он подарил ему дом и поля, а также скот и много всякого добра. И вот много дней спустя юноша сказал своей жене: – Я отдан во власть трем судьбам: крокодилу, змее, собаке. И она сказала ему: – Вели убить собаку, которая постоянно следует за тобой. *** Бэндзайтэн устало потерла глаза. Дымок от лучины тонкой ниточкой тянулся к потолку: она догорала. Девочка спрятала свиток под подушку, тихо шепнула слова молитвы своим богам и крепко задумалась.

А что, если боги соврали царевичу?

Она потянулась к лучине и застыла на месте: угол ее занавеси был приподнят, оттуда выглядывала плотоядная собачья пасть. Жрицу сковал незнакомый страх. До нее отчетливо доносилось смрадное дыхание. Через секунду она готовилась закричать, но стоило ей моргнуть, как пасть исчезла и дыхание растворилось в воздухе. Бэнтэн опустила взгляд на свои руки – они дрожали. Служительница взяла чашу с лучиной и на негнущихся ногах подошла ко входу. Она замерла и прислушалась, затаив дыхание. Ничего. Тогда она набралась смелости и выглянула одним глазком в пустынный коридор – ее встретил лишь тихий сквозняк. Лучина догорела, все погрузилось в липкий мрак, холодным потом облепивший худосочное тело. Жрица опустилась на колени и взмолилась о защите. Послышался странный то ли скрежет, то ли голос. Она припала ухом к холодному полу. Вновь раздался тот же самый звук. В конце коридора блеснуло едва заметное сияние. Послышались тяжелые шаги господина Тота. Девочка шустро отложила чашу и вернулась на кровать. Ее сердце все еще бубном билось в груди, но чем ближе подходил господин, тем спокойнее ей становилось. Тонкая полоса света прорезалась в ее комнату – бог отодвинул занавесь и заглянул внутрь. Жрицу настолько утомил страх, что она уже едва держалась за остатки своего сознания. Холодная рука коснулась ее мокрого от пота лба. «Спи», – донесся мягкий шепот до ее ушей. Она провалилась в покой. *** Бэндзайтэн совершила ошибку, войдя в библиотеку как ни в чем не бывало. Тот протянул к ней руку, не отрываясь от чтения нового папируса. Служительница лишь молча стояла, не понимая, что от нее хотят. – Свиток, – сказал бог с нескрываемым раздражением. Бэнтэн беспрекословно достала папирус из своей бездонной сумы и вернула владельцу. Она молча ждала своего приговора. Тот бегло просмотрел содержание ее последней находки, сжал губы в полоску и отбросил бумаги в сторону. Только тогда жрица удостоилась тяжелого взгляда его медных глаз. Взгляда, но не слова. Наученная горьким опытом, служительница не решалась заговорить первой. Тот вздохнул, напряженно сжал кулак и положил на него голову. – Почему ты не извиняешься? – Господин не любит мои извинения. Если я сделала что-то не так, то готова понести любое наказание, – ответила Бэндзайтэн с присущей ей безучастностью. – Ты слишком громко молишься, – бог нахмурил брови, продолжая в упор смотреть на ученицу. – Ничего не хочешь рассказать своему повелителю? – Здесь есть собаки, господин Тот? Бог опешил. Он ожидал услышать оправдания или мольбу, привычные смертным отговорки, но не встречный вопрос. – На весь храм нет ни единой живой души помимо нас с тобой, – Тот недоверчиво сощурил глаза. – И успокой уже свои конечности! Как ты будешь писать дрожащими руками? – Но вчера я видела, – на мгновение ее голос дрогнул, стал жалостливым и тонким, какой бывает у напуганных детей ее лет. Она замерла, задержала дыхание и вернулась в свое прежнее состояние, вычеркнув из их разговора свои последние слова. – Это больше не повторится, господин Тот. У меня не было намерения воровать свиток, но я пренебрегла вашей волей и нарушила тот порядок, который вы милостиво для меня составили. Я заслуживаю наказания. Бог настороженно заглянул в пучину черных глаз – он не смог вынести их пустоты. Тот встал из-за стола и вошел в лес стеллажей, ожидая, что жрица пойдет за ним. Ему не нужно было прилагать особых усилий, чтобы вспомнить, где покоилась всеми позабытая история о царевиче. Бог подождал, пока Бэнтэн его нагонит и указал на оставшиеся два свитка на полке. – Выбирай свое наказание. – Не понимаю. – Если бы ты могла прийти сюда за следующим свитком, который ты бы выбрала? Служительница почувствовала напряжение учителя: никогда еще он не был так внимателен к ее действиям. Она робко шагнула вперед и потянулась за второй половиной истории обреченного царевича. – Я бы хотела дочитать, – прошептала жрица, с осторожностью поднимая глаза на господина. Через нее волной прошло облегчение, испытанное Тотом. Она удивленно ахнула, отвыкшая от подобных чувств. Давно ей не доводилось так остро перенимать волю собеседника, но господин по случайности или же неосторожности открылся ей на этот миг. Бог кивнул. Он вернул себе надменность и холодность, в секунду позабыв о мгновении теплого чувства. – Ты знаешь, где взять папирус. До тех пор, пока ты не перепишешь всю историю от начала и до конца, мы не возобновим занятия. У тебя как раз будет возможность подумать над тем, как ты пользуешься отведенным тебе временем и насколько ты оправдываешь свое будущее звание, так вольно отставая от плана. Служительница очнулась от своего транса, лишь когда белое крыло шелком огладило ее плечо. Господин вернулся на свое место. Бэндзайтэн все никак не могла понять, что же она сделала, что учитель впервые был почти счастливым. *** Он ответил ей: – Нет! Я не дам убить мою собаку, которую я стал воспитывать, когда она была еще щенком. Она начала заботливо оберегать своего мужа, не позволяя ему выходить одному. Однако в тот день, когда юноша, странствуя, пришел из земли египетской, крокодил – его судьба – последовал за ним. Крокодил оставался поблизости от него, в той местности, где юноша жил со своей женой, у моря. А в море обитал один дух. Этот дух не давал крокодилу выходить наружу, крокодил же не давал духу выходить на прогулку. Когда всходило солнце, они принимались сражаться – эти двое – каждый день в продолжение целых двух месяцев. И вот, когда миновали дни после этого, юноша устроил празднество в своем доме. И вот, когда наступила ночь, юноша лег на свою кровать. Глубокий сон одолел его. Но его жена не могла сомкнуть глаз. Она наполнила одну чашу вином, другую чашу – пивом. Змея выползла из своей норы, чтобы ужалить юношу. А его жена сидела возле него, бодрствуя. Чаши привлекли змею. Она стала пить и опьянела. И она легла, перевернувшись на спину. И его жена разрубила ее на куски своим топором. Затем она разбудила ее мужа...... Она сказала ему: «Посмотри! Твой Бог предал одну из твоих судеб в твои руки! Он убережет тебя и от остальных». И он совершал жертвоприношение Ра, восхваляя его, превознося его могущество, каждый день. И вот, когда миновали дни после этого, юноша вышел погулять, пройтись по своим владениям. Его жена, что ни одну ночь не оставляла мужа одного, не вышла с ним, осталась дома отдыхать, а его собака выбежала за хозяином. И его собака обрела дар речи и сказала: "Я твоя судьба". Юноша закричал, побежал от нее. Он достиг моря и бросился в воду, спасаясь от собаки. Тут его заметил крокодил и потащил его туда, где находился дух. Крокодил сказал юноше: - Я твоя судьба, преследующая тебя. Уже целых два месяца я сражаюсь с этим духом. Так вот, я отпущу тебя. Если......, чтобы сражаться...... если ты...... мне, дух будет убит Если ты увидишь...... смотри на крокодила. И вот когда озарилась земля и наступил второй день, пришел...... История царевича утонула в озерах золы и реках обрывков. *** Служительница с опаской осмотрела свиток со всех сторон, но продолжения нигде не было. Как пустым бормотанием обрывается жизнь душевнобольного, так история царевича обрывалась невнятными словами. Бэнтэн украдкой посмотрела на учителя, пребывающего где-то в свитках истории, чей поток и не думал ослабевать. – Господин Тот, – несмело подала голос жрица. – Господин Тот! – Не кричи, – он беззлобно хмыкнул, – я в паре шагов от тебя и все прекрасно слышу. – Свиток закончился, а история – нет, – ее осенило, что это тоже могла быть одна из проверок господина. Мысли начали предлагать одну идею за другой. – Мне нужно принести тот, третий свиток? Сухожилия проступили на широких руках. Болезненно заскрипело перо, жалобно затрещал стол. – Какой свиток? – монотонный голос накрыл всю библиотеку свинцовым куполом. – Как же? – она решилась посмотреть на учителя и руки ее снова начали покалывать сотни маленьких иголочек. Жрица отложила перо, не отрываясь от неподвижных зрачков господина, прожигающих папирус. Она поняла. – Да, вы правы. Там было только два свитка. Ладони Тота разжались почти со скрипом. Он потер переносицу и изучающе окинул взглядом Бэндзайтэн. – Повезло, что демоническая кровь оставила тебе хоть пару-тройку извилин, но не повезло со всем остальным. Была бы ты крайностью, проблем было бы меньше. – Хотите сказать, что лучше бы я больше походила на демона? – удивилась девочка. – Разумеется, так было бы гораздо легче. Изначально на это и был расчет. Вот только не моя это вина и не мне это исправлять, – он тяжело вздохнул. – Ты прибыла сюда уже такой. Мы не могли предугадать ничего подобного. – Но я не понимаю. Неужели во мне есть изъян, который даже вам не под силу исправить? – Поглядим, – по спокойному лицу бога, точно кругами на воде, расплылось подозрение. – Зачем ты вообще решила взять этот свиток? Зачем повадилась их таскать из библиотеки, когда весь день ими и занимаешься? Зачем решила тратить время перед сном – тратить время сна! – на это? – Ради цели, – быстрой трелью прожужжала заученная фраза. – Я решила, что смогу учиться и сама, когда не слишком устала. – Пусть так, но ты хотела дочитать историю об обреченном царевиче, не так ли? – не унимался Тот. – Плохо бросать дело на полпути, – ответила жрица после секундного раздумья. Учитель подошел к ней и забрал из рук почерневший от времени и копоти свиток. Жрица ожидала, что бог снова замахнется на нее, обзовет глупой и бездарной тратой времени, но вместо ожидаемого гнева, вместо очередного укола и издевки она почувствовала теплую ладонь на своей голове. – Слишком долго. Будь на моем месте иной бог, тебя бы уже во всем заподозрили, – он едва улыбнулся. – И все же ты извернулась. Всегда так делай. Не все боги способны на прощение. Не каждый из них простит тебе неудобный вопрос. Не каждый простит демону наличие воли. Ты меня услышала? – Очень отчетливо, – она вновь уловила в нем редкое чувство облегчения и покоя, только оно помогло ей не стушеваться и открыть рот. – Я не буду задавать неудобные вопросы другим богам, господин Тот, но может быть… – Я хозяин знаний, Бэндзайтэн, и моя суть – давать ответы на вопросы, особенно на вопросы моей подопечной, – так он сказал, что какой бы вопрос она ни задала, он не посчитает ее неугодной. – Если тебе что-то будет интересно, то скажи мне. Я отдам тебе свиток насовсем, но никогда не бери их самостоятельно, никогда не ищи их сама, а когда в храме нас больше двух, вовсе не приближайся к дальним стеллажам. – Там есть то, что нельзя знать небогам? – догадалась жрица. – Поняла. Хорошо. – Небоги и не могут это узнать. У последнего небога этого мира не должно быть воли. Она не должна делать то, о чем не просили, не должна желать чего-то, что не было бы желаемо ее повелителями. Поэтому никто и не подумал убрать подальше все то, что мозолит глаза. Глупость! – Что толку, если мне некому рассказать даже самый страшный секрет богов? – почти с грустью вздохнула служительница. Тот немо согласился с ней. – И все же вы были правы насчет тех свитков. Не стоило мне их читать. Теперь они не дают мне покоя, – она неуверенно теребила подол своего сарафана. – Господин Тот, если судьба уже была написана, то почему отец выстроил целый дворец, чтобы защитить своего сына? – Потому что люди становятся глухи к разуму и слепы к истине из-за многих вещей. Любовь в их числе. – Как можно настолько слепо любить? – Я тебе не отвечу, но не из незнания, Бэндзайтэн. К великому счастью или к такому же горю, ты никогда не сможешь этого понять. Пусть и есть в тебе воля, все же ее слишком мало, чтобы ты по-настоящему познала этот мир и все его грани. – Вы правы. И все же это нечестно. Тот удивился такой наглости и успел метнуть суровый взгляд в ее сторону. Она заметила и еле заметно усмехнулась. – Я про царевича. У его истории действительно нет конца? Я навсегда наказана? – Не глупи. Дописывай, сколько есть, и сойдет. У нас сегодня еще много дел. – А что стало с царевичем? Вы помните, господин Тот? – Судьбу даже боги обмануть не в силах, – он вновь вернулся к работе. – То есть он мертв? – спросила жрица, но бог промолчал. – Он жив? – ей начало казаться, что господин Тот над ней издевается. – Ты взяла свитки из самого начала библиотеки, главной обители храма Истории. Они старше меня. Не я их писал. Все сложилось в голове Бэндзайтэн. Царевич был обречен еще с тех времен, когда никто ничего не слышал о демонах. – Неужели мои сородичи пытались сжечь богатство храма Истории? – Не совсем, – он остановился и пристально посмотрел на нее. – Впрочем, лучше думай так. Это будет легче для твоего восприятия. – Я даже не помню, как они выглядят, – призналась она почти с сожалением. – Это закономерно. Тебе было слишком мало лет, чтобы что-то запомнить. – Они все были с такими же темными волосами, как у меня? У всех была чешуя вместо ран? – У всех богов горят глаза? У всех богов есть крылья или жабры? Черты явно божественные, но не всеобщие. Так и у тебя, – он устало закрыл глаза и потер лоб. – Понять не могу, к чему так много вопросов о тех, кто давно погиб? Хочешь узнать, как выглядят все демоны этого мира – подойди к зеркалу, они все поместятся. – Пусть это глупо, но это те вопросы, на которые я бы хотела знать ответы. Тот проигнорировал ее. Она поняла, что их редкая личная беседа подошла к концу. Бэнтэн не стала досаждать богу излишней назойливостью. Отчасти из долга. Отчасти из благодарности. *** Проводив за горизонт солнце, служительница поприветствовала новорожденные звезды, и оставила их ласкаться с матерью. Дзюродзин рассказывал ей, что здешняя богиня неба каждый вечер рождает несчетное количество детей и каждое утро пожирает их. Теперь жрица не знала, стоит ли воспринимать всерьез эти россказни. Ее слепая вера таяла, пока воля росла. Но ведь не мог Дзюродзин специально ей врать. Она в любом случае прибыла бы сюда и узнала правду. Слишком бессмысленные усилия для вечного хозяина восточной мудрости. Слишком недостойные его. Она задумалась о родном храме с непривычной для себя теплотой: нельзя сказать, что там все боги относились к ней бережно, но Бэнтэн была искренне и истово преданной каждому из них. В храме Истории обитал лишь один бог, и он вобрал в себя всю ее покорность и всю веру. Вся воля, на которую она была способна, сконцентрировалась на мудреце Юга. Это казалось чем-то неправильным. Жрица не должна выделять кого-то из бессмертных. Она успокаивала себя тем, что у нее нет других путей, кроме как посвятить себя господину храма Истории, раз уж другие боги не захотели возиться с демоном. Воля есть выбор. Покуда она не может выбирать, нет ее вины в происходящем. Как и воли. Девочка вернулась в храм. Надо было поспешить – света уже стало преступно мало, а коридоры тут никогда не освещались чем-то ярче лучин. И все же ей хотелось еще раз зайти в библиотеку. Просто увидеть своего одинокого бога и пожелать ему спокойной ночи. Она знала, что он разозлится: ему не понравится, что служительница снова пренебрегает его расписанием. Но в глубине того, что можно было назвать ее душой, Бэндзайтэн хотела верить, что Тот может хоть отчасти быть ей рад. До самой занавеси она гадала, стоит ли ей остаться в комнате, и когда ее рука едва отодвинула легкую ткань, а глаза зацепились за блестящие в полумраке золотые стержни свитка, сердце ее радовалось как никогда прежде – теперь она не может не пойти в библиотеку. Бэнтэн ни разу не раскрыла внезапный дар: свиток, лежащий у изголовья ее кровати, выглядел слишком роскошным, чтобы раскрывать его до слов благодарности благоволителю. Теперь и коридоры не казались ей такими темными, и даже проем в обитель знаний был очерчен расплавленным золотом ярких лучей. Служительница не ожидала такого ценного подарка. До нее стали доноситься голоса. Шаги ее замедлились, как только она распознала их. Ра здесь. Жрица застыла у входа, не решаясь наступить на ковер света, вытекающего из проема. Слепящее солнце разгорелось настолько, что совсем ее не заметило. Это был шанс. Она отступила назад и спряталась за дальней колонной, в самом темном углу всего храма. Как только высший выйдет, тьма надежным коконом укроет ее от медных глаз, она притворится, что только пришла. Голоса стали громче. Ра о чем-то ожесточенно спорил с Тотом. До нее долетали лишь отдельно взятые фразы, скорее выкрикнутые, чем сказанные. Девочка затаила дыхание: лишь бы он просто дал ей себя поприветствовать и ушел. Медленно, как затаившаяся кошка, к ней подкрадывалось ужасающее осознание: Ра – тоже бог Юга. Он имеет над ней такую же власть, какую и Тот, если не бóльшую, и должен получать такое же почитание, какое и Тот. Ей скрутило живот от одной этой мысли. Руки забила знакомая дрожь. Она могла бы посвятить себя не только Тоту.

Выбор, что она на самом деле уже давно сделала, осознание своей воли и желаний заставили Бэндзайтэн чувствовать себя виноватой. Жрица боялась этого самопознания. Ее больше любого бога пугало наличие воли у последнего демона.

