Моя богиня

Вина сама притягивает к себе правосудие.

Франц Кафка. Процесс

Дайкоку грузными шагами плелся по внутренней дорожке. Бог открыл ворота храма и перед ним оказался высокий нескладный парнишка с длинными руками в легком кожаном доспехе. – Эге, малый, это ты совсем сглупил, – удивленно заворчал Дайкоку. – Пροσαγόρευσις, – сказал ему дрожащим голосом юноша в доспехах, укрываясь плащом. – Да подожди ты с приветами, иди сюда, хоть согреешься, – шарообразный мужчина подозвал его к храму. – Как это по-вашему? – он цыкнул, забыв одно из горстки знакомых ему греческих слов. – А, δεύρω! – парень отряхнулся от снега и влетел в храм. – Да чего ты тут стоишь-то, иди к огню, ну, – он подтолкнул гостя ближе к очагу. – Давай, грейся. Тебе кого? – он развел руками, как делал всегда, когда кто-то приходил точно за жрицей. Самым забавным для него было, что все приходящие к Бендзайтен обычно шли по проторенной дорожке: они говорили на своем “жрица”, затем показывали на себе ее рост, а потом, за неимением других отличительных черт, указывали на волосы, и все становилось понятно. Афина так делала, Фригг, Тюр – все они рано или поздно начинали просто указывать на волосы и кивать ему. Этот мальчик исключением не был. Он показал ее рост себе по плечо и сказал “ἱέρεια”, а когда Дайкоку сделал вид, что не понял, сдвинул к переносице широкие красные брови. Греческий божок взялся руками за свои же запястья и пожал их, сказав “φίλη”. Восточный бог выпрямился так, что его брюшко закачалось. Он почти что с уважением показал на второй этаж и кивнул в левую сторону. “Спасибо”, – ответил ему юноша и понесся наверх. “Да куда уж там. Тебе спасибо”, – благодушно подумал Дайкоку. Он почесал пузо и лениво побрел в свою комнату. Пару секунд спустя раздался радостный визг. Бендзайтен и греческий бог сбежали со второго этажа на первый и уже собирались вылететь на улицу, но девушка остановилась. Она опасливо прошла на кухню, где Инари варила очередное зелье для Дзюродзина. Тамотэн сидел рядом и точил ножи. Жрица помялась в проеме, выступила вперед, поклонилась и подняла на них сияющие глаза. – Господин Тамотэн, госпожа Инари, пришла весть, что меня вызывают старшие боги Запада. Я должна бежать, – поставив их в известность, девушка уже была готова рвануть назад. – Но ты еще не закончила с ёкаями, – строго ответил Тамотэн, продолжая точить. – Кто займется оползнями в деревне тануки? – И ты даже не останешься на ужин? – подскочила богиня. Она завидела в проеме незнакомца. – А это кто? – Это Арес, – служительница подозвала его и представила неловкого юношу своим богам, – мой друг, брат Афины. – А, вижу, есть сходство. Зевсовы дети, – мягко улыбнулась Инари. – Вам точно нужно идти прямо сейчас? Может хоть чаю на дорогу выпьете? – Нет, там дело очень серьезное. Его никак нельзя откладывать. Но я почти уверена, что скоро вернусь. – Опасно? – спросил Тамотэн. Девушка задумалась. – Нет, не должно быть. Со мной же будет целых два бога войны, господин, – она еще раз поклонилась им и побежала к выходу. – Ждите меня, я скоро вернусь, не успеете и глазом моргнуть, обещаю, что подбегу к ужину. – Удачи вам, – Инари помахала рукой им вслед. – Вряд ли успеет, оставлю ей немного на столе. Вернется под ночь, хоть поест нормально. – Не оставляй, – Тамотэн встал, сложил наточенные ножи в ящик, а ненаточеннные отодвинул до лучших времен. – Она не вернется сегодня, и что-то мне подсказывает, что завтра – тоже, – Хозяйка посмотрела на него недоуменным взглядом. – Вспомни, когда это Зевс говорил, что дело недолгое, и оно оказывалось недолгим? – мужчина затянул пояс и пошел на выход. – Ты куда? – поразилась Инари, ведь Тамотэн никогда не оставлял ножи ненаточенными. – В кузню. Скую что-нибудь на первое время. Мало ли, что у этих западных богов на уме. – Она же сказала, что неопасно. – А когда Зевс говорил, что дело неопасное, и оно оказывалось неопасным? – Ты прав, – согласилась Инари. – Может ей что-то еще дать? – Приготовь ей корень хиганбаны. Нашему “демоненку” легчает