Сердце застучало в ушах. Она глубоко задышала, стараясь его утихомирить. Ничего, скоро Ра уйдет. Он не заговорит с ней. Он лишь окинет ее взглядом, кивнет и погладит по голове. Ра уйдет, а с ним уйдут и эти странные мысли, обматывающие ее паутиной при его приближении. Жрица услышала шорох. Ей показалось, что это высший идет к ней навстречу, но свет не двигался с места: он лишь накалялся все сильнее с каждой минутой. Бэнтэн прислушалась и не различила ничего, кроме своего собственного дыхания. Никого тут нет. Кто сунется в храм, огражденный несколькими стенами? Кто посмеет осквернить своим присутствием обитель знаний? Все верно, она сама себя взволновала настолько, что руки, впившиеся в свиток застыли каленым железом в мертвой хватке. Жрица бережно погладила золотой футляр, чувствуя под подушечками пальцев выпуклости драгоценных камней. Там должен быть очень ценный свиток. Она окончательно успокоилась, выдохнула и тут же схватилась за сердце – в тишине без бубна крови и свистящего дыхания служительница отчетливо услышала хриплые вздохи, почувствовала смрад разложения и заметила в залитом тушью тьмы коридоре два ярких светящихся глаза. Она сделала шаг назад. Второй. И побежала в огонь разгоревшегося солнца. *** Тот был на грани. Ра и до этого испытывал его лояльность на прочность, но за один этот разговор все границы были пройдены, все раны – пересолены, вся гордость – растоптана. Ра хотел не просто невозможного, он хотел кощунственного: высший решил вернуть в храм Истории его бывшую хозяйку. Из глубин памяти мудреца проявилось ее прекрасное лицо: получеловеческое, полукошачье. Проявилось и тут же залилось кровью. – Нет, – бесстрастно ответил Тот, не отвлекаясь от записей. – Ты в который раз меня не понял: я пришел не ради твоего разрешения, – покачал головой закипающий Ра. – Я пришел предупредить тебя, что она возвращается в свой старый дом. – Это больше не ее дом. Ты разрешил ей вернуться – я не разрешал ей заходить. Пусть живет под дверью. – Так ты относишься к старым друзьям? – притворно удивился повелитель Юга. – А ведь вы были близки с моей дочерью. – Были, – Тот не обращал никакого внимания на все двусмысленные заявления Ра, чем раздражал того еще сильнее. – И ты оставишь ее совсем без храма? Без приюта? – Да, оставлю. Больше тебе скажу, – мудрец отложил перо и впервые с начала разговора посмотрел на Ра, – будь моя воля, я бы ее убил, лишь бы она сюда не приближалась, – сказал он таким тоном, точно своим бездействием уже делает всем большое одолжение. – Ты можешь говорить, что угодно, но жрица нуждается…! – начал повышать голос верховный бог. – Я в состоянии обеспечить ее всеми необходимыми знаниями и умениями. Самостоятельно. Тот вернулся к своим свиткам истории, которые вел каждый день и каждую ночь. Ра хмыкнул и уже хотел отпустить очередную колкость, но изменился в лице. – Только не говори мне, что, – хитрость зажгла его глаза, свет солнца истерически замигал, будто в припадке, – а впрочем не важно. Всем нам свойственно властолюбие. – Веди себя прилично хотя бы в моем храме. Ра дослушал его с нахальной улыбкой, не выпустившей ни слова из сжатых губ. Они пререкались еще несколько минут, но не было тех слов, что могли бы изменить их будущее: возвращалась бывшая хозяйка храма Истории, падчерица Солнца, великого сына Нуна; дочерь пьянства и любви, Хатхор; сестра Луны и Неба, Хонсу и Нут; возлюбленная великой мудрости, темновласого Сиа. Половина этих богов уже никогда не ступит по земле великого Юга, а другая половина никогда не назовется старыми именами. Ра ушел, поглощенный гневом, оставив Тота медленно тлеть от жара собственных твевог. Мудрец размял кисть – неуместная ярость мешала ему продолжать работу. Он оглядел исписанные свитки – часть чернил посветлела из-за яркого света. Его работа никогда не была легкой, Тот это понимал, но бывали времена, когда она не тяготила его настолько. Времена, пока на его седую голову не свалилась… «Здравствуй, юный цветок восточных земель», – сказал Ра намеренно громко. Жрица ответила ему слишком тихо, чтобы Тот сумел разобрать ее слова. Ребенок вновь не спит. Его уже тлеющий гнев раздуло раздражение: служительница в который раз не послушалась его указаний. Едва слышные семенящие шаги приближались к библиотеке. Бог напрягся. Она изначально шла к нему. Из полумрака выплыла темная голова Бэндзайтэн. Тот решил не удостаивать взглядом отбившуюся от рук девицу, но внезапно она заговорила иным голосом, непохожим на ее монотонное бормотание. – Добрый вечер, господин Тот, я хотела… – Уже ночь, если ты не заметила, – бог без зазрения совести перебил ее. – Зачем пришла? – Я хотела поблагодарить вас за дар, – продолжила она вполне буднично, несмотря на его холодность. – Дар? – хмыкнул бог. – Ты же понимаешь, что подхалимство никак тебя не оправдает? – Понимаю. Мне следует извиниться, что я еще не сплю. – Тебе следует перестать игнорировать предписания, сделанные специально для тебя уже больше года назад! – он пристукнул кулаком по столу. – Оба ведете себя так, точно я для вас пустое место. Иди отсюда. Что бы ты сейчас мне ни сказала, милости ты не получишь. – Я не ищу милости, – удивленным голосом ответила Бэндзайтэн. – И все же мне приятно, что вы подумали обо мне, потому что я всегда думаю о вас. – Замолчи, – неожиданно даже для самого себя прошипел Тот. – Замолчи и убирайся! Жрица едва увернулась от запущенной в нее чернильницы: та разбилась неподалеку и окрасила нижний ярус свитков пятнами тигровых лилий. Она окаменела от того резкого и обжигающего гнева, что перетекал по невидимым венам в ее сердце. Едва пробормотав слова прощания, Бэндзайтэн развернулась и ушла на ватных ногах. Тот едва посмотрел ей вслед – она все еще прижимала к груди какую-то незнакомую ему вещь. *** В каждом боге есть одно из великих благ бессмертной жизни: они либо беспечны, либо безжалостны. Тот был одним из мудрейших богов всех земель, а потому имел оба этих качества. Но его отличало редкая для вечного существа способность к раскаянию, пусть запоздалому. Пару часов спустя он все же изволил встать с рабочего места и поднять чернильницу: бог щелкнул пальцами – пятна покинули свитки и по капле втянулись в хрустальную бутыль. Тот наблюдал за исчезающими трещинами и размышлял: жрица определенно заслужила осуждение и порицание, но не ушиб и гематому. Он все еще не готов был признать, что остался виноват, даже на малую долю . Течение времени привело его к тому, что́ служительница обязана выслушать поутру, до всех дел и молитв: укоры ее поведению, порицания ее настойчивости и ни в коем случае не извинения, но его твердое слово, что такого больше не повторится. Он выглянул в крошечное оконце под потолком – Нут уже готовилась разомкнуть объятия со своим мужем. Скоро жрица проснется. Мудрец ждал с закрытыми глазами, не находя в себе сил продолжить работу из-за пустой нервозности. Он размял крылья и недоумевающе протянул руку за спину – перья взъерошились от влажности. Тот удивился сырости воздуха, недопустимой в библиотеке. Бог нахмурился, открыл глаза и собирался встать, как его голова взорвалась от отчаянной мольбы. Он облокотился о стол. До его ушей донесся пронзительный визг. Не помня себя от смятения, Тот побежал на крик, исходивший из спальни жрицы. Неприятная сырость усиливалась с каждым его шагом, в конце коридора воздух был липким, точно речной ил. Бог откинул занавесь с такой силой, что та слетела с петель. Тот уже и забыл, каким бывает чувство ужаса. Всю комнату заполонили змеи. Их тела извивались на полу подобно живому полотну и все пытались забраться на кровать. Жрица отчаянно кричала, и крики ее переходили в мольбу. Исступление давало ей силы, молитва – стойкость. Девочка размахивала небольшим ножом и периодически сносила очередной змее голову. – Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – кричала она. – Бэндзайтэн, – Тот попытался протянуть к ней свои руки, но служительница уже ничего не видела и не слышала. – Бэндзайтэн, стой! – Чтоб вы сгорели! Чтоб вы корчились в пламени! Чтоб вы обратились пеплом под моими ногами! Бог откинул крылом узел змей, подбежал и подхватил жрицу на руки. Комната осталась позади, но до смерти напуганная служительница не осознавала этого. Для нее все пространство заполонил запах гари, чумная копоть перемазала светлый камень, точно в коридоре поселился огненный смерч. Она выронила нож из негнущихся рук. Пусть вокруг них были лишь светлые стены храма – глаза ее видели ужасающий огонь, вихрями кружащийся у ее лица и опаленных волос, пусть уже занимался день – глаза ее видели тьму беззвездной ночи, обволакивающей все вокруг непроглядным туманом, пусть сам бог Тот держал ее в своих руках – она не ощущала его. Она была совершенно одна. «Можешь идти?» – смутно донеслось до нее через набат ударов сердца. Бэндзайтэн не смогла ответить. Ноги не могли удержать это тщедушное тело. Страх все еще волнами накатывал на нее, как на потерпевший крушение корабль накатывают губительные волны. Ей все чудилось, что кто-то зовет ее, но он был так далеко, что сквозь толщу ужаса, оторопи и боли до нее едва доносился этот потерянный голос. *** Когда Тот вернулся в свой кабинет, жрица все еще беспокойно спала там же, где он ее и оставил. Бог закрыл дверь – в воздухе сверкнули письмена: комната растворится в стенах храма, голоса утихнут в дуновении ветра – никто их не потревожит. Мудрец выложил несколько предметов на стол и глубоко задумался. Он осмотрел небольшой нож и пришел к выводу, что это какой-то восточный меч, названия которого он не помнит. Восточные боги мудро поступили, снабдив жрицу оружием как для защиты собственной жизни, так и для сиюминутного ее прекращения. И все же меч его почти не интересовал. В пустом футляре для свитка хлопьями перекатывалась змеиная кожа, измазанная в зловонной жиже – все, что осталось от змей и вод моря Усопших. Он понял: это и был тот дар, о котором говорила жрица. Не его дар. Винить жрицу в этой ошибке он не мог. Их тут только двое, она не могла догадаться об истинной личности дарителя, тыкнув пальцем в небо. Мудрецу же достаточно было одного взгляда на богатый футляр, украшенный каменьями и золотом. Но и это не волновало его так же, как состояние ученицы. Тревожный сон лишь сильнее изматывал ее: пот крупными каплями катился с холодного лба на подушки, серые приоткрытые губы заходились в беззвучном шепоте. Малое семя, посеянное Тотом прошлым вечером, взошло и оплело его путами непризнанной вины. – Бэндзайтэн, ты меня слышишь? – мудрец не выдержал и слегка тронул ее за плечо. Опухшие веки тут же разомкнулись, закатившиеся глаза белками напоминали вареную рыбу. – Слышишь? – Слышу, – прошептала девочка. Она проморгалась, и посмотрела на Тота привычными червоточинами. – Видишь? – Смутно, но да, – она попыталась приподняться на локтях, но бог уложил ее обратно. – Меня же не укусили? – Не успели, – ответил Тот, наблюдая за заторможенной жрицей. – Ты молодец, хорошо справилась. – За что вы хвалите меня, господин? Я могла только махать мечом во все стороны и молиться вам, – она запнулась и отвела взгляд в сторону. – Если вам не сложно, не говорите это господину Тамонтэну. Никогда. Тот не выдержал и рассмеялся впервые за долгое время. Он похлопал ее по голове, как шкодливого ребенка, и вернулся к своей чинности так, словно ничего не было. – Вы объясните мне, что произошло, господин? – робко прохрипела служительница. – Предупреждение, – уклончиво ответил мудрец. – От Ра? – Нет. От другого бога, с которым ты, быть может, скоро тоже встретишься, – он замолчал, погруженный в суровый спор внутреннего голоса со здравым смыслом – Вы расскажете мне, от кого? – в ее слабом голосе тонкой стальной нитью протянулась твердость: она считала, что имеет право знать, и это право ей далось с риском для жизни. – Только если ты доверишь мне все остальное, – Тот сел на низкую скамью, чтобы ей не приходилось задирать голову. Вина скрылась в его взгляде за веками и ресницами, но не смогла утаиться в мягком тоне и тихом шепоте. – Полагаю, «не каждый бог простит мне вольное слово». – Я прощу, – незамедлительно ответил мудрец. – Впредь никогда не говори таких глупых вещей. Если тебя одолевают любые тревоги, то первым делом иди ко мне. Всегда. – Это неправильно. Вы же можете… – Я обязательно отложу свои дела и выслушаю тебя, – он прервал ее на полуслове. Бэндзайтэн неверяще подняла на него воспаленные глаза, на мгновение по ее губам солнечным зайчиком скользнула улыбка и растаяла в корнях темных волос. То, что было, не повторится, обещаю.

– Я снова видела собаку с горящими глазами, – неуверенно прошептала жрица.