от кровавой травы, – было не ясно, в шутку ли он это сказал, или из пренебрежения, но Инари недоверчиво поёжилась. Тамотэн услышал быстрый топот и обернулся на выход. – А Бендзайтен опять мужчину привела! Я сама видела! – впрыгнула в комнату Амэ. – И опять некрасивого. Инари, тебе стоит научить ее выбирать себе мужчин, хотя, – она покосилась на Хозяина, – забудь, что я сказала, – Тамотэн хлопнул по копне ее розовых волос так, что она вся оказалась на ее лице. – Эй! – Ручаюсь, что это еще не все ее друзья, – сказал Дзидзо, вошедший вслед за Амэ. – Ручаюсь, что это еще один повод мне навестить кузню, – хмыкнул Тамотэн. – Ручаюсь, что они все хорошие и ответственные боги, – уравновешивающе дополнила Хозяйка. – Ручаюсь, что они все уроды! – хлопнула в ладоши Амэ. – Мне стоит вырасти хотя бы для того, чтобы вернуть ее на путь истинный, – девочка села за стол и потянулась к сладкому печенью, пока жрица слишком далеко, чтобы ударить ее по рукам. Внезапно сверху раздался свист палки. Она едва успела убрать руки. Дзюродзин фыркнул, отставил посох и подтянул тарелку с вкусностями к себе. – Да вы все сегодня надо мной издеваетесь, – Инари пододвинула ей миску с овощами. – Ручаюсь, что ты сама не красавица, – молвил Дзюродзин. Удзуме надулась и уже хотела бросить в старика редиску. – Не слушай его, ты у нас просто писаная очаровашка, – Дзидзо протянул ей печеньку. – Не подлизывайся, – пробурчала девочка, принимая подношение. *** Очутившись в белом пространстве, девушка все порывалась вперед, останавливалась, оглядывалась на Ареса и вновь бежала, чуть хихикая от нетерпения. Стало жарче. И вот уже снег сменился песком, а деревья – идолами. Невдалеке виднелся храм Истории, но до него еще нужно было дойти. “Между Сциллой и Харибдой”, – фыркнул юноша, одинаково недовольный и зноем, и холодом. Он покрыл темно-красную голову плащом, глянул на Бэнтэн, которая положила ладони на макушку, хоть как-то защищая ее от пекла, и с нарочито громким вздохом протянул плащ ей. Она уже начала упираться, как он с упрямой заботой, на которую способны только старшие братья, набросил на нее льняной гиматий и мягко щелкнул по лбу: “Моей голове ничего не будет, а твоя за минуту перегреется, дуреха. Она у тебя светлая, ее беречь надо”. Под палящим солнцем они почти добежали до ворот и нырнули в прохладу внутренней тьмы огромного здания. Во мраке первой комнаты стояла высокая женская фигура. Афина открыла яркие медные глаза, и они осветили все ее сияющее улыбкой лицо. Жрица коротко взвизгнула и кинулась ей на шею. Богиня с медленным, раскатистым смехом погладила ее голову и благодарно посмотрела на Ареса, приметив его плащ. Бог развел руками и почесал затылок, почти смущенно отводя взгляд. Женщина кивнула в сторону главного зала храма: “Не будем же мы заставлять нашего брата ждать”. Служительница отпрянула и быстро закивала. Она подорвалась с места и побежала в следующую комнату. Афина покачала головой с притворным вздохом и двинулась следом. Арес поплелся позади, отягощенный грузом собственных надежд. Он никогда до этого не видел брата, но уже питал к нему подобие любви. Юноша часто думал о нем, представлял их встречу. Само наличие родственника, не питающего к нему ненависти уже бесконечно его радовало. Однако это все в мыслях, мечтах, которые очень часто разбивались о сталь его жизни. Арес понимал это, отчасти боялся и хотел продлить то время, которое он был знаком лишь с воображаемым Гефестом. “Но… если он по душе Бэнтэн, по душе Афине, разве он может оказаться подлецом?” – Арес успокоил себя и пошел быстрее, уже слыша счастливые возгласы жрицы. Афина часто упоминала, что тело Гефеста представляет собой жалкое зрелище, что без слез на него не взглянешь. Арес мысленно готовил себя к тому, что его брат больше напоминает химеру, чем антропоморфное существо. Он приятно удивился, впервые неловко пожав ему руку, что ничего особо ужасного в нем, на его собственный взгляд, нет. Хромой на обе ноги с широченными плечами и скривленным лицом юноша не был ему противен, наоборот: по рукопожатию Арес понял, что Гефест по-своему силен и крепок, это внушило ему своего рода уважение. А что до внешности – до нее Аресу не было никакого дела: на Олимпе и на смертной земле от него бежали и прекрасные нимфы, и ужасные чудовища. В его голове давным-давно атрофировалась это понятие, заменившись иной категорией: бежит ли от него это существо, али нет? Пока что ему казалось, что Гефест не бежал. Арес был рад. Гефест встретил нового родственника с очень удивленным, почти напуганным лицом. Всю дорогу до библиотеки, где их должен был встретить бог Тот, кузнец урывал доли секунды, чтобы еще раз запечатлеть образ брата. И с каждым взглядом в сердце его проникал жгучий яд. Он сам губил себя кипящей отравой, имя которой зависть. Гефест не хотел этого, он не желал запускать этот выверенный, идеальный механизм, который с каждой каплей вводил под кожу ненависть. Юноша противился этому. По природе своей смирный и покладистый Гефест с первого взгляда отдался на растерзание внутренним противоречиям, с которыми ничего не мог поделать. Стоило ему один раз увидеть то, каким он мог бы быть, если бы его не изувечили, если бы его не выбросили с Олимпа, как ненужный хлам, и сердце начало ржаветь. Арес оставался неловок, даже неуклюж, но и Гефесту было ясно, что эти явления временны и вскоре сойдут на нет. Арес будет красив: ровное лицо с сильными чертами, будто очерченное под линейку, широкоплечий, высокий и жилистый с пропорциональными одинаковыми ногами и ровной спиной; скоро он вытянется еще сильнее, и его руки больше не будут болтаться почти до земли, скоро жесткая щетина придет на смену юношескому красноватому пушку, скоро, совсем скоро Арес станет прекрасен. Арес – не Гефест. Гефест с детства не верил в то, что однажды его напоминающая нескладный булыжник внешность изменится, но под булыжником билось большое сердце, которое с каждым стуком все сильнее ранилось о камень, однако не черствело. И только сейчас по нему будто провели наждачной бумагой. Едва расслышав приближение гостей, Тот потер глаза и повернулся на шаги. Он встал, приветствуя богиню мудрости. Жрица поклонилась ему, взяла за руку Гефеста и подвела к богу. Тот, на лице которого редко отражалось что-либо, брезгливо дернул верхней губой, изогнул бровь и кивком указал всем в сторону своего кабинета. Уже тогда Бендзайтен поняла, что дело неладно, но виду не подала. Во время ее обучения Тот редко приглашал кого-либо в свой кабинет, только если вопрос был очень серьезным, и его нельзя было оставлять на обсуждение остальным. В основе своей его частейшим гостем был Ра, да и только. Сама Бэнтэн бывала тут редко, и еще реже это были приятные воспоминания. Тот предложил богам сесть на низкую скамью и подождать, а жрицу подозвал к себе. Она жестом показала друзьям, что на скамье принято сидеть, подогнув под себя ноги, и подошла к Тоту. Жрица мельком глянула на гостей и довольно улыбнулась, увидев, как они послушались ее совета. – И что о нем сказал антанаклазис? – спросил бог на южном наречии. – Что он был богом, – ответила служительница – Тот махнул рукой: Афина уже сообщила ему это. – Что его проклятие заключено вот тут, – она указала на огромную уродливую шишку. – Что ж, поглядим, – мужчина обернулся к своему столу и достал кристаллы из хрусталя. – Держи, установи туда, в механизм у окна, – девушка бережно приняла ношу, подошла к маленькому, с кирпичик, отверстию под потолком, вставила кристаллы от меньшего к большему так, чтобы луч, пройдя чрез них, расширился, и покрутила ручку механизма, поднимающего конструкцию к окну. – Сюда, – Тот указал Гефесту на место, куда ему следовало встать. Юноша подчинился. Жрица несмело подошла к ним ближе. Гефест немного зашипел от облучающего света и едва не схватился за голову. “Больно”, – прошептал он. Все его тело откликнулось на божественный свет, засияло, признавая его, но кривые места потемнели, сквозь кожу проступило проклятие. Что-то внутри самой служительницы закричало при виде этого света.