– Ты же не в первый раз ее видишь? – Не в первый, – она покачала головой. – Однажды я уже видела, как она заглядывает в мою комнату, вчера я увидела ее, пока пряталась за колонной, – служительница резко вздохнула, осознав, что не хотела этого говорить. – Пряталась? От кого? – он наткнулся на ее боязливый взгляд. – Я не скажу. Никому. – Я зашла в комнату после молитвы великой Нут. У моей кровати лежал свиток. Я не знала, откуда он. Нас тут только двое, вы это уже не раз говорили. Я решила, что это вы решили мне его подарить, поэтому пошла к вам, но увидела слишком много света. – Ты испугалась света? – Господина Ра, – честно призналась жрица. – А почему ты не подумала, что это может быть его подарок? – Господин Ра меня не слишком жалует, вряд ли он бы решил одарить меня. Она чуть нахмурила брови. Тот понял о чем подумала жрица: именно такой подарок Ра бы ей и оставил. Секунду спустя ее лицо снова разгладилось. – Какие веские слова. А с чего ты решила, что я бы стал? – Вы ко мне добры. Я вам за это очень благодарна. В ее глазах снова промелькнуло тепло. Настолько явное, что впервые Тот смог разглядеть ее зрачки. И так было всегда, с самого начала ее пребывания в этом храме: воля проявлялась в ней так мимолетно и настолько вскользь, что была подобна чарующему переливу крыла данаиды. И все же она была. Эта загадка тяготила Тота неимоверно и заставляла в мыслях возвращаться к жрице, из раза в раз отметая историю ее происхождения, но все чаще и чаще задумываясь над ней. Сейчас, когда жрица больше всего напоминала обычного смертного ребенка, Тот окончательно сдался под натиском совести. Пусть не вслух, пусть только в своем сердце он посчитал, что все это время обходился с ней слишком сурово. – Ты видишь доброту в том, в ком она иссякла десятилетия назад, Бэндзайтэн. Послушай меня очень внимательно, отвечай на мои вопросы предельно честно, хорошо? – девочка кивнула. – Скоро в наш храм может вернуться его бывшая хозяйка. Это самое двуличное существо, которое только можно найти на Юге. У нее кровожадность сфинкса и самомнение первозвезды. Она жестока, в разы более жестока, чем Ра, как бы противен мне он ни был. Будь с ней осторожна, чуть тебе будет грозить опасность – беги ко мне. – Мне не страшны побои, господин, я их выдержу. – Нет, – отрезал Тот. – Не выдержишь. Никто из смертных не выдержал, – кончиками пальцев он коснулся двух мутных полумесяцев на своей руке и сжал губы. – Поняла. Хорошо, – она подвинула голову так, будто хотела отвернуться, но замерла и украдкой посмотрела на учителя. – Господин Тот, простите меня за то, что по моей вине в комнате беспорядок. И свитки в чернилах. – Глупая, – бог сочувственно улыбнулся: она все еще боялась стать неугодной по таким смертным причинам, что его это забавляло. – Сколько ты уже проходишь обучение? – С трех моих лет, – она замолчала, припоминая цифры. – Идет двенадцатый год. – Для твоей миссии уже был построен храм Тысячи дверей и собран из остатков былого величия храм Истории. Для тебя боги отреклись от своих привычных жизней, чтобы воспитать и обучить по своему подобию. Тебе откроют свои врата мятежный Север и расчетливый Запад, – он увидел, что она не совсем понимает его. – Бэндзайтэн, в тебя уже было вложено столько сил, столько трудов, что ты и представить не можешь. Ты ценнее любого свитка и комнаты. Ты можешь стать кому-то неугодной, но никогда из-за подобных смертных малостей. Я хочу, чтобы ты понимала это и не беспокоилась по пустякам, – Тот накрыл ее горячий лоб своей холодной рукой. Ему сложно было понимать, что происходит в ее маленькой голове, но служительница выглядела почти тронутой. Тонкая рука потянулась к его кисти. Она прижалась губами к тыльной стороне его ладони и закрыла глаза. Тот почти не шевелился. Он боялся спугнуть ту едва наметившуюся привязанность, что зарождалась в его душе. – Отдыхай, Бэнтэн. Тебе нужно поспать. Я побуду с тобой еще немного и уйду в библиотеку, – мудрец сел за свой рабочий стол, отворачиваясь от уже засыпающей подопечной. – Бэнтэн? – устало прошептала она, будто не узнавая собственное имя из его уст. – Когда вокруг были змеи, господин, мне показалось, я что-то видела, – девочка сощурилась и сцепила руки в замок на груди. Их все еще била дрожь. – Я видела огонь. Очень много огня, но весь он был какой-то нереальный. Я слышала кого-то, кто звал меня. Но он звал меня другим именем. Не Бэндзайтэн. Он искал меня. Что это такое, господин Тот? Инари рассказывала мне про сны давным давно. Это был сон? Разве же я могу их видеть? – Да, – запоздало ответил мудрец. – Это был сон. Ты помнишь, каким именем тебя звали? – Нет, – она закрыла глаза. – Но тот, кто искал меня, был так напуган, так волновался обо мне, что почти стыдно забыть то имя, которым он ко мне обращался, – ей не удалось противостоять зевоте. – Господин Тот, а все демоны так же безвольны, как я? – Все, – ответил он после глубокого вдоха. – Жаль. Я думала, это мог быть тот, кто породил меня. Мне показалось (я почти точно ошибаюсь), что он очень тосковал по мне. – Не трать силы, спи. А бог, который подарил тебе свиток скоро объявится, но не волнуйся, я не дам ему тебе навредить. Он обязан будет стать твоим защитником. Девочка провалилась в безмятежность. Тот остался сидеть к ней спиной. В нем вели неравную борьбу бог для смертных и бог для власти. Один умолял умолчать обо всем, второй считал необходимостью сообщить всем, что безволие жрицы трещит по швам. Мудрец взял в руки небольшой мешочек, раскрыл его и высыпал на стол горелую чешую, оставшуюся от змей. Сухая и черная, она рассыпа́лась прямо в руках, оседая углем на одежде. Тот вздохнул, взял футляр от свитка и тихо вышел из кабинета. На удивление даритель стоял сразу у входа. – Только попробуй залаять, – угрожающе сказал Тот, покосившись на дверь. Существо с человеческим телом и собачьей головой тихо проскулило в ответ. – Потрудись объяснить, что это такое, – мудрец вытянул вперед руку с футляром, в котором все еще плескалась жидкость из моря Усопших – владения стража весов, господина суда отца своего, Осириса, брата быка Бата, продолжения великого воина Упуаута, – Анубис. *** С того дня жизнь жрицы мало изменилась: Тот как прежде занимался с ней от рассвета до заката, лишь нрав его, казалось, стал более терпимым. Служительница позволила всему идти своим чередом и даже немного осмелела. Лучи алого солнца растекались по небу прозрачной акварелью, когда Бэндзайтэн осторожно напомнила своему богу об обещании дать ей из библиотеки все, что угодно, к чему у нее будет интерес. Мудрец усмехнулся и выслушал ее. Ей нужны были не просто свитки. Она хотела под надзором бога мудрости переложить основную историю Юга на восточный язык. – Ты же осознаешь, что мы не можем отставать от плана? Я не готов жертвовать этим временем. Его и так осталось преступно мало. Сначала ты будешь сидеть всю ночь без сна, а потом клевать носом на занятиях, – Тот разочарованно сверкнул глазами. – Да, – кивнула Бэнтэн. – Это проблема. – Если я тебе запрещу, ты все равно попытаешься это сделать, – вздохнул бог, жрица кивнула. – По крайней мере, честно, – он резко опустил голову, будто на нее свалилась вся усталость мира. – Ты хоть понимаешь, какая великая миссия на тебя возложена? Ты осознаешь ее масштабы? Отвлекаться от нее сейчас будет неблагодарно, – говорил Тот выставляя руки вперед для наглядности, словно силясь заложить материальный фундамент этого понимания. – Но это не помеха, – удивленно сказала жрица, будто не понимая, как бог мудрости мог прийти к этой мысли. – Тогда убеди меня в этом, – Тот сложил руки на груди, подойдя ближе. – Не стой молча! Доказать можно все, что угодно, если подобрать правильные слова. Это, в конце концов, твоя будущая работа. – Но ведь... – она застыла на секунду, отключившись от внешнего мира, даже свет лучины стал более тускло отражаться на ее радужке, – не только я должна научиться понимать богов разных земель. Вы же сами однажды упрекнули меня в том, что я позволила мудрецу востока учить меня мудрости юга. Я долго думала об этом и поняла, что он не со зла учил меня неправде. Он верил в нее. Если бы только господин Дзюродзин и другие действительно могли заполучить вместилище знаний юга, полностью согласованное с вами, это… – Упростило бы задачу всем нам, – бога, естественно, совершенно не беспокоило, что он ее перебил. – Ожидаемо, но не бессмысленно. Неплохо, но зря ты взялась за это сейчас. Почему не позже? Когда ты станешь всежрицей всемиров, тебе будет гораздо легче находить на это время, к тому же переложить начало нашего мира для твоего понимания обоих языков – непосильная задача. Почему не что-то ближе к нам? – Это как играть на инструментах: не зная предшествующей мелодии, как можно продолжать ее играть? – Отчасти – отчасти! – ты права, – он поднял вверх оба указательных пальца. – Инициатива похвальна, но лишь до тех пор, пока внедряется со знанием дела. – Это значит, я могу приступить к работе? – с надеждой спросила Бэндзайтэн. – Еще раз перебьешь учителя – не вылезешь из библиотеки весь следующий месяц, – Тот достал из шкафа потертый папирус и бегло прочитал его первые строки. – Возьмешь для начала этот: в нем далеко не зарождение нашей истории, но я хоть буду уверен, что ты сможешь разобраться. Когда закончишь с ним, принесешь мне в кабинет. Если правок не будет, я дам следующий. – Спасибо, большое спасибо, господин. – Да что с тобой такое? Сначала дослушай мои условия: ты избавляешься от своей ужасной привычки писать на двух языках сразу, работаешь над этим только последние два часа наших занятий – чтобы я ни слова не слышал про твою бессонницу! – и не пренебрегаешь остальными своими обязанностями. Служительница сдавленно вздохнула: она понятия не имела, что отделается настолько малой кровью. Бэнтэн закивала – Тот едва улыбнулся. – Не принимай близко к сердцу, но вряд ли боги, даже хозяева Тысячи дверей, снизойдут до такого пустяка как история других, они слишком заняты переписыванием своей, – глухо сказал мудрец. – Не страшно. В конце концов, я не в силах решать за богов. Я могу лишь дать им возможность. Пусть сотня откажется, один согласится – это уже будет не зря, – Бэнтэн прижала к своей груди свиток, как смертный ребенок прижимает первого щенка. Жрица поклонилась богу почти до пола, согласная на все, лишь бы у учителя как можно дольше оставалось такое хорошее настроение. – Спасибо вам огромное, господин Тот. Спасибо! В такие моменты в ней пробуждалось что-то живое, что-то по-настоящему человеческое и оттого трогательное. Его поражало, как от одной капли снисходительности все в ней менялось: на мгновение жрица становилась обычной счастливой девочкой. – Убери за собой стол и иди своей дорогой. Нас ждет еще очень много работы, подготовься к ней, – он сделал вид, что продолжает заниматься своими делами, но жрица все не уходила, удивленная тем, что бог не только не злится, но и отпускает ее раньше положенного. – Чего ты ждешь? – Спокойной ночи, господин Тот, – девочка резко вздохнула и опрометью кинулась в свою комнату. – Спокойной ночи, – покачал головой бог мудрости. – Ох уж эти смертные. *** Только спустя пару недель жрица осознала, почему учитель не хотел так беспочвенно тратить время их занятий. Она настолько свыклась с их одиноким сосуществованием, что сама мысль о новом боге нервировала ее. Яркие медные глаза смотрели на нее с непозволительно открытой для бога неприязнью. Пасть его все равно не смогла бы извергнуть из себя проклятия, но Бэнтэн опасалась, что такой бог мог ее и укусить. «Отныне он тоже будет твоим учителем, а она поступает тебе в услужение, – строго выговаривал им Тот. – Ты отвечаешь за нее своей шакальей головой, понял меня, Анубис?» Бог издал утробное рычание, уже знакомое жрице, и недовольно кивнул. Она не пыталась понять, чем успела насолить господину мертвых – все причины лежали на поверхности: в ее волосах, глазах и чешуе на месте ран. Если же копнуть глубже, то его антипатия превращалась в ненависть от одного только взгляда на отпрыска демонов. К тому же, при всем уважении к словам и воле господина Тота, служительница понятия не имела, как псоглавец может чему-то ее научить, потому подозревала, что Анубис стал вторым ее богом по нескольким причинам, ей неизвестным. Хозяин моря Усопших оказался самым нелюдимым божеством, с которым жрице пока приходилось иметь дело: к своему алтарю не подпускал и оббегал коридорами, едва завидев. Когда он привык к жрице, лучше не стало. Начались нападки: папирусы так и норовили свалиться с верхних полок прямо на голову, в комнате появлялись скорпионы, в еде – жуки, оставалось радоваться тому, что боязнь ползучих тварей была ей незнакома, покуда они не могли существенно ей навредить. Постепенно, капля за каплей, к Бэндзайтэн приходило осознание: тот футляр со змеями вместо свитка был делом рук Анубиса, возненавидевшего ее до глубинры души еще до того, как увидел. Не в первый раз ей пришлось столкнуться с подобным отношением, но теперь оно приносило слишком явные неудобства, с которыми жрица ничего не могла поделать. Мудрец Юга понимал, что так все и будет, потому просил единственного бога, которого мог назвать другом, возвращаться в храм только по ночам. Увы, ярость Анубиса оказалась сильнее здравого смысла Тота. С самого первого дня после десятилейтий войны с демонами псоглавец выл и рычал, умоляя покончить со всем демоническим родом раз и навсегда. Другие не видели того, что видел он. Другим не пришлось менять имя и владения из-за того, что озеро Усопших стало морем. Он оплакивал их глупость и недальновидность, и каждая его слеза капала в сосуд ненависти к ней, к немертвому и неживому воплощению эпохи смертей и горя. Анубис пытался быть спокойнее к новой подопечной, пытался со всем усердием, на какое способны шакалы, но он ненавидел ложь. Ненавидел почти в любом ее проявлении, даже неискренность отзывалась у него пощечиной и травлей. К сожалению, искренность никогда не была сильной стороной Бэндзайтэн. Ее честность и прозрачность подходили под описание стеклянной вазы, но никак не живого человека из плоти и крови. Она не врала богам никогда, даже не могла себе такого представить, хотя и говорить от чистого сердца не умела. Ей и высказывать свое мнение бывало в тягость, ведь для начала его нужно было иметь. Этот серый всполох даже душой было сложно назвать, как погребальные лепешки легко назвать пищей и сложно – едой. Тот ругался и очень сильно. Даже бог истины на стороне неправедного выродка. Теперь Тот уделял больше времени ей, а не своему другу. Никогда Анубис, бог с верным собачьим сердцем, так не желал смерти другому существу. – А я сказал, что ты будешь, и точка! – Тот с грохотом бросил свитки на стол, взбешенный слепой капризностью шакала. – Договор был заключен, и твое слово в нем есть. Ты согласился на всю эту затею, я согласился закрыть глаза на твою любовь к неожиданным подаркам, оба мы согласились с тем, что Сехмет не место в храме Истории. Анубис глухо зарычал, искоса глядя на жрицу, стоящую чуть поодаль, чтобы не попасться под горячую руку. Он же тогда не имел ни малейшего понятия о том, что от него потребуют позже. Тот продолжал стоять на своем, напоминая ему о договоре с Зевсом, высшем Запада: поддержка громовержца и его многочисленной свиты была им намного важнее, чем любые возможные последствия. Им хватило войны, как и всем землям. Вот только на их земле одна война перетекла в другую, в которой боги бились со своими же братьями и сестрами. Если начнется еще одно кровопролитие, последствия будут удручающими, и море Усопших станет океаном. Сет и Осирис уже успели натворить дел – Юг лишился обоих. Теперь у власти Ра. Неизвестно, надолго ли. После того, как он учинил зверскую расправу над родом человеческим и забрал богов из мира смертных, заставил сменить кого-то имя, а кого-то и храм, какова вероятность, что люди не утратят в них веры? Все слишком сложно. Мир слишком сложен для Анубиса. *** Бог, пребывающий в состоянии контролируемой ярости, свое слово сдержал. Он повел ее за собой, вглубь храма Истории. Перед ним появлялись коридоры и проходы, на которые Бэнтэн никогда не натыкалась, точно камень сам прорезал в себе дорогу перед богом. Бесчисленные лестницы и пролеты привели их к крохотной двери без замка. Тут явно слышался плеск и странное постукивание, будто под толщей воды друг о друга бились полые ведра. Жрица задумалась: по ее ощущениям, они находились примерно в пяти ксилонах под землей, и это была даже не половина глубины катакомб храма Истории. Анубис приложился темной ладонью к ровной поверхности двери – она начала медленно исчезать, пока совсем не растворилась в воздухе. Перед ними оказалась тьма, сквозь которую изредка пробивался какой-то блеск. Бог бесстрашно вошел внутрь, Бэндзайтэн последовала за ним и мимоходом обернулась на исчезнувшую дверь. Она стояла, как прежде. Тогда служительница подняла глаза выше и обомлела: они не вошли в подвал храма, они вышли из него. Над ними возвышались стены невероятной высоты, украшенные угловатыми барельефами, но из-за повсеместного мрака глаза жрицы не могли понять, какие сюжеты были там изображены. Девочка вернулась к своему богу. Под ее ногами хрустела крупная галька, едва слышные волны выдавали присутствие воды. Анубис без труда нашел вбитый меж камней высокий колышек с обмотанной вокруг него веревкой и потянул за нее жилистыми руками. Из воды показалась остальная часть тросса, натянулась, как струна – что-то за непроглядным туманом двинулось к ним навстречу. Вскоре они увидели теплый свет, едва пробивающийся через угольную мглу, а потом показалась небольшая ладья с фонарем, подвешенным на подобии мачты. Темная поверхность воды покрылась золотым напылением, а Бэндзайтэн поняла, что они с Анубисом вышли к подземному морю, настолько спокойному, что его легче было принять за большой пруд.

Озеро, а не море. Вода почти стоячая. Возможно, поэтому она и такая мутная.

Бог забрался в ладью, встал поудобнее, крепко взялся за весло и как бы невзначай оттолкнулся дальше от берега. Девочка равнодушно вошла в воду почти по пояс и, схватившись за то и дело отдаляющийся бортик, залезла на лодку. До того, как они тронулись, жрица успела бросить последний взгляд на стены храма. Барельефы не были угловаты –– они были разрушены. Множество фигур богов, совсем не знакомых Бэндзайтэн, стояли в профиль и возносили руки к небу. Не у всех остались какие бы то ни было конечности: ужасающие царапины, вмятины и обвалы лишили божественные фигуры рук, ног, голов, а некоторых и тел. Жрица обернулась на Анубиса – псоглавец тяжелым взглядом смотрел на те же барельефы. Он мельком глянул на нее – его морда дернулась, на мгновение обнажив клыки, но бог лишь тихо зарычал и отвернулся. Анубис едва царапал веслом чешую реки, не допуская ни малейших брызг, будто боясь ранить глубже мутно-зеленое нечто, по которому тихо шла лодка. С каждым гребком вода становилась более черной и вязкой, как жидкая сажа, в которой нельзя было даже увидеть свое отражение: да и отражаться нечему – света почти нет. Под храмом Истории кончались владения жизни, и начинались владения шакала с человеческим телом. Туман обступал их зловещим коконом, не решаясь подступиться ближе, поглотить, а, быть может, наоборот, защищал и бережно ограждал от того, кто мог подстерегать их в той вездесущей и прожорливой темноте. Везде, в каждом направлении, слышалось бульканье, хрипение давно больного человека, который в попытке прокашляться уже выплевывал последние легкие. Вода человеческой кистью хваталась за лопасть, не отпускала ее, тогда на поверхность показывалась голая голова с разинутым бездонным ртом и пустыми глазницами. Слышался стон, утробный и булькающий. Он не затихал, пока Анубис не выдирал свое весло и не замахивался оковкой со всей силы по голове, разлетающейся в крупные плески. И вот замелькала крупица яркого света. Сначала она была заметна только на ряби, где маленькой искоркой скользила по черным буграм. Она обрамляла их тонкой золотой ниточкой, зашивала море черноты. Больше никто не мог пробиться через эту сеть. Свет – удел живых. Показался храм, вернее, вход в храм: остальная его часть все еще была затянута мраком. Бэндзайтэн усмотрела небольшой проем, почти такой же, как в храме Истории, над проемом – светильник: вновь сфера в круглом держателе с острым пиком, вбитым между кирпичами. И снова тьма, но тьма храма не внушала ничего зловещего. Подобная тьма особым образом успокаивала Бэндзайтэн, оборачиваясь вокруг нее плотным одеялом. Она чувствовала, что больше не привлекает лишнего внимания, и была этим довольна. Длинный проход привел их в зал, который своей глобальностью отыгрывался за проемы. Алые блики от настоящего пламени разносили не яркий, но достаточный и чем-то даже зловещий оранжевый свет, легкими касаниями задевающий стены, исписанные иероглифами и изрисованные изображениями сорока двух богов. Раньше девочка думала, что все сорок два божества лично присутствуют на суде, но, как оказалось, их присутствие ограничивалось чистейшей формальностью. С противоположной входу стороны был другой проем. Он внушал трепет много больше, превосходя четыре метра в высоту. С той, другой стороны слышался знакомый плеск.

Значит храм Мертвых находится посреди подземного моря Усопших.

Анубис без объяснений и колебаний прошел к большим весам, мягко проведя по ним рукой. Он вернулся на рабочее место. Бог требовательно посмотрел на жрицу и мотнул головой в сторону массивного столика для письма с уже тлеющей лучиной. Бэнтэн едва смогла взобраться на высокий стул. Она бегло осмотрелась.

Это же суд Осириса, так? Где тогда сам Осирис?

Ее предупреждали не совать нос в дела высших богов, пока не пришло время, но многое жрица уже успела понять: еще до ее рождения два бога успели извести друг друга со свету, и Ра сыграл в этом не последнюю роль, оставив за собой первенство среди властителей Юга. Сет и Осирис канули в небытие, но название суда осталось. Тогда она посмотрела налево: ровно напротив грандиозного входа совсем рядом с их небольшим проходом располагался пруд. Он был менее мрачный, чем воды вокруг, но все еще унылый и безжизненный. Только четыре кувшинки лотоса разбавляли его тягучесть. И посреди этой воды стоял престол, а на престоле в короне с бичом и изогнутым вверху посохом сидела мумия. Осирис. Все тело его было замотано в белую ткань, как в толстую паутину, оставляя костлявые руки противного болотного цвета и окаменевшую голову, напоминающую статую. В полумраке не было понятно, открыты ли у него глаза. Девочка почувствовала себя незащищенной, найденной в своем вездесущем укрытии, но смогла успокоиться: Осирис мертв, а это просто окаменевшая мумия, да и нечего ей скрывать. У нее нет даже мыслей, за которые боги могут на нее гневаться. Анубис достал небольшой жезл из выемки у весов и тихонько ударил им по правой чаше. Вода моря Мертвых заволновалась. Из нее вынырнуло огромное существо с телом тучной женщины и головой гиппопотама. Оно неуклюже встало на четвереньки и попыталось подняться, но большая голова все равно клонила его вниз. Тогда чудовище уперлось в стену мясистыми руками и начало подниматься, хлопая по ней ладонями. Оно обернулась, зевнуло, раскрывая пасть во всю ширь, и уставилось красными глазами на жрицу. Бэндзайтэн почтительно кивнула, даже подалась вперед в подобии поклона. Существо тоже странным образом качнулось, приветствуя ее, и утробно заклокотало. Анубис зарычал и залаял, Гиппа, – как назвала чудовище девочка, – вдохнула полную глотку воздуха и задула факел возле нее, лишая Большой вход той самой защитной сети. Стоило ей это сделать, как жидкость тут же выплеснулась на пол храма большим черным слизнем. Гиппа зарычала и плюнула огнем в потухший факел, отрезая одну часть водянистого нечта от целого. Свет вновь оградил их от опасностей и тайн моря Усопших. В силу вступил остальной свет помещения – черная вода шипела и быстро испарялась, на ее месте остался человек, свернувшийся в клубочек. Бэндзайтэн заинтересованно вытянула вперед голову: она никогда не видела человека. Этот был лысый, даже не совсем лысый, скорее, на славу выбритый. Смуглый от природы и загорелый от работы, с очень темными руками и неровными короткими ногтями, он был для жрицы удивительнее любого божественного существа. Смертный боязливо осмотрелся и медленно, без резких движений поднялся. Белая, затертая набедренная повязка, никаких украшений, не лучшего вида руки – фермер среднего достатка. Глубокие морщины, расползающиеся трещинами по его лицу, глаза карие, но изрядно потускневшие и осанка-скобка выдавали в нем старость, окончательно вступившую в свои права. Он бы умер от страха еще раз, если мог, увидев Гиппу и Анубиса, но пока только застыл на месте и не дышал, что ему, впрочем, не особо требовалось. Анубис приказал подойти – человек повиновался и шагнул к весам. Псоглавец повернулся к мумии Осириса и опустил руку в воду. Бог достал четыре глиняных сосуда со множественными сколами, каждый о главе животного. Анубис открыл сосуды с головами человека, сокола и шакала – живот смертного перед ним тут же потяжелел, открыл сосуд с головой павиана – человек впервые вдохнул сырой и тухлый воздух. Теперь девочка заметила, что на одной из чаш весов с самого начала лежало перо. Оно было достаточно большое, но оставалось незаметным, прилегая к донышку. Бог указал жезлом на жрицу. Человек был очень удивлен, увидев обычного ребенка здесь, в мире мертвых. Анубис нетерпеливо блеснул медными глазами, недовольно глядя на жрицу. – Ваше имя? – неуверенно протянула Бэндзайтэн. – Мое? – впал в очередной ступор смертный, словно забыв то, что было дано ему с рождения. – Да, ваше имя, пожалуйста, – она кивнула ему и натужно улыбнулась: не имея понятия, что такое люди, ей и в голову не приходило, какие слова им нужно говорить. – Чего же вы так боитесь? – Боюсь? Да, боюсь… Сам не знаю… – его щеки покрылись старческой сеткой сосудов, болезненным подобием румянца. – Почему? Чего бояться? Вы ведь уже мертвы. – Да, мертв, пожалуй. Вы правы, больше ничего ведь не сделаешь, так? – такое ощущение у нее возникло, что не ей он этот вопрос задал, а себе самому, и сам себе он на него ответил. – Имя мое… Табит. Да, верно, меня звали Табит. – Хорошо, Табит. Я задам вам несколько вопросов, пожалуйста, отвечайте на них честно. Вы лжец?.. Смертный клялся в том, что он не нарушал божественных законов и пожил свою жизнь честно. Бэндзайтэн все это записывала, задавая новые и новые вопросы из списка, пока те не кончились. Анубис угрожающе и неостановимо двинулся на Табита. Тот не успел отступить – бог уже занес руку и одним резким движением погрузил в тело смертного. Ни крик, ни стон не посмели сорваться с уст мужчины, хоть он и был ужасно напуган. Анубис резким толчком вырвал из груди Табита кусок мяса. Жрица пригляделась. Это было не совсем мясо: в черных руках бога между звериными когтями глухо забилось человеческое сердце. Бережно придерживая другой рукой весы, чтобы они не расшатались раньше времени, Анубис положил сердце на чашу и отступил. Перо возвысилось. Бог равнодушно посмотрел на Табита. Такой взгляд у него был разочарованный, но разочарованный не сейчас, не конкретно этим Табитом, а всеми Табитами и уже очень-очень давно. Он стукнул по весам своим жезлом – сердце загорелось. В этом пламени плясали образы. Быстрые, мелькающие образы того, о чем он только что солгал. Все грехи его вспыхнули разом. Табит задрожал, застукал челюстью, готовился молить о пощаде, но Гиппа уже стояла позади него. Она широко разинула пасть и резко наклонилась вперед, почти ударившись мордой о пол. Она проглотила его целиком. Бэнтэн хотелось верить, что целиком. Гиппа вернулась на свое место, а Анубис указал жрице на тряпки, требуя протереть чаши от капель крови: это был лишь один из смертных. И все повторилось. Приходили еще люди: мужчины, женщины, старые, молодые, даже дети. Большинство из них сжирала Гиппа, исключения же проходили вглубь храма и исчезали в свете. Так они и работали. Долго. Море неиссякаемо. Несколько часов спустя забрезжил свет. Это было похоже на утреннюю зарю: огромное раскаленное солнце медленно поднималось, выплывая из-за горизонта. Здесь оно казалось красным, а небо оранжевым. Вскоре оранжевый залил все вокруг – солнце окрасило черный туман, покрыло его ржавчиной. Горящий шар застыл в воздухе и не двигался дальше. Гиппа зарычала, вновь встала на четвереньки и нырнула в воду, а Анубис выглядел настороженно и хлопал ушами, щуря человечьи глаза на шакальей морде. Он напрягся и тихо зарычал, когда до них донеслись звуки шагов. Жрица догадалась, что их рабочий день окончен, и бережно сложила все записи. Ее преследовала мысль, что если это господин Тот, то нужно показать себя достойно, но через секунду до нее дошло: это точно был не господин Тот – Анубис без труда бы различил его тяжелую поступь. Бог был добродушен, но напряжен и немного нервничал. В проеме малого входа появился Ра, задорно сверкая глазами, переливающимися расплавленной медью: два угля в костре для жертвоприношения. Он кивнул Анубису – тот чуть поклонился ему сохраняя спокойное и беспристрастное выражение. Высший властитель Юга заметил Бэндзайтэн. Ра удивился, не ожидая увидеть ее здесь и надеясь на иную встречу, но мужчина не выглядел разочарованным. Он широко улыбнулся и подошел к ней, ускорив шаг. – Как приятно видеть тебя в храме Мертвых, юный цветок Востока, сокровище тысячедверого храма, – Ра покачал головой и пригладил ее волосы. У Бэнтэн дернулась губа. – Помогаете составлять списки умерших? Благородное дело. – Благодарю вас, господин. – Как же приятно видеть искреннее старание, – повторился он. – Я уверен, что такими темпами однажды ты станешь прекрасной жрицей. У нее внутри перевернулись все органы, желудок подмял под себя легкие, отчего она перестала дышать и почувствовала жуткую тошноту. Жрица чуть не прогнулась под тяжестью его огромных рук на своей голове. Тогда она поняла, что ее так возмущало в нем: Ра очень хотел нравиться. Нравиться не только ей, но и всем вокруг, излучая неимоверное количество фальшивого, пустого и напускного света, от искусственности которого ее всю коробило. Она чувствовала жгучую ненависть за сияющей облицовкой. – Я вас не подведу, господин, – Бэндзайтэн уверенно посмотрела на него черными глазами. Ра сам удивился ее настойчивости в таком, казалось бы, посредственном ответе на еще более посредственный вопрос. – Это хорошо. Я надеялся застать Тота, но так даже лучше. Ты даешь мне силы продолжать оберегать смертных. – Это вы даете мне смысл жить, господин, особенно в таком месте, как это. – Понимаешь ли, моя милая жрица, мой рубин храма Истории, это место абсолютно рукотворное, – Ра мельком глянул в сторону Анубиса и, заметив отсутствие его интереса к их разговору, заметно оживился. – И создала его одна богиня. Бастет пока не может быть допущена к тебе, но очень скоро вы встретитесь. Не хотелось бы на нее наговаривать, мы, высшие боги, такое не одобряем: недалеком прошлом Баст была замешана в очень большом разладе, а результат, он здесь, – бог указал на море Усопших. – Это все ее нежных ручек дело. Ты поняла меня, луч солнца моей радости? Бэнтэн кивнула. Ра поспешно удалился. Девочка выдохнула, когда перестала слышать его шаги. Она мельком взглянула на Анубиса, будто желая задать вопрос, на который псоглавец вряд ли найдет, что ответить. Неведение тяготило ее больше, чем пугал хозяин моря Усопших, не имеющий ни человеческих ушей, ни рта, ни языка. Зато его проницательные человекоподобные глаза реагировали на каждое ее слово. – Господин Анубис, – робко позвала его жрица. – Я понимаю, что вы не должны мне это объяснять, но я не найду покоя, пока не узнаю, кто такая Бастет. Вы ее знаете? Бог безразлично посмотрел на нее, фыркнул, отвернулся и побрел к выходу. Бэндзайтэн пожала плечами и последовала за ним. Они ни разу не обратились друг к другу, пока плыли на ладье через успокоившееся море. Скованное светом Ра, что кандалами, оно не могло им навредить. Вечнозакатное подземное солнце алыми лучами окрашивало преддверия храма Истории в цвет крови. Казалось, богам на барельефах только что принесли самую жестокую из всех возможных жертв. Жрица уже сделала шаг к двери храма, но услышала утробное ворчание: Анубис остался на берегу и недовольно смотрел на нее. Он зевнул во всю пасть и побрел за угол передней стены, периодически посматривая на жрицу сияющими глазами. Она пошла за ним. Они взобрались на стены по покатой лестнице, бог подавал руку девочке, когда та не могла перепрыгнуть через разбитые ступеньки. Так служительница оказалась у ног каменных гигантов. Истощенный и обескровленный свет едва давал им разглядеть письмена на одеждах хранителей Юга. Анубис довел жрицу до самых больших фигур барельефа. – Осирис, – прочла Бэндзайтэн письмена на первом гиганте. – Загробный царь, не знающий смерти, великий судья, везде ищущий правду, старший сын великой любви Геба и Нут, брат хаоса, брат порядка, отец открывающего пути Упуаута. В ее памяти всплыла сухая мумия в храме Мертвых за морем Усопших. Она не походила на этого гиганта ничем, кроме ужасно пронзительного ощущения, что он за тобой наблюдает. Величественный бог-отец прижимал к груди скипетр и цеп, готовый вести за собой своих братьев, сестер и детей. – Сет, – прочла Бэндзайтэн письмена на втором гиганте, – ярость и буря Юга, разрушитель эпох, защитник солнца, око твое серебряно, око твое ало, младший сын великой любви Геба и Нут, брат правды, брат порядка. У ног изображения Сета сидел трубкозуб с подбитым ухом. Сам бог держал в руках анх и что-то еще, но из-за продольной трещины жрица не могла понять, что же это было. Она не знала, были ли у бога глаза алыми или серебряными, но даже в барельефе его заключалась такая ярая и свирепая сила, что девочка поспешила пройти дальше. – Сиа, – прочла Бэндзайтэн письмена на третьем гиганте, – хранитель мудрости, господин порядка, темновласое дитя истины, лик твой – луна, учитель жрецов, сердце твое – перо, всеведущий сын Атума, всевидящий брат правды. Служительница не могла рассмотреть его лица: оно было устремлено к небу, точно ничто земное никогда не волновало бога. Над его рукой парил свиток. Девочка пыталась прочесть слова, но ничего не выходило: пусть время их пощадило, но сами иероглифы были совсем не похожи на привычные для жрицы символы. У ног Сиа стояла птица ибис с переломанными крыльями, у самого бога трещина оторвала вторую руку от тела. – Сехмет, – прочла Бэндзайтэн письмена на третьем гиганте, – могучая госпожа яростной мести и палящего солнца, дыхание твое создало пустыню, глаз твой убивает болезни, руки твои принимают новую жизнь в этот мир, дочерь пьянства и любви, сестра Луны и Неба, возлюбленная великой мудрости, темновласого Сиа. Их с Сиа фигуры почти сливались в одну. Пусть половина лица богини откололась, Бэнтэн осталась поражена ее красотой. Женщина одной рукой опиралась на плечо Сиа, но смотрела не на его свиток и не на небо, а вниз, на тех, кто пришел поклониться ей, госпоже страсти и любви. Смотрела с теплом и пониманием. Вокруг ее ног вилась крупная кошка, похожая на львицу. Анубис сложил руки перед мордой и попытался что-то сказать. Из его рычания жрица различила лишь одно слово: «Баст». Она нахмурилась и с недоверием покосилась на бога. – Баст раньше была Сехмет? Псоглавец кивнул. – И Сехмет была одним из самых почитаемых божеств. Была вашим другом, – осторожно продолжила мысль Бэндзайтэн, не обнаружив сопротивления спутника. – Но почему она перестала ею быть? Глаза Анубиса налились плохо сдерживаемой яростью. Он сдавленно зарычал, почти залаял. Рука его потянулась к ее волосам и с силой сжала, будто одним движением он хотел вырвать их с корнями. Бог указал на жрицу, а потом обвел едва подрагивающей ладонью весь храм. Бэнтэн потеряла дар речи. Об этом вскользь упоминал господин Тот, когда говорил про остатки былого величия храма Истории: то место, где она сейчас живет, было лишь десятой частью своего былого великолепия и все еще внушало трепет. А ведь когда-то и эта часть храма была полна жизни, когда-то и в ней звучал смех, лились песнопения. И когда-то пришел конец смеху и песням. Демоны безжалостно уничтожили все, до чего добирались их когтистые лапы. Девочка не могла пошевелиться. Жрица стояла, пораженная осознанием разрушительности той войны, воспоминанием о которой она была: воспоминанием об утрате десятков богов, сотен храмов, тысяч смертных и бессчетного количества надежд. Анубис тихо заскулил, привлекая внимание служительницы. Он кивнул на изображение Сехмет, закрыл себе половину морды, указал на жрицу сделал вид, будто открывает дверь. До Бэндзайтэн дошло, почему другие боги так не любили и боялись Бастет. Для них она была предательницей, переметнувшейся к демонам, открывшей им врата в цитадель истории. Анубис завыл, оплакивая потерянных братьев и сестер. Жрица содрогалась каждый раз, когда его вой, так похожий на человеческий голос, срывался от горя. Слезы очертили ее лицо. Сама того не заметив, она села наземь и уставилась на барельеф в немой скорби по тем богам, которые никогда больше не ступят по земле Юга. Ее привел в себя мокрый нос, тычущий в плечо. Служительница подняла заплаканное лицо на Анубиса и вытерла щеки. «Я не специально», – бросила она, опустив голову. Ноги ее оступались на каждом шагу, пока зрение не возвратило себе резкость. Бог остановил жрицу перед лестницей, приказав ждать, пока он сам не спустится по крутым ступенькам и не поможет ей. Она кивнула, все еще размазывая влагу с глаз по всему лицу. Взгляд ее упал на мутное изображение последнего бога на основании барельефа. – Упуаут, – прочла Бэндзайтэн письмена на пятом гиганте, – господин, открывающий пути, предводитель войск, ученик хаоса, острие копья великого Юга, гроза девяти луков, сын великого судьи, брат Бата, мертвые славят тебя, воин луны, живые славят тебя, верный друг отца своего. Он выглядел чуть младше остальных. Юноша с проницательными глазами, которого трещина оставила без челюсти. Подле него сидели шакал и собака, держащие анх и уаджит. Пусть Бэнтэн и не видела его выражения лица, но судя по большим и прищуренным глазам, Упуаут улыбался. Анубис залаял, недовольный игнорирующей его жрицей. Она спохватилась и мигом вернулась к нему, все еще поглощенная открывшимся ей осознанием. Долгие минуты они шли по лестницам и коридорам, пока не оказались в знакомых ей местах храма. Бэндзайтэн не могла посмотреть на него прежним взглядом: если бы не ее род, каким бы сейчас был этот храм? Анубис не торопился ее отпускать. Он показательно провел девочку мимо библиотеки, чтобы Тот убедился в сохранности своей ученицы, а потом решил довести и до комнаты. Служительница едва переставляла ноги от усталости, но все еще старалась идти за ним шаг в шаг. У занавеси в свою каморку жрица попросила бога остановиться. Весь их путь она обдумывала те слова, что хотела сказать ему еще у ног гигантов. – Господин Анубис, – голос ее дрожал. – Я бы хотела вам рассказать об одном боге. Псоглавец навострил уши и внимательно посмотрел на нее. Бэндзайтэн опустила взгляд в пол. – На Востоке живет один бог. Я молюсь о том дне, когда смогу с гордостью называть себя его воспитанницей. О дне, когда он сам будет говорить это без гнева и ярости, но с честью и достоинством, – она вытащила из-за пояса маленький нож и показала Анубису имя хозяина храма Тысячи дверей, выплавленное на лезвии, не зная, может ли псоглавец с Юга их читать. – Он почти погиб, защищая Восток, и потерял на войне сына от любимой женщины, которую все еще носит на руках, если она хоть слово скажет о ноющих коленях. Мы десять лет прожили под одной крышей, и он по-прежнему ненавидит меня, – с явной грустью сказала девочка. – Но, я хочу сказать, – она начала запинаться из-за дергающихся губ, – если бы был хоть один способ повернуть все вспять, чего бы мне это ни стоило… Если бы я могла обменять свою жизнь на жизнь его сына, мою смерть на его смерть, я бы это сделала. Я бы даже забыла про свое предназначение ради того, чтобы он снова мог обнять свое дитя. Крупные слезы вновь покатились по ее щекам. Анубис наклонился к ней заглядывая в мутные червоточины, теплеющие от слез. – Потому что больше всего на свете он любил его. Ждал его. А я… Ни единая душа не желала видеть меня в этом мире. Ни мать, ни отец по мне не горевали, да и никто не стал бы горевать по мне так сильно, как горевали по сыну хозяева тысячедверого храма. И все же я здесь. Последнее семя той сорной травы, что чуть не погубила все земли. Быть может, если я так поступлю, он поймет, что я никогда не желала никому зла. Я знаю, что вы мне не поверите, господин Анубис, но мне очень жаль, что у меня нет власти изменить прошлое. Я ничем не могу вам помочь. Ее исповедь закончилась едва сдерживаемым рыданием, неожиданным, как для нее, так и для бога. Анубис протянул к ней теплые руки и попытался коснуться опухшего лица, но своими длинными ногтями оставил лишь неглубокие царапины. Псоглавец осторожно лизнул ее в щеку. Она затихла, осознавая, что бог пытается ее утешить, и криво улыбнулась. – Господин Анубис, спасибо вам за проведенное время, – сказала ему служительница. Он удивленно нахмурил брови и сморщил уголок рта, якобы не веря в то, что она может быть ему благодарна. Бог шутя щелкнул когтями ее по лбу. Она непонятливо уставилась сначала на его пальцы, оставшиеся у ее носа, а потом на него самого. Анубис улыбнулся ей собачьей мордой. Бог пошел дальше, не оборачиваясь. Из-под набедренной повязки выглядывал резво виляющий хвост. «И правда, уже очень поздно, – сказала жрица своим обычным ровным голосом. – Спокойной ночи, господин Анубис», – и они впервые за все время мирно разошлись. Девочка зажгла лучину, забралась на кровать. Каждый раз, когда на нее накатывало что-то подобное, ей становилось тесно в собственном теле, отчего из глаз ее лились слезы, изо рта – мысли. А затем боги, дарующие ей свою волю, уходили и забирали свой дар с собой. Все возвращалось на круги своя, ничто не задерживалось в ней надолго. И все же Анубис помог ей осознать одну вещь, что как червь точила ее уже почти десять лет. Десять лет она искала то, чего не знала ни по цвету, ни по форме, ни по описанию. Бэндзайтэн задумалась: как искренне боги любили тех, кого потеряли. Любили каждый день, каждый час своего бессмертного существования, но никто и никогда не пытался дать свою любовь ей. Она могла лишь смотреть на любовь со стороны и никогда не имела возможности получить ее. Зато ненавистью, страданиями, гневом и грустью боги делились с ней весьма охотно. Ее счастье, что в мертвом сердце ничто не приживается. На всем белом свете существовал только один бог, которому не надо было делиться с ней своей волей постоянно. Ненависть Ра жила в ней с самой первой их встречи. Жгучая смесь из страха, отвращения и гнева разливалась по ее венам, стоило на миг подумать о божестве. Жрица ужаснулась: если Ра не было рядом, если Ра не делился с ней своей волей, если одного воспоминания о его голосе достаточно, чтобы ей скрутило живот, то дело было вовсе не в боге. Теперь это была ее ненависть. Одолевающая, неправильная и непростительная для служительницы, чей смысл жизни в бесконечном и преданнейшем поклонении, в обязательстве любить и обожать. Возможно, именно Бастет поймет ее лучше всего: предательница, отвергнутая сородичами, отвергнутая смертными до той степени, что изменила суть и имя. Усталость брала свое. Лучина тлела, заполняя комнату ароматным дымом. Завтра ей вновь предстоит помогать господину Анубису, потом снова придет черед господина Тота, и так еще несколько лет кряду. *** Тот заполнял рукописи истории человечества, изредка поглядывая на маленькое окошко под потолком – уже светлело, а жрицы все еще не было. Опять опаздывает. Он раздраженно царапал символы на папирусе. Перо скрипнуло и согнулось под его напором. Бог несколько секунд смотрел на него, повертел в пальцах и бросил через плечо. Он решил проверить написанное – почти невозможно прочесть. Не лучшее начало дня. Мудрец все больше осознавал, что не находит в себе ни сил, ни концентрации на что-либо. Он посмотрел на пустое место шакала – тоже еще не явился. Они вчера действительно долго работали, псоглавец говорил, что с каждым днем у жрицы получается все лучше. Быть может, служительница сейчас просто отсыпается, несмотря на яркий свет ламп. Будить ее он не намерен: ее проблемы, ее проступок, ее выговор. Он бог, а не слуга. Когда придет, тогда придет, а откладывать из-за нее работу глупо и легкомысленно. Тот нехотя размял крылья, достал еще одно перо и взял лезвие, чтобы приспособить его к письму. А может Анубис снова взъелся на нее? Не он ли еще с месяц назад ненавидел жрицу по самым глупым поводам. Он вполне мог сорваться и просто запереть ее или отравить, сковать или… Тот безразлично уставился на порез, из которого лился свет божественной крови. Тонкая полоска на указательном пальце сразу начала затягиваться и вскоре от нее не осталось и следа. Глупо все это. Не пристало богу думать о таких глупостях, которые слишком бессмысленны и сами по себе ущербны. Анубис тихим шагом вошел в библиотеку, когда день уже состоялся. Он посчитал себя достойным такого отдыха: вчера им с жрицей удалось пересудить очень многих. Это достойно и заслуживает одобрения. Он прошел перед Тотом на свое место. Резвый хвост едва не сбил пирамиду из свитков на столе. Анубис поглядывал на друга собачьими глазами без белков, ждал, что он заметит его настроение и пусть брезгливо, но выскажет похвалу. Да и сама служительница должна быть где-то здесь за стеллажами. Шакал нетерпеливо оглянулся и принюхался. Никого больше нет. Тот поднял на него лицо и со странным взглядом кивнул. Все в нем было обычно, но нечто пробрало Анубиса от ушей до хвоста: лицо Тота с каждой секундой каменело. Казалось, это не бог, а лишь его статуя, и лицо у него такое, потому что из камня сделанное, бездушное и блеклое. Анубиса это озадачило. Бог спрыгнул со стула и отошел к рабочему месту Бэндзайтэн, жадно втягивая воздух. Ее тут и не было. Он обернулся, вопросительно глядя на Тота, но тут же наткнулся на такой же взгляд. Они друг друга поняли: ее нет, и не ясно, почему. Со стороны входа послышался легкий звон. – Приветствую хозяина обители знаний, седовласого Тота, чей лик – луна, чье сердце – перо. В библиотеку вошла очень красивая женщина со множеством браслетов и колец. Ее большие подведенные замысловатым узором глаза мягким взглядом обволакивали богов. Кошачьи уши на ее голове встрепенулись и участливо нагнулись вперед. – Баст, – Тот широко раскрыл глаза, будто удивленный давно ожидаемым событием. Он потух так же быстро, как и загорелся. – Честно говоря, я надеялся, что тебя сюда так и не допустят. – Надежды твои меня не волнуют. Поступил приказ – я прибыла. Не люблю расстраивать отца, – она пожала плечами. – Здравствуй, Анубис, – шакал сдвинул брови к переносице и зарычал, увидев, как женщина тянет руку к его морде. – И ты туда же, – окончательно обозлилась богиня. – А ведь друзьями были и не так давно. И храм этот мне домом был почти с рождения. Одно радует – не забыли меня. Мне приятно, что вы думали обо мне, потому что я всегда думаю о вас. Мудрец скривил рот от ее слов. – Нет у тебя больше права звать это место домом, – Тот шагнул вперед, становясь с ней вровень. – Если я замечу в тебе хоть отблеск того, что было – вне всяких сомнений, доложу, а может и покончу с тобой на месте, – он обошел ее, прошел к выходу и кивнул Анубису. – Идем, предупредим жрицу, что так дерзко нарушать правила не в ее интересах. А ты пока обустраивайся, – слова давались Тоту тяжело, но и весили они немало, – и если я узнаю, что ты хоть каким-то образом имела корыстные интересы на Бэндзайтэн, то ты будешь иметь дело не с высшим Ра, а со мной, – оба ушли, оставив Баст в одиночестве. Женщина неспешно отошла вглубь, оглядывая знакомые стеллажи. Она будто нехотя что-то искала. И вот за одним из шкафов стояли стул со столом из черного дерева. Старые и исцарапанные, но до боли знакомые они пылились здесь черт знает, сколько лет. Легко подняв их, женщина перенесла свое рабочее место к началу и поставила напротив всех остальных. Тогда ей думалось, теперь все будет, как прежде. Она провела рукой по маленькой парте, приставленной к массивному столу Тота. Так твое имя Бэндзайтэн.

***

Баст водила по дугообразной царапине на столе длинным коготком, соскребая лак. Ее лицо, даже совсем расслабленное, все равно источало легкую лукавость: уголки губ тянулись вверх, не означая ни радости, ни участия, животные глаза могли казались острее когтей, а длинный нос стремился сунуться в самые разные неприятности. Тот и Анубис вернулись еще более напряженными. Они молча сели за свои места и стали ждать, даже не думая прикасаться к папирусам. Богиня не стала спрашивать – побоялась. Еще недавние друзья смотрели на нее хуже, чем на Сета. Клятва, данная взамен на свободу, связывала руки правде. На ласковую улыбку ей отвечали презрением, на попытки поговорить – молчанием. Вскоре явился Отец. Справедливый и праведный Ра, солнце Юга, свет мудрости, сын Нуна и Наунет, отец меди и бронзы, родитель правды и порядка, названный отец и Сехмет, и Бастет. – Пропала? – с горящими от волнения глазами выпалил бог. Одна его бровь дергалась с такой силой, будто желала выпрыгнуть долой, но не могла. Он сжал все лицо в один складчатый ком, замесив его руками – и без того алая кожа стала походить на янтарь. – Как такое возможно? – сфера рядом с ним вспыхнула, расплавив стекло. Анубис пугливо опустил голову вниз, Тот держался гордо, не позволяя подавляющему свету взять над ним верх. Бастет прищурила глаза, понимая, что этот кремень ничто не проймет. – Я не хочу слушать оправданий. – Их и не будет, – Тот встал со своего места. – Твой гнев смешон. Мы сообщили о пропаже – ты разбираешься с этим, как знаешь. Я палец о палец не ударю. – Вы не уследили за девчонкой в коробке без входа и выхода. С чем я должен разбираться? – Вот именно, – гневливо отчеканил Тот. – Куда же могла деться девчонка в коробке без дверей, когда ее повелители оберегают ее каждый день? А потом возвращается Она, – указал он на Баст. – Я не идиот, и глаза у меня есть. Если кому-то из высших так угодно, то хорошо, но избавь меня от этого спектакля. Я не хочу в него играть. – Только послушайте его? Какие кощунственные вещи говорит! Думаешь, самый умный? – причитал Ра, не отводя от него свой палящий взгляд. – Ты хоть можешь представить, какая буря поднимется из-за вашей с шакалом халатности? – Нашей халатности? – усмехнулся мудрец наглости высшего бога. – Это не моего ума дело. Главный у нас теперь ты, не забыл? Обещания тоже ты давал – они твоей рукой писаны, той же, что все это допустила. Одно скажу: если хоть один шаг ошибочный допустишь, то слетит и та голова, что все это задумала. Зевс не простит вам смертной, слишком большой ценой она ему досталась. И разбираться с этим будете вы сами, я вам ни в чем не помощник, – сухо заключил мудрец. – Тебе-то легко: была смертная – нет смертной, – бог улыбнулся с неестественным азартным блеском. – Не посчитали бы остальные Высшие, что ее пропажа – твоего высокомерия дело. – Не посчитали бы они, что твоя голова слишком мала для двух корон. Обоюдные угрозы охладили накаленную обстановку в комнате. – Не стоит нам поднимать панику раньше времени, – Ра натужно выдавил из себя улыбку. – Если она не вернется раньше недели, то я буду вынужден сообщить обо всем Зевсу, а его решению внемлют все, – он кивнул, собирался уходить, но тут заметил Бастет. – Рад видеть, Баст, дочь солнца, – он протянул ей руку, которую богиня с готовностью поцеловала. – Если что-либо случится, то дайте мне знать, – сказал он и исчез. Бастет вильнула длинным хвостом, невзначай задевая Анубиса – он неуклюже отскочил в сторону. Богиня уцепилась глазами за затылок Тота, хищно сверкая зрачками. – И что же ты собираешься делать? – Работать. Тебе, кстати, тоже стоит этим заняться, – он отложил уже исписанные свитки и взял новые. – Твое заключение лишь прибавило прошений, Сехмет. Женщина издала злобное шипение, втянула голову в плечи по самые уши и растопырила пальцы до хруста. Ее ногти стали длиннее и толще. – Хорошо, – она улыбнулась, сжав губы. – Замечательно, – если бы слова могли найти свое воплощение в материальном мире, то лицо Тота уже бы было изъедено кислотой. – Превосходно, – Бастет расправила плечи, стараясь дотянуться хотя бы подбородком до его плеча. – Ты же у нас стал главным по мольбам. Кто же еще? – Если с чем-то не согласна, то... – Нет-нет-нет-нет-нет, – богиня решительно прервала его, взмахнув у лица ладонями несколько раз, чеканя каждое «нет». – Даже без того случая подобный расклад был бы неизбежен. Я знаю. Я полностью одобряю общий выбор и готова ему подчиниться, но никогда так больше не делай, – даже та вымученная улыбка пропала с ее лица, уступив место устрашающему оскалу, но было в том оскале жалостливое прошение, понимание, что у нее нет прав на требования, что теперь он сильнее ее, и все же, она надеялась на одну лишь милость. – Не называй меня Сехмет. Окаменевшее лицо Тота едва не пошло трещинами. – Посмотри на меня внимательно, – уже и злоба сошла весенним инеем, обнажая сокрытое под семью печатями отчаяние, – я Бастет. Сехмет больше нет. Она никогда не вернется. Можешь помыкать мною сколько угодно, но не кличь ее, прошу тебя. – Очень трогательно. Ты так же меня просила, так же меня звала, этой же пастью. Напомнить, чем все закончилось? – бог вывернул свою руку, обнажая тыльную сторону локтя, где светлыми полумесяцами выделялись два шрама. Женщина отвернулась. Ее руки вздрогнули в подавленной попытке закрыть глаза. – Я бы звал тебя Баст, но ты хоть сама уверена, что заслужила иметь это имя? – он кивнул на то место, где только что стоял Ра. Богиня еще раз скривила губы, не ответив на вопрос. – Слишком хорошо мне знакома ваша семейная жестокость. Решили от девчонки избавиться? Хорошо. Птица не может спорить с натянутой тетивой. Она может только не расправлять крылья, – он разложил свитки и со спокойствием, свойственным самой острой грани отчаяния, продолжил работу. – Когда ты успел стать таким жестоким? – она робко подала голос. – Не так много прошло, а тебя не узнать. – Говоришь так, будто не являешься одной из причин. Анубис, возвращайся на свое место: мольбы смертных сами себя не исполнят, – Тот не удостоил его ни взглядом, ни движением. Анубис смотрел на происходящее и боялся. Все выглядело так, будто ночью их навестили неведомые воры, укравшие и жрицу, и все живое, что оставалось в его друге. Вся отрешенность мира, вся его постылость и безучастность – вся чернобелость сосредоточилась в изогнутой фигуре Тота, склонившегося над папирусом. Преданный бог не мог так этого оставить. Он побежал в комнату жрицы, поднимая клубы пыли на пути. Анубис влетел в каморку, шумно втягивая носом воздух. Она здесь была. Жрица ночевала в храме, как в любую другую ночь. Тело псоглавца затряслось, мышцы вздулись, кожа покрылась темной шерстью. Он обратился шакалом, с минуту ходил кругами по комнате, запоминая запах. Весь день бог искал свою жрицу. Не было угла в храме, куда бы он не сунул свой мокрый нос. След ее терялся у голой стены без окна, двери и даже щели. Шакал выл и лаял. Он надеялся, что дитя, к которому он понемногу стал теплеть, подаст знак. Не раздалось ни крика, ни шороха, ни даже стука. Только Анубис выл и царапал камень, заливаясь лаем. *** Женщина бродила вокруг их владений туда-сюда, проветривая голову и все, что в ней находится, надеясь, что беспокойная мысль улетучится сама собой. Солнце скрылось. Для Баст не могло быть ничего более успокаивающего, чем отсутствие пристального взгляда названного отца. Шаги ее стали короткими, семенящими, очень часто она и вовсе разворачивалась, проходила пару ксилонов и снова возвращалась, как намагниченная. Она вернулась в коридоры храма, на цыпочках прошла мимо библиотеки и сбежала в дальнее крыло. Пусть нынешние хозяева не жаловали богиню, но храм помнил ее своей госпожой. Он знал, куда та направляется и участливо открывал перед ней все дороги. Баст добралась до одинокой пустой комнаты. Ни Анубис, ни Тот не знали о ней, то была тайна бывшей Хозяйки обители знаний. Пыль разлеталась от ее шагов маленькими облачками. Богиня приметила, что тут сохранились следы детских ног с прошлой ночи. Она деликатно стерла их. Над полом возвышалась колонна, изрезанная продолговатыми, ломаными черточками. Нерешительно, все еще сомневаясь и не доверяя своим намерениям, Бастет прикоснулась к ней – линии загорелись. Они поползли вниз, подобные странным червячкам, выстраиваясь друг за другом, укладываясь в квадрат на каменном полу. Червячки вспыхнули белым пламенем. Поднялась пыль, посыпались камни. Квадрат провалился – появился вход. Она стояла у лестницы, не решаясь спуститься обратно в заточение. Умом Баст понимала, что пока крепка ее клятва, ей ничто не грозит, но животный, особо близкий ей страх, впился в нее мертвой хваткой, вогнав когти под кожу. Она пригладила вставшие дыбом волосы на затылке и медленно спустилась вниз. Воздух сгущался, становился все более плотным и сырым. Чуткие уши богини различали плеск подземного моря, точившего камни. В конце концов наступила абсолютная тишина. Бастет добралась до самой нижней точки их храма: ниже библиотеки, ниже моря Усопших, ниже фундамента располагалась самая страшная тюрьма, какую только можно сыскать на всех землях. Вездесущие сферы загорелись, обнажая внутренности бесконечного лабиринта: без выхода, без верного решения, без надежды на свободу. Бастет почувствовала вибрацию на шее, отдавшуюся мурашками по всему телу. Она нервно оглянулась – выход все еще здесь, он никуда не пропал. Богиня глубоко вдохнула, почувствовав запах эфирных масел и пошла на него. За поворотом мелькнули темные волосы, отдающие ядовитым фиолетовым. Бастет остановилась. Девочка неспешно бродила, откликиваясь на неведомые богине звуки. Женщина решительно подошла ближе. Бэндзайтэн обернулась на звук шагов. – Здравствуйте, госпожа Бастет, – девочка мягко улыбнулась, глядя сквозь богиню. – Здравствуй, – она недоверчиво прищурилась. – Зачем вы вернулись? – Проведать тебя. – Уверены? Баст сжала челюсть и покачала головой, не понимая, откуда в этом ребенке так много проницательности. – Понятно. Можно мне кое-что спросить у вас? – девочка подождала, пока богиня богиня ей кивнет. – За что именно вас заключили сюда? – Я сделала много плохих, очень плохих вещей, – говорила она с четкими паузами, будто считая, что смертная не сможет осознать все это разом, – потому что поверила не тому, кому нужно. – Я знаю, что вы помогли демонам, – бесхитростно сказала бывшая жрица. – Я знаю, что раньше вас звали Сехмет, знаю, что вы любили бога Сиа, и не было богини прекраснее вас. – С чего ты взяла? – невесело усмехнулась Баст. – Я видела ваш барельеф своими глазами. Вы единственная из всех богов смотрели не на небо, а на меня. Мне показалось, что из них всех вы одна любили смертных. – Я не достойна этих слов, малышка, – богиня покачала головой. – Ты хочешь знать, как все было на самом деле или как это запомнит история? – На самом деле. *** Когда демоны были почти повержены, а мы уже залатывали раны, Сет, что любил брата своего Осириса, что защищал его с первых минут жизни, что рад был заслонить его собой пред сотней стрел, великий бог Сет пошел на Осириса войной. Ра сказал всем, что кровь демонов задурманила голову песчаной буре Юга, как до этого задурманила голову и названной дочери Ра, могучей госпоже яростной мести и палящего солнца, дочери пьянства и любви, сестры Луны и Неба, возлюбленной великой мудрости, темновласого Сиа, алмазу пустынь, Сехмет. Сехмет была грешна лишь в том, что верила своему отцу. Ра долго вынашивал тот план, долго ждал, когда братья ослабнут от одной войны, чтобы прикончить их в другой. Он жаждал обеих корон, корон верхнего и нижнего солнц, мира живых и мертвых. И он их получил, но заплатил за это большую цену. Отпрыск Нуна, сведущий в интригах, отпрыск Наунет, сведущий в колдовстве, он выварил кровь демонов добела и смешал с кровью бога. Эта отрава кипит и беснуется, пока не изничтожит того, к кому попала. Глотка достаточно, чтобы умереть, капли – чтобы обезуметь. В поисках защиты я пошла в храм к названному отцу, что воспитал меня, что холил и лелеял меня, когда родных отца и мать загубили бесы. Там я увидела котел, над которым кружился черный дым. Запах ликориса поманил меня. Я не могла представить, что свет Юга, молочный брат Сета и Осириса, готовый ради них день и ночь сторожить наши земли, может желать зла своим собратьям. Я попробовала каплю на конце собственного пальца и взвыла от боли. Я не могла желать ничего, кроме крови, не чувствовала ничего, кроме жажды. И даже те, кто хотел мне помочь, в моих глазах были как зайцы в глазах львицы. Безумная богиня переметнулась к кровожадным порождениям ада. Так подумали все. Ра раскаивался, слезы катились по его лицу, когда он видел меня, но отец и не думал отказываться от своего плана, раз он уже потерял самый дорогой камень своего перстня. Стоило бесам проиграть – капля досталась Сету, глоток достался Осирису, а после начатой ими войны обе короны достались южному солнцу. Сет и Сехмет, двуличные предатели, что предали свою кровь, были низложены. Ра убил Сета и низверг названную дочь в мир людей, где она топила города в крови и безумии. Убывающая из мира смертных кровь, перетекала в озеро Усопших, ставшее морем. Тогда светлоглазый Ра и темновласый Сиа придумали, как им утихомирить бывшую богиню: они пустили по реке окрашенное в алый пиво. Сехмет напилась им всласть и заснула, а Ра забрал ее и перенес всех богов на великий Юг, запретив им возвращаться в мир людей. Долго отец выхаживал дочь, долго лились в него угрозы, что если он не прикончит бывшую богиню, то все оставшиеся божества это сделают. Ра не слушал. Он нашел способ вылечить Сехмет. Глубоко под землей, под храмом Истории, под Морем усопших была древняя Тюрьма, созданная во времена златоокого Апопа. Тюрьма без входа и без выхода. И жил в ней дух, что не позволял никому ни войти, ни выйти, если не заключить с ним сделку. Дух пообещал Ра вылечить его дочь, но взамен та должна остаться с ним до тех пор, пока не придет тот, кто по своей воле займет место узника. В тюрьме всегда должен кто-то быть, иначе дух умрет. Он не соглашался на смертного, что едва доживет свой век и тут же его покинет. Ра согласился. Он знал, что не все демоны погибли. Зевс, гроза и молния Запада, первый среди великих сообщил ему свой план: последний отпрыск их врага попадет к ним в вечное рабство. Сразу после Востока, демон отправится на Юг. Отец уже знал, как поступит, он уже все рассчитал, и дух тут же согласился, как только услышал о последнем демоне. Когда Сехмет впервые пришла в себя, Ра нарек ее Бастет и сказал, что все бывшие прегрешения ей прощены. Но так думал один лишь владыка Юга. Возлюбленный Сехмет, темновласый Сиа, чья мудрость не знала границ, а сердце – преград, тоже пришел к ней, но не было в нем больше ни капли любви к той, что так горько предала его, да и был то уже не Сиа. Потери обескровили его, лишили красок. Сердце и голова его утратили юность, теперь то были седая глава старика и едва бьющийся камень в груди. Он пришел заклинать ее никогда не возвращаться в обитель знаний, не лишать его последних радостей, если она хоть когда-то им дорожила. Она ответила, что история все равно запомнит Сиа, как возлюбленного Сехмет. Тогда он злобно бросил ей, что откажется от имени, лишь бы она никогда не возвращалась. *** – Грустная история, – сочувственно улыбнулась Бэндзайтэн. – Ты веришь в нее? – с надеждой спросила богиня. – Почему бы мне в нее не поверить? Что даст вам ложь? Я по своей воле пришла сюда, по своей воле согласилась остаться. Дни мои уже сочтены. Если хотите, лгите мне, я поверю каждому вашему слову, – добродушно сказала девочка. – Тогда ответь мне честно, это Ра привел тебя сюда? – Нет, – бывшая жрица нахмурила брови, услышав неприятное для себя имя. – Теперь уже вам решать, верить мне или нет. Однажды я увидела не сон, но видение, в котором кто-то очень громко и отчаянно звал меня. Он не называл меня Бэндзайтэн, но я знала, что он ищет меня, и сколько бы я ни пыталась вспомнить это имя, у меня не получалось. Я не говорила об этом ни господину Тоту, ни господину Анубису, но иногда по ночам я все еще слышала этот голос, полный жалости и горя. В ту ночь я слышала его громче обычного, будто кто-то бесновался и плакал под моими ногами. Я вышла в коридор и хотела сообщить господину Тоту, но по пути в библиотеку увидела незнакомый проем. Его никогда там не было. Через него я попала в длинный коридор, через коридор – в комнату, через комнату – на лестницу, через лестницу – сюда. И тут были вы. Но не вы меня звали, а тот, кого сейчас я могу назвать своим ближайшим другом. Он спросил меня, готова ли я обменять свою жизнь на вашу, готова ли обменять бессмертие в ненависти на смерть в любви. Как видите, я согласилась. – Но почему? В чем ты была виновна, чистое дитя? Как так легко согласилась? – схватилась за голову богиня. – Легко? Чистое дитя? Теперь уже я не заслуживаю ваших слов, – Бэндзайтэн выдохнула и продолжила. По пальцам можно пересчитать богов, что были по-настоящему добры ко мне: не из собственных переживаний, не из любопытства, не из ран и боли, а из чистого сердца. Лишь в этом храме я попробовала, что такое хрупкая привязанность, о любви я и не смела мечтать. Может, если не все, то хоть вы поймете, что я никогда не желала зла этому миру. Может, если я уйду, то хоть кто-то увидит во мне не только демона, хоть кто-то будет любить меня. – Для меня ты никогда не будешь ни демоном, ни испорченной завистью и тщеславием девчонкой. Я всегда буду почитать тебя своей спасительницей, Бэндзайтэн, – женщина села на колени и ласково обняла ее. – Вы так добры и беспечны. Так легко касаетесь меня. Не боитесь, что Лабиринт вновь вас выберет? Вновь заточит вас здесь? – Боюсь, но этого не случится, – голос Бастет задрожал. Она сама не была уверена в том, что сказала. – Спасибо тебе за то, что ты сделала. Ты подарила мне жизнь, Бэндзайтэн, пусть тебе все равно, какой бог был заключен тут. – Не все равно, – бывшая жрица перебила богиню. – Будь тут другой бог, я бы дважды подумала, и все равно вряд ли бы заняла его место, – она покачала головой. – Вы не разозлитесь на меня за дерзость? – Я не могу на тебя злиться. – Как только я посмотрела на ваше лицо, там, на барельефе, как только прочла письмена и узнала, кто вы, я осознала, что только вам я и захочу помочь. Вы тоже воспоминание войны, воспоминание крови и предательства. Вас тоже ненавидят, тоже чураются, но у вас еще есть шанс, которого у меня никогда не будет. Вы можете вернуть почитание, вы можете вновь стать возлюбленной мудрости, седовласого Тота, можете снова стать хозяйкой обители знаний. История запомнит вас как Бастет, не как Сехмет. Меня же история не запомнит вовсе, буду я здесь, внутри, или там, снаружи. Я не буду любима, я не буду хозяйкой. Я дырявый сосуд, воля в котором не задерживается. Во мне никогда не будет жизни, но в вас она еще зацветет. И я была бы очень рада это увидеть. – Ты же понимаешь, что Ра обманул духа? Ты не проживешь долго без еды и воды, моя милая. Эта ловушка очень скоро тебя истощит и убьет. – Понимаю. Я знала это, когда заключала договор, – она взяла богиню за руки. – Прошу вас, поймите, только вы и сможете понять: для меня, сполна вкусившей ненависти за эти пятнадцать лет, неделя любви стоит смерти. К тому же, у меня язык не повернется назвать смерть в объятиях духа лабиринта такой уж несчастной. – Я понимаю, моя милая девочка. Я понимаю. Вдруг Бэндзайтэн заозиралась, будто кто-то позвал ее, но Бастет не слышала ни единого шороха. – Ты не хотела бы сказать что-нибудь Тоту на прощание? Я передам ему твои слова, – сказала богиня, склонив голову. – Кому? – девочка посмотрела на нее глазами, полными непонимания. Конечно забыла. Бастет уйдет – ее тоже забудут. Дух об этом позаботится. – Ладно уже, – никогда не славившаяся сентиментальностью Баст почувствовала, как железные кандалы сковывают ее сердце. – Есть ли что-то, чего бы ты хотела от меня? – Я уже сказала вам об этом, – сказала жрица с нежной улыбкой. – Больше радуйтесь, меньше грустите и ни о чем не сожалейте. Верните любовь или найдите новую. Живите. Тогда я буду счастлива, я буду знать, что была хоть вам полезной, – она в последний раз поклонилась ей, приложилась лбом к ладони и убежала вглубь лабиринта на неведомый Баст зов. – Прощайте! – крикнула девочка, улыбаясь, убегая все дальше и дальше к призрачным силуэтам Золотого города, к дружелюбной тени, к добрым сказкам о смертных богах. Она уже забыла о Бастет, что смотрела ей вслед, скованная своими страхами и чувствами, обняв озябшие от одиночества плечи, закрывая истерзанное муками совести сердце. *** С каждым днем, с каждым часом Баст скучала все больше и больше. Она скучала по тому храму, в котором жила, по тому, каким он был в те годы, когда Осирис и Сет были их властителями, когда она имела почет и занималась исполнением молитв. Но больше всего Бастет скучала по Сиа, хранителю мудрости, господину порядка, с ликом луны и глазами истины. Она скучала по возлюбленному Сехмет. Были времена, когда и в нем горела страсть, тогда он ей казался солнцем даже больше, чем названный отец. Теперь перед ней маячил призрак ушедших дней, на всех злой и вечно обиженный, угрюмый, почти безвольный. И Анубис, ее милый друг, верный идеалист до самой первой искры души, боялся пошатнуть едва наметившееся, пусть противное равновесие, боялся говорить с Баст, ведь тогда оно бы сдвинулось, и кто знает, что случилось бы с Тотом. Богиня подписала последний лист с молитвами, который тут же растворился в воздухе мелкой пылью. Исполнено. – Прекрасно. Всегда приятно видеть, когда все идет правильно, – Ра появился из неоткуда перед лицом дочери. Ее уголок губ нервно дернулся. Она кивнула, надеясь, что он не заметит, и мельком взглянула на Тота, который не обратил на прибывшего никакого внимания. – Я на пару секунд, по делу. Сегодня последний день. Исход очевиден. Соберите все имущество жрицы и подготовьте к переправе обратно на Восток. Его строгие глаза смягчились при виде дочери. Он подал ей руку и потрепал погладил по мягким волосам. Во всем его существе зацвело удовлетворение, какое бывает у каждого мастера, идеально закончившего сложную мозаику. – Похоже, миру придется жить без жрицы. Возможно, это и к лучшему: к чему могла бы привести такая затея? Что бы мы могли поставить против трех миров с не обескровленными армиями, когда на нашей стороне лишь мудрость прошлого и остаток от бога войны? Анубис фыркнул: не в первый раз высший принижает его заслуги. – В любом случае, все возвращается на круги своя, и я не вижу ничего, что могло бы очернить это, – бросил Ра на прощание. Чуткие уши кошки едва уловили, как хрустнули кулаки Тота. Он разорвал папирус, и ненадолго застыл. Анубис скверно посмотрел на это дело и удалился в мир мертвых. Не хотелось ему марать руки о чужое бесчестье. Вся эта история с самого начала очень дурно пахла. Богиня проводила его взглядом и понимающе кивнула на прощание. – И много неприятностей она тебе доставила? Эта жрица? Тот двинулся в ее сторону, но не повернулся, не удостоил ее и взгляда. – С чего ты вдруг решила об этом узнать? – устало пробормотал он. – Интересно, – ее голос звучал убедительно, но под конец фальшиво дернулся вверх. Никто бы не заметил, кроме него. Все та же лживая женщина. – Нет. Вовсе нет. Да и как смертный ребенок может мне чем-то навредить? Ей же хуже будет. Она не глупа. Недогадлива, но не глупа. – Лестно. От нее не укрылось, что мудрец отказывался говорить о Бэндзайтэн в прошедшем времени. Она подошла к самому маленькому и низкому шкафу, который совершенно не могла вспомнить. – И как он выдерживает столько всего? – Бастет бесцеремонно засунула руку в самые недра приглянувшейся полки. – Только попробуй все это перемешать, – спокойно, угрожающе ровно сказал Тот. – Что это? – богиня с легкой боязнью развернула свою находку. – То, на что похоже. Наша история, восточный язык, – он оглядел каждый свиток быстрым взглядом. По потерянным глазам Баст увидела, как Тот что-то вспоминает. – Все это вы переложили? Впечатляет, – Бастет попыталась посчитать на пальцах, сколько же времени на это потребовалось. – Нет, не мы. Я только корректировал недочеты. В ней есть стойкость, простодушие, терпение и воля, кто бы что ни говорил, – он умолк, будто уже эти слова дались ему с трудом. – Она крайне необычная девочка, – выдавил из себя бог. – Я так и думала, – пробормотала Баст. Ревность кольнула ее под ребрами, неприятная и навязчивая. Она поняла, что место, некогда занятое ею, теперь на небольшую часть, но принадлежит жрице. Опечаленная душа властолюбивого бога не могла не откликнуться на безоговорочное почитание и радостное подчинение. – И ты действительно ничего не сделаешь? Ничего не предпримешь? Будешь сидеть здесь? Совсем... Бастет терпеть не могла такие моменты, когда у нее не хватало остроты ума, чтобы определить тот момент, в который стоит спрятать язык за зубами. Тот безумно сверкнул глазами. – Не тебе мне об этом говорить. Одним смертным больше, одним смертным меньше – невелика разница. Найдем еще долгожителя – не проблема, раз уж эту вы сами решили извести со свету. Баст затряслась от несправедливого упрека, как кошка, попавшая под ледяной дождь. – Найди в своей седой голове это дешевое лицемерие и выбрось его к чертовой матери! Или это слишком сложно для тебя, для луноликой мудрости Юга? – рычала женщина, позабыв про страх и горечь. – Скажи мне одно лишь слово, скажи, признай перед самим собой, что девочка стала тебе дорога, что ты привык к ней, что ты не хочешь другой жрицы себе в услужение, – размахивала она руками, взбешенная его твердолобостью. – Скажи, и я помогу. Признай, и я все сделаю. Баст заметила, как что-то полыхнуло в его глазах на один момент и тут же потухло, возвращая Тоту мертвенно неподвижное лицо. Ее грудь сдавило с новой силой. Она окончательно поняла свое положение. – Не смотри на меня так отчужденно. Я все вижу, – ее рука сама потянулась к его плечу привычным в прошлом движением. – Мне ясно видно, что живо, а что мертво, – добавила она, когда Тот с презрением отмахнулся от непрошенной ласки. Богиня рассмеялась. – Не забывайся. Когда я говорил тебе не верить ему, ты пропустила мои слова мимо ушей. Когда я говорил тебе не идти к нему, ты пошла. Когда я говорил тебе не брать ничего из его рук, ты, – он запнулся, поджав губы, удивленный вспышкой гнева. – Что живо, а что мертво, – повторила Бастет, но мудрец не изменился в лице. Ее почти разрывал непонятный и даже страшный смех. – Я поняла. Я с самого начала поняла. Веришь или нет, но я в любом случае буду счастлива, если ты мне ответишь. – Не болтай ерунды. – Я прошу тебя, не ради себя, а ради той, что когда-то была здесь Хозяйкой и гордо стояла у твоего плеча, глядя на смертных, как на родных детей, – она ткнула его в грудь. – Последний раз поверь мне. Поверь той Сехмет, которую ты знал, которую, я надеюсь, хоть немного любил. Поверь и ответь мне, потому что я устала вытягивать из тебя объяснения. – Да. – Что “да”? – Я хочу, чтобы жрица вернулась в храм, – сказал Тот самым твердым тоном, на который был способен. – Тогда идем. Идем со мной. Я все тебе расскажу, – богиня протянула ему руку. – В какой Он будет ярости, – все заливалась смехом Баст. *** Девочка сидела на улице Золотого города, наблюдая за прохожими. Они шли мимо, совсем ее не замечая. Все в причудливой одежде, серьезные до смешного с этими красками на лицах. Она попыталась встать, но пошатнулась: потемнело в глазах, сил не уже ни на что хватало. Здесь не было боли. Этот мир не мог позволить себе нечто настолько отталкивающее, но она могла чувствовать напряжение в своих висках и ногах. Язык распух. Она прекрасно понимала, к чему все идет. – Совсем трудно? Скажи мне, куда ты хотела пойти, и я перенесу нас туда, – сказала тень, выросшая за ее спиной. – Нет, все хорошо, я хотела пройтись, – девочка улыбнулась духу лабиринта и осторожно размяла ноги. – Как скажешь. Не возражаешь против моей компании? Его спутница рассмеялась и помотала головой. – Разумеется, нет. Мне тоже бывает хочется с кем-нибудь поговорить, и выбора у нас особого нет. – Куда пойдем? – тень переползла на мощеную камнем дорогу. – Времени у меня не так много. Я хотела еще раз увидеть твою семью. Дух задержался с ответом. – Ну хорошо. Пошли. Ты и сама хорошо знаешь, куда нам. Веди. Под палящим солнцем они гуляли по золотым улицам города, заставленного тотемами и статуями. Все это казалось ей знакомым. Она не помнила своего дома, не помнила своего имени, своих родителей. Она чувствовала только полную уверенность в том, на что идет, чувствовала бесконечные любовь и понимание, которых было настолько много, что сколько бы не выпускал из себя ее дырявый сосуд, он все равно никогда не был пуст. Девочка шла медленно, оглядывая людей, застрявших в одном и том же дне, который ее новый друг запомнил лучше всего. Простые домишки остались позади – перед ними раскинулся огромный храм. Она шла знакомой дорогой, среди образов, к которым уже успела привыкнуть. Минуя пять залов, они подошли к последним двум. Послышались голоса. Если остальные обитатели этого однодневного мира говорили будто сквозь толщу воды, то образы в этом зале были самыми отчетливыми. Женщина в ярких одеждах, обвешанная драгоценностями, стояла, подняв руки вверх. Она смотрела золотыми сияющими глазами сквозь них. Ее губы изредка дергались, шепча что-то на древнем языке, который жрица отчасти понимала. – Не стоит все силы тратить на мольбу. Сегодня прибывают творения. Не ты ли хотела оказать им достойный прием? – к ней вошел мужчина, подлавливая момент, когда женщина очнется. – Поэтому мне и хотелось покончить со всем заранее, – сказала она чуть раздраженно. – И как это возможно, если ты постоянно маячишь рядом? Ее черные волосы накалились подобно железу. Мужчина же улыбался, уверенный в том, что она не сможет злиться на него слишком долго. Девочка улыбалась, глядя на эту сцену. Ее друг молчал, поглощенный то ли приятными воспоминаниями, то ли неведомой ей скорбью. – У вас была очень красивая жена. – Спасибо, – дух замолчал, странно подергиваясь. – Тебе нужно присесть. Пойдем в сад? Она кивнула, чувствуя приятное тепло в груди. Они расположились под сенью странных для нее деревьев. Девочка чувствовала, как последние силы покидают ее, как тень обволакивает ее, защищая от боли. Она улыбалась, но вдруг услышала явный крик, доносящийся из неоткуда.

Бэндзайтэн!

– Кто это? Тень стушевался. – Это не должно тебя волновать, моя милая.

Бэндзайтэн!

Ее сердце забилось о ребра от одного лишь этого слова. Что-то внутри нее толкало все естество к тому, кто звал. Она ничего не понимала, даже не знала, куда идти и хватит ли у нее сил. В ее глазах окончательно потемнело. Она очнулась в абсолютном мраке.

Давай же, забери меня обратно! Я пришла сюда добровольно!

Девочка кожей ощущала, в каком смятении был дух. Тогда она осознала, что находится внутри него. Снаружи раздавались голоса, кажущиеся ей отчасти знакомыми, но безмерно далекими. «Кто это? Ответь мне, пожалуйста», – шептала девочка. В ее голове мелькали образы, которые она успела позабыть. Тот и Бастет. И имя. И долг. И прежняя жизнь – все вновь вылилось на нее из сокрытых воспоминаний. «Можно, я с ними поговорю? Пожалуйста, в последний раз», – спросило дитя. Тень смиловался. Перед богами из воздуха проявилась жрица. Баст в ужасе раскрыла рот и попыталась прикрыть его руками. Ее уши поникли. Ей стало страшно перед самой собой за то, что она натворила. – А я оказывается забыла, что такое голод и жажда. Отвратительно, – рассмеялась Бэнтэн. Ее кожа, плотно обтягивающая кости, посерела, грязные волосы спутались, тело, полное кровоподтеков, еще немного и забилось бы в очередной судороге, но она улыбалась и смеялась им в лицо, странным образом счастливая. – Не подходите ко мне. Здравствуйте, господин Тот, госпожа Бастет. Рада видеть вас в добром здравии. Или как обычно боги говорят? Я уже не вспомню. Тот хотел ответить ей, сказать хоть что-то, но застыл, пораженный ее видом и словами. – Какой вы смешной, когда удивленный, господин, – она поумерила свой пыл и продолжила спокойно говорить. – Зря вы сюда пришли. Этот дух отпустит тебя только тогда, когда ты сам захочешь от него уйти. Бастет ему уже не нужна. Он с самого начала искал меня. И вместе мы уйдем из этого мира. – Ты говоришь так, будто он не хочет жизни, – ошарашенно сказала кошка. – Не хочет. Он жил в те времена, о которых никто даже не догадывается, но сейчас его время ушло, и он не может уйти вместе с ним. Ра обманул вас заставив укрыть правду. Тень ни за что не захотел бы вас назад. – После всех потраченных сил, после всех этих лет ты хочешь просто взять и умереть? – Тота зашелся в гневе. – После того, как бережно относились к тебе боги? Да ты хоть понимаешь... Девочка взглянула на него с небывалой злобой. – Не понимаю. И вы сами ничего не понимаете. И мы все друг друга не понимаем. Думаю, с этим сложно спорить богу мудрости, – она покачала головой, медленно успокаиваясь. – С самого начала все только и твердят об ответственности, все то и дело перекладывают на меня горе и гнев. А я и не вижу ничего другого. Вы научили меня ненавидеть, Вы, и никто другой, – она всхлипнула без слез. Воды в ее теле уже почти не было. – А чего ты хотела? – возмутился мудрец. – Чего бы я хотела? Загибайте пальцы! Я бы хотела увидеть свою мать и своего отца, я бы хотела знать, если бы они на самом деле любили меня, разве не был бы мой сосуд целым? Я бы хотела жить и не бояться стать неугодной. Я бы хотела, чтобы вы поняли: не я разрушила храм Истории и убила ваших братьев и сестер. Слишком жестоко спрашивать с меня за горе войны, – перешла она на крик. – Я не хочу уходить. Я хочу всего лишь быть счастливой, а мне для этого не так много и нужно. Мы уйдем тихо и мирно, уйдем в мир без боли и сожалений. Он говорит, что многие его братья и сестры, многие дети и внуки уже там. Как можно назвать это счастье смертью? Тот стоял и глядел на нее в упор, не узнавая, едва вслушиваясь. До него только начало доходить, что жрица не желает возвращаться к ним, что служение ему может не быть для нее целью всего существования. Казалось, он едва не пошел трещинами. – Ты права, – Тот подошел к ней, опустился на ее уровень и обнял своими огромными руками. Отвыкшая от жара живого тела, жрице показалось, что еще немного, и она сгорит. – Но мы не можем научить тебя тому, чего не умеем сами. Многим и себя понимать тяжко, что уж говорит о других, но однажды мы научимся. – Вы не научитесь, господин, – снисходительно улыбнулась ему жрица. – Вы слишком падки на обожание и повиновение. – Да, – кивнул он. – Но это не помешает мне заботиться о тебе, не помешает учить тебя, не помешает оберегать тебя и весь мир смертных. Она молча смотрела на Баст – женщина сжала губы и нехотя кивнула, согласная с его словами. Жрица все еще колебалась. – Ты хотела знать про своих мать и отца? Я расскажу тебе о них, если ты вернешься. Рядом с ними появился очень тонкий и едва различимый силуэт. Дух двинулся к жрице. Она выпуталась из объятий и повернулась к нему. – Вы даже не возражаете, если я уйду? – Кто я такой, чтобы тебя здесь держать? Сначала я мечтал жить в этом мире вместе с тобой, потом мечтал покинуть его вместе с тобой, но если ты действительно хочешь остаться в нем, то я не буду тебе мешать, – дух умолк, боясь сказать лишнего. – Когда ты уйдешь, ты все позабудешь, и меня, и город. – А вы? Вы будете меня помнить? – взволнованно спросила жрица. Он тепло улыбнулся, убирая засаленные пряди с ее лица. – Я никогда тебя не забывал, и еще вечность не забуду, – дрожащими руками он обнял ее тельце. – Как же ты похожа на Анту, как же ты похожа на нее, моя дорогая, моя милая Астарта, – дух был не в силах разжать пальцы. Бэндзайтэн вздрогнула, расслышав наконец то самое имя, преследующее еë во снах и наяву. – Жаль, что я так и не смогу стать опорой твоей жизни, уберечь тебя от несчастий и преумножить радости. – Не беспокойтесь об этом. Когда я уйду отсюда, мое сердце снова омертвеет, я не буду знать ни того, ни другого, покуда боги не позволят мне. – Нет, – дух решительно покачал головой и поцеловал ее в лоб. Бэндзайтэн почувствовала, будто и сердце ее, и легкие стали больше. – Пусть во мне уже совсем не осталось былых сил, но выжечь хоть это проклятие я еще могу. Отныне сердце твое цело, наполни его, чем посчитаешь нужным. Прощай, моя милая девочка, – он повернулся к богам. – Как только переступите порог, бегите изо всех сил. Тот поднял теряющую сознание жрицу на руки. Бастет, стиснув зубы, сквозь страх и ненависть, уважительно кивнула воплощению своего заточения – он ответил ей тем же. Камень сотен тысяч сгубленных душ не упал с ее плеч, но нести его стало легче. Они подошли к порогу, оглянулись на призрака Лабиринта и ринулись на выход. Тень снял с себя широкий браслет, очертил пальцем символы, а потом сжал его так сильно, что металл загорелся. Он бросил его из последних сил в арку над входом. Браслет с надписью на древнейшем из языков разбился в дребезги. Раздался взрыв, заваливший весь вход. Теперь никто не сможет воспользоваться этой ловушкой. Она предназначена для одного вечного пленника. *** Бэндзайтэн проснулась позже обычного. В теле сохранились усталость и боль. Ее терзало смутное волнение, что господин Тот будет на гневаться. Едва выйдя из комнаты, жрица наткнулась на Анубиса. Он был необычайно рад ей, словно караулил и ждал, когда она проснется. Шакал радостно залаял и великодушно помог ей дойти до библиотеки, в которой, как обычно, сидел мудрец. На этот раз с ним была красивая женщина. – Долго же ты, – заметил бог, не отрывая взгляда от папируса. – Простите меня, господин, я не знаю, что со мной сегодня, – послышалась монотонная речь. Она тут же села на свое место, готовая к продолжению занятий. – Все в порядке, – спокойно ответил Тот. Девочка очень удивилась его хорошему расположению. – Но это в последний раз. А теперь познакомься с Бастет. Она будет твоим третьим учителем. – Здравствуйте, госпожа, – Бэндзайтэн поклонилась ей, полная почтения. – Здравствуй, милая, – богиня взяла ее за плечики и покрутила в разные стороны. – Клянусь Осирисом, под моей опекой ты вырастешь настоящей красавицей. Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя очень красивые глаза? – Нет, госпожа. Никогда не говорили. – Как это так? Идем со мной, и не такое услышишь, – Бастет подмигнула Тоту и вышла, ожидая, что жрица пойдет за ней. Мудрец жестом остановил девочку и подозвал к себе. Неожиданно на ее голову опустилась большая рука, а в сердце навсегда отпечатались слова: Твои мать и отец любили тебя, Бэндзайтэн. Не было во всех мирах и землях для них существа более ценного, чем ты. Ради твоей жизни они отдали свои, чтобы ты могла остаться последним воспоминанием их существования. Цени же эту жертву. Цени эту любовь, подарившую тебе жизнь. *** Ра перестал навещать их. Только однажды он появился и отвел в сторону Тота, указывая на одно из отделений библиотеки. Вскоре на некоторых шкафах появились цепи и замки. Девочка понимала, что произошло что-то, что могло очень сильно подмочить репутацию верховного, но достаточных доказательств не осталось. Холодная война между Тотом и Ра продолжилась. Бастет показалась Бэнтэн очень своеобразной женщиной. Они с Тотом вечно препирались и даже очень сильно ссорились, но богиня всегда оберегала и защищала его, как мать бережет любимого нерадивого ребенка. Жрицу же богиня наряжала ее в роскошные калазирисы, убирала ей волосы больше с вниманием сестры, чем с заботой матери. Женщина относилась к ней с таким теплом и странной благодарностью, с какой не относилась даже Инари, но бывало и на нее находило что-то дикое: только что ластившаяся кошка могла больно ущипнуть или поцарапать ее. Служительница чувствовала горький гнев Бастет. Гнев, за который ей самой было стыдно и противно. Бэндзайтэн ничего не говорила, ела деготь вместе с медом и принимала это, как предписанную участь. – Госпожа, вы злитесь на меня? – девушка указала на выдернутый клок волос. – Больно. – Ох, прости меня, милая, – Баст, трясущимися руками взяла ее за голову и поцеловала в лоб. – Нет, нет. Я не злюсь. Как я могу на тебя злиться? Ты даже не представляешь, как я рада, что ты это ты. Вернее, что это оказалась именно ты, – пространно заговорила богиня. – Я знаю, я бываю жестока, прости меня за это. В моей жестокости нет ничьей вины, кроме моей. Жрица не поверила ей, но не подала виду. Она замечала, что богиня превращается из котенка в львицу только когда видит, с какой теплотой к ней относится господин Тот, и упросила его не присутствовать на занятиях с Бастет. Даже великий мудрец Юга с недавних пор обращался с ней очень бережно. Настолько, насколько сам мог. Служительница росла, взрослела, теряла детскую способность верить словам, а не доказательствам. Она все сильнее тяготела к истинам, и Тоту приходилось разбираться во всем вместе с ней. Анубис сам брал Бэндзайтэн с собой в храм Мертвых, как умелую помощницу. Бастет за темными занавесями бани посвящала девушку в тайны женских практик. Так пролетали годы: в почтении и ласке, в свете знаний и тени храма, пока не настало время для жрицы покинуть и Юг. *** Бэнтэн искала свитки слишком долго, чтобы уйти без них. Библиотека как была, так и осталась для нее едва ли не самым таинственным местом: ряды шкафов уходили вдаль так далеко, что девушка ни разу не видела противоположной стены, если она вообще существовала. Словно деревья, стеллажи тянулись вверх до потолка. К счастью, в первых ко входу отсеках служительница могла ориентироваться даже вслепую. Она поднялась по лестнице к верхним полкам, приметив нужные папирусы. Ступени заметно скрипели и шаталась уже на середине, Бэндзайтэн решила, что пары свитков хватит, пора спускаться: она не могла позволить себе получить травмы в последние месяцы жизни здесь. Тогда, стоя на полу, она заметила на самом верху шкафа коробочку, испещренную символами. Любопытство взяло верх, но на лестницу жрица даже боялась посмотреть. Служительница вытянула руку вверх, измеряя, сколько ей не хватает, чтобы зацепиться хотя бы за уголок. Слишком высоко. Взгляд ее упал на нижние полки, заставленные так плотно, что между свитками не поместился бы и лист бумаги. Она попробовала опереться на них ногой – шкаф даже не скрипнул, ее вес он точно сможет выдержать. Девушка отложила свою добычу и вцепилась руками в дерево, осторожно забираясь вверх. Коробочка оказалась чуть больше, чем она думала, но почти ничего не весила. Неуклюже засунув ее в подмышку, жрица уже думала спускаться, но случайно задела аккуратно уложенные свитки – они покатились на пол, разнося по библиотеке отвратительный звон. Служительница замерла от страха, когда услышала тяжелую поступь господина Тота. Ей ужасно не хотелось встречаться с ним глазами. Она отвернулась и вжалась в шкаф, оттягивая свой позор. Его шаги замедлились и тут же ускорились – заметил. – Спускайся, – сказал он жестким тоном. – Сейчас же. Девушка очень медленно полезла обратно, но в паре стеллажей от пола господин подхватил ее и поставил на ноги подле себя. Да нее донесся вздох облегчения. – Посмотри на меня, – все еще строго приказал бог. Она боязливо повернулась. – Сколько тебе лет, Бэндзайтэн? – Уже почти двадцать три, господин Тот. – Тогда почему ты ведешь себя так, словно тебе на двадцать меньше? – гневливо бросил мудрец. Жрица сжалась от его громкого голоса. Все же самой привычной для нее волей остались страх и гнев. – Иногда в тебя действительно вселяются бесы. Какие на этот раз? – Я боюсь, – честно сказала Бэнтэн. – Чего ты испугалась больше, чем упасть и переломать все свои смертные кости? – он терпеливо подождал, а затем догадливо показал на себя – девушка закивала. – Глупая, – вздохнул мудрец. – Почти десять лет впустую. – Но я не боюсь других богов. – Хочешь сказать, что я один такой страшный? – он хмыкнул и сложил руки под грудью. – Нет! Но мне бы очень не хотелось вас подводить, господин. Как я могу отвлекать вас от дел, просто потому что не дотягиваюсь до полки? Мне бы больше всего на свете не хотелось, чтобы вы думали обо мне плохо. – Я уже достаточно зол на тебя за то, что ты совсем не бережешь себя, а следовательно, и мои нервы, – бог заметил коробочку в ее руках. – Давай сюда. – Господин Тот, это вовсе не обязательно, – растерянно взмолилась Бэнтэн, прижимая находку к груди. – Она почти ничего не весит. – Я здесь решаю, что обязательно, а что нет, – он легко подтолкнул ее в сторону рабочих столов. – И весит она почти как ты. – Я не хотела доставлять вам неудобства. – Бэндзайтэн, перед своим отбытием на Север пообещай мне одну вещь, – очень серьезно сказал бог, – научись просить об услугах тех, кому ты отдала свою жизнь. Она бросила взгляд за спину – там одиноко валялись свитки, рассыпанные по полу. Господин не обратил на них никакого внимания. *** Они вернулись в самое начало библиотеки. Тот положил находку ученицы на середину своего стола. Жрица с готовностью села напротив и выдвинула ящик из коробочки. Бэнтэн удивленно уставилась на внутренности, медленно протягивая к ним пальцы. – Это же сенет, – с непривычным трепетом сказала Бэндзайтэн. – Я помню, как мы играли в нее с Анубисом. Она замолчала, припоминая прошлое. Руки ее быстро достали пыльные стеклянные фигурки кругов и башенок, плоские палочки и кисточки. У девушки перед глазами пролетало, как Анубис заметил ее интерес к этой коробочке еще в храме Мертвых. Он приказал ей отложить пропитанные кровью тряпки и подозвал к себе, на пальцах объясняя правила. Тогда они играли так долго, что за ними явился сам Тот и приказал перевезти игрушку в храм Истории, более безопасное место. Вот только она почти не помнила, почему они перестали с нею забавляться. – Ой, – служительница одернула руку от ящичка. Из ее пальцев торчали несколько осколков. – Так вот, почему мы с вами так и не сыграли, – вырвалось из нее. – Господин Тот, у вас не найдется пинцета? Она подняла на него взгляд и увидела, как внимательно медные глаза на побелевшем лице следили за каплями ее черной крови. Жрица не обращала внимания на боль и растопырила пальцы, чтобы не запачкать ни стол, ни калазирис. Тот взял ее за запястье и молча осмотрел руку. Он попытался дотронуться до одного из осколков, но девушка задрожала всем телом. – Боюсь, ваши пальцы слишком велики, – она попыталась отнять у него свою руку. – Господин, вы можете испачкаться. – Не говори ерунды, – сухо сказал мудрец. – Ты знаешь о колдовстве письмен Севера? – спросил он пока держал пинцет над пламенем свечи. – Я искала на полках именно эти свитки. – Занятно, – покачал головой бог, принимаясь за осколки. – Скажи мне, смертная, что же такое воля? – Сейчас? – А когда еще? – Воля есть свет и дар богов, дар менять мир и меняться самому. Воля есть жизнь и смерть, есть радость и печаль. Воля есть все живое нашего света, – забылась она в лабиринтах собственной памяти, припоминая уроки былых дней. – Да, это воля. И у воли есть слово. Как часто ты видела, что стоит богу что-то сказать, как сказанное сбывается, стоит чего-то пожелать, как оно претворяется в жизнь. Это все еще воля, но чтобы менять ткань бытия, надо знать, к какому миру что принадлежит. – Мы живем в мире вещей, – вспомнила жрица. – И мы можем друг друга потрогать, – он чуть сильнее сжал ее руку, – услышать, почувствовать запах, но за миром вещей есть мир идей. И именно идею, эйдос, можно изменить. – Разве она где-то записана, чтобы перечеркнуть ее и написать поверх свою? – Как знать. Этот вопрос стоило задать первобогам. Первее времени и пространства, жизни и смерти, Шу и Тефнут и даже Апопа появилось то, что западное наречие называет логосом, мы же – просто словом. Слово и стало первой волей и первой жизнью. Поэтому, если в тебе есть хоть немного от богов, надо обращаться со словами очень осторожно. Письмена помогают направлять волю в нужное русло. В этом нет ничего сложного. Северные – самые простые и самые слабые, в них лишь намерение, низшая воля. Тот встал и обошел стол, склонившись над рукой ученицы. Он сел перед ней на колено. Мудрец очертил над ее пальцем узор. – Это Беркана, ᛒ – руна жизни и исцеления, – царапина медленно затянулась. – Со вторым пальцем попробуй сама, для такого пустяка воли в тебе должно быть вполне достаточно. Бог отказался отпускать ее руку, ей пришлось корпеть над ней, опасаясь, что кровь все же коснется его. Тот терпеливо ждал, и вот наконец проявилась очень блеклая руна. Тут же жрица вскрикнула от боли – царапина разрослась до полноценной раны на всю ладонь, кровь полилась по ее руке и руке Тота черной липкой массой. – Простите меня, простите меня, господин, – затрепещала служительница, едва не плача от боли. – Я снова сделала что-то неправильно? – Нет, этого не может быть, я бы не дал тебе себя калечить, – бог побледнел, губы его посинели, будто вина вытянула из него все краски. – Не трясись так. Очень больно? – она кивнула. – Тут Беркана не справится, придется зашивать. Идем в кабинет. Они шли по знакомым коридорам в поисках скрытой двери. Жрица давно не была в кабинете учителя и уже успела позабыть, насколько все здесь пропахло папирусом и кедром. Тот усадил ее на диван и пошел за нитями. – Может, я сама? – увернулась служительница. – Тогда придется снова распарывать и перешивать. Сиди смирно, будет немного больно, – Тот не принимал отказов и Бэндзайтэн пришлось смириться со своей участью. Он на удивление ловко управлялся с иглой. Как только стежок был готов – ткани срастались. – Никогда бы не подумала, что вы умеете шить, – прообормотала жрица, лишь бы разбавить тишину кабинета. – У меня настолько нескладные руки? – Что вы! Нет, я просто, – она посмотрела на лицо учителя и поняла, что он смеется. – Это было жестоко, господин Тот. – Я даже не сказал ничего грубого, ты снова сама себе придумала то, из-за чего испугалась, – он продолжил с улыбкой поучать ее. – Вы же знаете, что я больше всего боюсь упасть в ваших глазах, – нахмурилась девушка. – В таком случае уже постарайся не залезать на полки, как дикая кошка. Или мне следует проверить, чему учит тебя Бастет? – Не следует, – она мельком взглянула на дверь, понимая, что в этом кабинете ее никто не услышит. – Она очень гневается, когда вы приходите. – Я не боюсь ее гнева. Пусть злится на меня, сколько хочет. – Не на вас, – робко добавила девушка. – И в сенет мы с вами не сыграли ровно по этой же причине. Тот на секунду застыл. Он тоже начал припоминать, как отчитывал жрицу с Анубисом за пренебрежение своими обязанностями, как смиловался над ними и позволил порезвиться, пока он разбирает смертные прошения, как вошла Бастет и отчаянно подсказывала ходы шакалу, как Анубис все равно проиграл, а жрица, воодушевленная победой, предложила учителю когда-нибудь сыграть с ней, как ее второпях увела Баст, причитая, что время на игры они еще всегда найдут. А потом коробка от сенет пропала. Никто не мог ее найти. До мудреца медленно, досадно медленно для Хозяина храма Истории, начало доходить, что к чему. Он ужасно разозлился на Баст за ее мелочные потуги отвадить от него единственное существо, способное служить и поклоняться ему вечно. – Господин! – Бэндзайтэн взволнованно смотрела на его ладонь, по которой стекал свет. Она забрала у него иглу и откусила нить, растворившуюся в воздухе. – Ничего, все будет в порядке, одного укола будет мало, чтобы мне навредить. Крошечная точка, из которой вытекал свет, затянулась. Тот показательно повернул ладони к жрице. Она не поверила ему и схватила за запястье, пытаясь разглядеть рану. Мудрец почти обжегся от ее прикосновения. Он почувствовал странный сладковатый запах, который до этого не замечал. Тот подтянул ее руки к своему лицу и понял, что аромат, подобный мирре исходил от крови жрицы. Он задышал ртом, чтобы не чувствовать его. – Нужно смыть с тебя кровь, – бог потянулся за небольшим кувшином и льняным платком. Рука горела так сильно, что бог едва не уронил свою ношу. Ему все не удавалось понять, почему лишь от пары капель крови его так залихорадило. Тот проклинал возможное влияние Бастет. – Это освященное масло кедра. Оно снимет боль и уберет следы от нити. Тот надеялся, что именно сейчас она снова взбунтуется, сама обработает рану и уйдет, оставив его в приходить в себя без дурманящей мирры, но жрица тихо ждала, доверчиво опустив глаза. Бэндзайтэн, видимо, смирилась с тем, что бог не давал ей позаботиться о себе, потому молча протянула свою ладонь. Кедровое масло растворяло кровь, а льняной платок убирал остатки. Кожа жрицы оставалась прохладной, точно змеиная. – Господин? – удивилась служительница, когда платок скользнул ей по плечу. – Спусти рукава, масло еще осталось, – сухо приказал Тот. Девушка покорно спустила лямки калазириса. – Повернись спиной. Она беспрекословно выполняла любое его указание. Сердце его губительно радовалось, подступая к осознанию своего полновластия. Ни Ра, ни Анубис, ни Баст не были ему ровней. Он один был для жрицы господин и Хозяин. Ему в голову закралось плотоядное постижение, что служительница сделает для него все, чего бы он ни возжелал, чего бы ни попросил, что сама судьба дала ему над ней власть высшего порядка, которой у нее нет воли противиться. Бэндзайтэн закрыла глаза и могла только чувствовать, как платок перешел на ключицы. Ее чутье не сразу различило, когда протирание сменилось поглаживанием. Жрица почувствовала, что новым ощущениям снова стало тесно в ее теле. Сердце сжимало то странное томление, то нарастающая тревога. Она гнала от себя любые мысли и успокаивала дрожащие руки. Платок упал ей на колени. Горячая ладонь кончиками пальцев огладила ее гладкую намасленную кожу вдоль ключиц. Спиной она почувствовала его тело – их кожу разделяла тонкая полоска ткани. – Господин? – Стой смирно. Его рука опустилась ниже и накрыла грудь, оставляя масляные отпечатки. Стало нестерпимо горячо. Кровь ее вскипела от безумия и страха. В ней проснулась страшная жестокость. Жрица обернулась и столкнулась с Тотом лицом к лицу. Ее обжег этот взгляд. Ни у шакалов, ни у птиц, ни у львов она не видела таких диких глаз. Он потянулся вперед – она чуть отодвинулась. До нее медленно стало доходить, что накрывшее их обоих помутнение принадлежало лишь богу и его воле. Девушка испугалась, сердце ее застучало до боли: не привел ли ее господин сюда, чтобы никто ничего не услышал? Не предложил ли он ей обучиться рунам, чтобы ранить? Не задумал ли он все это с самого начала? Бэндзайтэн точно окатили холодной водой. Она встала и на трясущихся ногах отошла от учителя. Он хотел двинуться за ней, но девушка не сводила с него черных глаз. Она вслепую нашла ручку от двери и выбежала из кабинета. Тот спрятал лицо в ладонях, до сих пор не до конца осознавая, что же это было. Он поднял льняной платок, соскользнувший с колен жрицы, когда та убегала. Его покрывали темные пятна ее крови. Запах мирры перебивал даже масло кедра. Бог со злостью сжал платок и бросил в огонь светильника. Руку его все еще покалывало будто тонкой иглой. Тота осенило предположение. Он пригляделся и заметил на одном из пальцев крошечную черную точку.

Глотка достаточно, чтобы умереть, капли – чтобы обезуметь.

Было уже слишком поздно, чтобы что-то предпринять. *** Бастет нежилась в тени внутреннего двора, изредка наблюдая за проплывающими облаками. Она учуяла знакомый запах кедра и потянулась, готовая приветствовать Хозяина храма, но осеклась – ее уши не слышали привычных тяжелых шагов. Женщина уставилась на двери, ожидая гостей. Жрица несмело выглянула во двор и осмотрелась. Она вышла, только когда заметила Бастет. Богиня настороженно пригнула уши: девушка шаркала, путалась в юбке, лямки ее калазириса были спущены, а белая грудь блестела от кедрового масла. «Госпожа, могу я побыть с вами?» – смущенно и испуганно спросила Бэндзайтэн. Ошарашенная Баст не смела ей отказать. Служительница села рядом с ней и обхватила колени руками. Лицо ее было недвижно, глаза то становились мокрыми, то иссушались. Внутри нее кипели и перемешивались слишком много ощущений, чтобы она могла понять, что же с ней творится. – Дитя, что с тобой произошло? – не выдержала богиня. – Я не знаю, госпожа. Я правда не знаю, – пристыженно ответила девушка. – Я не знаю, можно ли такое рассказывать. На теле жрицы не осталось мест, за которые бы не уцепились острые кошачьи зрачки. Женщина подошла, взяла служительницу за подбородок и оглядела ее покрытую маслом шею. Теплый взгляд богини леденел с каждой секундой, будто щербинки ее медной радужки покрылись инеем. Злоба и ненависть исказили ее лицо, когти выступили на руках, протыкая кожу лица Бэндзайтэн. На миг жрице показалось, что еще немного, и Бастет ударит ее. Девушка удивленно ахнула – игла зависти быстрее молнии кольнула ее сердце и вернулась обратно к Бастет. Женщина вздрогнула. В ужасе от самой себя она обняла свою воспитанницу. – Это Он с тобой сделал? – в ответ богиня услышала только всхлип. – Моя бедная девочка. Расскажи мне, что было, прошу тебя. Расскажи мне все. Бэндзайтэн сдалась, окончательно обмякнув в теплых объятиях. Она рассказала. С каждым словом лицо госпожи одновременно бледнело и темнело. Женщина кипела от гнева. – Ничего больше он не успел с тобой сделать? – Нет. Я испугалась и убежала. – Молодец, – облегченно выдохнула Бастет. – Мой милый оазис среди пустыни, – она поцеловала жрицу в лоб. – Я не знаю, кто еще будет поджидать тебя в других мирах, но никогда не позволяй мужчинам брать у тебя силой то, что ты не готова отдавать: прикинься сумасшедшей, кричи во все горло и беги во все ноги, но не дай им возвыситься над тобой, потому что раз заполучив тебя, они станут относиться к тебе как к своей вещи, – женщина поправила своей воспитаннице калазирис, вернула на место лямки и пригладила волосы. – Иди в свою комнату. Я отправлю к тебе Анубиса. Не отходи от него ни на шаг. Хорошо? – Бэнтэн кивнула. – Умная девочка. Богиня проследила за уходящей служительницей и твердым шагом отправилась в библиотеку, ни капли не сомневаясь, что источник их невзгод сидит там. *** – Мог бы хоть притвориться, что у тебя еще есть совесть, – сказала Бастет, едва завидев седую голову. – У тебя есть хоть какие-то оправдания? Извинения? – Так захотелось быть на ее месте? – с явной нервозностью ответил Тот, отворачиваясь в папирус. – Нет, – обескураженно выдохнула Баст. – Я в тебе разочарована даже сильнее, чем в самой себе. Я же не могла так ошибаться, я думала в тебе к ней теплится что-то... что-то, что лучше всего этого. – Не слишком ли много местоимений? – Ты понял, о чем я, – отрезала женщина. – Я готова была на все, чтобы вернуть ту радость, что была в тебе когда-то, готова была смириться с той, кто будет ее поддерживать, готова была любить и ее, люблю ее сильнее любого из смертных! С ней ты снова улыбался, смеялся и радовался. Иногда мне казалось, что и голова у тебя снова потемнела, а оказалось, что темнели только помыслы. Она остановилась, готовясь услышать ответную ругань, но Тот продолжал молчать. – То, что ты с ней сделал – не светлое. Это было нечто очень страшное, быть может, даже злое. И я не верю, что оно часть ее природы, – металлические глаза застыли, затвердели. Он прочитал в окрепших слитках свое отражение. – И такое с нашей девочкой на самом конце обучения. Повторюсь, я разочарована в тебе, Тот. Так сильно, как никогда не была, – Баст немного помолчала. – Я пойду, успокою ее, попробую убедить, что все не то, чем показалось. Последние дни с ней будем заниматься мы с Анубисом, надеюсь на твое понимание, Хозяин, – богиня уже собралась выходить, но обернулась, чтобы сказать несколько слов. – Если я вдруг узнаю, что ты хоть на мгновение приблизился к Бэндзайтэн без свидетелей и решился довершить начатое, будь уверен, я тебя убью. Она ушла. Тот запустил пальцы в волосы. В нем действительно что-то проснулось, и, возможно, именно из-за долгой спячки оно было таким яростным. Проснулось, учуяв древнюю сладкую кровь. Глотка достаточно, чтобы умереть, капли – чтобы обезуметь.

Тот не знал, как, но Баст удалось перефразировать все таким образом, что жрица успокоилась и поверила или же сделала вид, что поверила в чистоту помыслов Хозяина и господина. Уже на следующий день она сидела в библиотеке с Анубисом и читала те самые свитки, за которыми тянулась. Она его не боялась, не пряталась, не выказывала ни малейшего намека на произошедшее.

Бэнтэн погрузилась в себя. Воля богов больше не пропадала из нее. Она медленно, но уверенно познавала новые ее грани. Иногда служительница вспоминала то жаркое чувство: оно казалось ей очень пугающим, противоестественным и даже низменным, а потом представлялось близким, почти родным. Это ужасало. Их с учителем мирное общение прекратилось, превращаясь в сухой обмен выверенными фразами, а от самого Тота исходила едкая злость. Слишком много мыслей разрывало его. Тот возненавидел жрицу за свои собственные грехи, за одно ее существование, за то, что отныне ее образ будет преследовать его во сне и наяву до тех пор, пока кто-то не выпустит весь божественный свет из его вен, смешанный с проклятой кровью. Он боялся. Бог до ужаса боялся, что подобное наваждение повторится, что спасительной Бастет не окажется рядом, что жрица отвернется от него: Тот боялся, что их привязанность уйдет в никуда, что история никоим образом не запомнит такую малость, что жрица возненавидит его. Время летело быстро. Бэндзайтэн готовилась к своей следующей цели. В этот раз мысли об отъезде давались ей тяжко. Жрица привыкла к Югу, привыкла к храму, привыкла к богам и к Хозяину. Девушка в приподнятом настроении шла в библиотеку, оставив за плечами последний день в храме Мертвых. Улизнуть от Анубиса было сложно, но в ладонях приятно теплела шкатулка с сенетом, да и Тот точно все еще должен быть там. – Добрый вечер, господин. Бог устало поднял на нее свои глаза и тут же опустил их. – Завтра твой отъезд. Иди спать. Ей стало немного обидно, что учитель так запросто отмахивается от нее. – Поэтому, господин, я и здесь. Его вновь начала накрывать необъяснимая ярость от того, что жрица отказалась выполнять его прямой приказ. – Я пришла выразить благодарность. Вы дали мне столь многое, о чем простой смертный не может и мечтать. Словами не выразить, как я вам благодарна, и всегда буду благодарна за эти десять лет. – Раз словами не выразить, то и не пытайся, – холодно ответил мудрец. – Господин Тот, посмотрите на меня, пожалуйста, – заговорило в ней его раздражение. Бог нехотя поднял на нее глаза. – Мне очень хочется, чтобы мы с вами разошлись хорошо, пусть в последнее время вы так сдержанны со мной, но вот, – она протянула в его руки коробочку. – Вы научили меня очень многому, спасибо вам за это. – Похоже, ты совсем не дорожишь собой, раз пришла сюда одна, – на его лице промелькнуло плотоядное выражение. – Хочешь сказать, что Баст и Анубис знают, где ты? – Вы же сами понимаете, что если я тут одна, то не знают, – она не видела смысла скрывать очевидное от всезнающего бога. В тот же миг он схватил ее за запястье. Сенет с грохотом упал на стол. – Хочешь сказать, что не побоялась прийти сюда? – Как видите, – старалась она говорить твердо. – Я не верю, что вы можете желать мне зла. В конце концов, я дорожу вами больше всего. – Не ты решаешь, что я могу делать, а что – нет. Это я решаю, во что тебе верить, а про что забыть. Бэндзайтэн зажмурилась, готовясь к пощечине, но ее не было. Жутким ураганом на нее обрушились прикосновения, умоляющие об ответной ласке. Когда его пальцы коснулись ее кожи, девушку второй раз обуяло то страшное жгучее чувство, битым стеклом облепившее сердце. Ее затошнило от себя самой. Жрица оцепенела, она боялась открыть глаза, точно надеялась, что если не будет видеть, то руки, сминающие ее тело пропадут. Ощущение безнаказанности распаляло желания старшего бога. Отпечатки его ладоней горели. Жрица не открывала глаз. Она представляла, что упала в заросли крапивы с высокого склона, и все катилась, катилась, налетая на горючие иглы. Слезы беззвучно потекли по ее лицу, но бога интересовало все, кроме головы. Тот не подозревал, что его ласка выжигает в жрице то доверие, которому она училась без малого десять лет. На этой почве еще долго ничего не вырастет. Она всего лишь хотела попрощаться с ним, чтобы двадцать лет спустя при личной встрече их накрыло приятное воспоминание друг о друге. Ее переполнило презрение. Бэндзайтэн попыталась отстраниться, вырваться. Мысли занимал лишь побег от всезнающего и всесильного существа, и эти мысли толкали ее в отчаяние. Тот не заметил ни одну из попыток, поглощенный размазыванием позора по всему ее телу. – Помогите, – прошептала жрица. – Помогите! Тот замедлился, будто удивленный ее словами. Она разглядела крошечную возможность в его замешательстве и подорвалась с места. Бог схватил ее за руку с неуемной яростью. Тогда Бэндзайтэн закричала во все горло. Она продолжала вырываться, точно от этого зависела не только честь, но и жизнь. Запястье не выдержало силы Тота. Стеклянный треск. Нарастающая боль. Свободной рукой служительница очертила руну Беркана и впечатала ее в лицо бога тяжелой пощечиной. Мужчина отшатнулся, отцепившись от нее. – Как могли? – вырвалось из нее. Она хотела сказать больше, но страх давил горло и гнал вперед ноги. Жрица бежала, прижимая кисть к груди, изредка прикладывая ее к губам, точно от этого могла утихнуть боль. Бэндзайтэн бежала, позабыв про одежду и обувь, про намерения и чувства, с которыми входила в библиотеку. Она не искала платья, чтобы скрыть нагое тело. Будь ее воля, она бы сбросила с себя кожу, подобно змее. Тот взглянул на коробочку и открыл ее неуверенным движением. Внутри красовались собранные из мелких осколков фигуры. ***

Покоя тебе, сын моего отца.

Мне очень сложно говорить о десятилетии в храме Истории. Пусть сейчас все иначе, пусть мы все изменились, но тогда я только начала учить самые горькие уроки своей жизни. И все же я не могу сказать, что не благодарна за то время, это значило бы растоптать в пух и прах ту привязанность, которой я понемногу начала учиться, отринуть те знания, которые потом не раз спасут мою жизнь. Тогда я начала понимать, какими сложными бывают боги и какими страшными. Я узнала, что можно любить и почитать, не доверяя, можно желать зла самому близкому и надеяться на самого далекого. Но то было лишь начало моей истории, и я не знала, что она есть продолжение очень и очень длинного полотна событий. Вряд ли мой скромный рассказ взбудоражил твое любопытство, но постараюсь утолить те крохи интереса, которые, надеюсь, в тебе зародились. Лишь годы спустя я полностью осознала, что́ пытался со мной сделать Тот. Как капля за каплей разливается река в сезон дождей, так и понимание собственного прошлого настигало меня медленно, но безвозвратно. Из всего белого света лишь дети Нут и это письмо видели мою злобу, лишь беззвучные слезы и блеклые чернила растекались в стыде и страхе. Баст, что обещалась защищать меня, что была мне одним из дражайших божеств, позже станет совсем мне чуждой. Анубиса единственного мне не в чем упрекнуть, возможно, потому что с собачьей головой много обещаний не налаешь. Как сложно смотреть из сегодняшнего дня в день вчерашний, когда воля еще не зацвела в моем теле. Слишком многого я тогда не понимала. А самое грустное в том, что слишком часто этим пользовались. При следующей встрече никто из них не выразил ни малейшего раскаяния, ни капли сопереживания. Негласно мы условились вести себя так, точно все произошедшее случилось не со мной. Пишу эти строки и руки мои трясутся от подавленного гнева. Как они могли? Не могу заставить себя писать дальше, но знай, что уходила я из храма Истории с сердцем полным слепого обожания, но забывшем на долгое время, что есть доверие.