!оген доп ьтаватсв йамудзв еН

– Что с ним сделали? – тихо спросила Бендзайтен сочувственным голосом, не в силах отвести взгляд от мучающегося Гефеста. – На нем тысяча и одно проклятие, – ответили мудрец. Впервые она видела Тота таким обессиленным. Он опустил плечи и развязал узел из рук под грудью. Ему было понятно, что помощь, на которую эти боги рассчитывали, он не сможет оказать. И никто не сможет. Стыдясь своей беспомощности, Тот говорил на южном наречии, ни слова не произнеся на западном. – Смотри, проклятие всегда оставляет очень тяжелый след. Это проклятие мешает ему быть богом, закрывает ему доступ к его сосуду божественной сути в мире Эйдосов. И след от него потому очень явный, телесный. След может вырасти опухолью, может изменить цвет кожи, глаз, да чего угодно, может искривить суставы, позвоночник или чрезмерно увеличить что-то. А у него все тело такое. Никогда мне еще не доводилось видеть, чтобы почти все тело было проклято. – И ничего нельзя сделать? – жалостливо протянула девушка. – Проклятие на нем почти с рождения, его определенно проклял старший бог – эти два фактора убивают всякую надежду выправить его телесно. Но расчистить путь к сосуду можно, то есть вернуть на Олимп его вполне реально. Для этого его должны принять старшие Олимпийцы. Большинство. Желательно, чтобы все. Жрица принялась загибать пальцы. Зевс, Посейдон, Гера, Афина, Афродита. Как же все сложно. Был бы в их числе Аид, тогда бы счет удалось сравнять, но царь имел к Олимпу весьма опосредованное отношение. А Гелиос уже и не имел значения. – На вашем месте я бы сейчас же поговорил с Зевсом. – А можно узнать, кто его наложил? – с надеждой спросила служительница. – Старшее божество, на этом все, слишком давний случай, – бог обреченно вздохнул. – Спасибо тебе, Тот, – жрица хотела его подбодрить, но он лишь фыркнул и махнул на нее рукой, не принимая подачки. – Подожди меня тут еще немного, – она вернулась к своим богам, сказала, что им срочно нужно на Олимп, пусть проводят Гефеста обратно в Афины. – У меня к тебе дело, – сказала она, как только двери за ними закрылись. – И какое же? – Тот без особого энтузиазма убирал кристаллы, слушая ее вполуха. – Я не так давно чуть не замерзла насмерть из-за припадка, так что будь добр, выслушай меня, пока не оглох от моих предсмертных криков, – раздраженно бросила девушка. – А вот с этого момента поподробнее, – он развернулся, сел за стол и указал на стул напротив. – Мне надо было поднять эту тему еще тогда, на посвящении, – укорила себя Бэнтэн, усаживаясь поудобнее. – С того момента, как Зевс одарил меня Законом, со мной что-то произошло. Оно назревало и раньше. – Из-за креста? – Полагаю, из-за креста. Но я не совсем понимаю, что это, – она выдохнула и одним взглядом попросила Тота побыть с ней терпеливым на этот раз. Он молчал и ждал. – Когда я впервые сняла с себя этот треклятый крест, я будто полной грудью задышала, будто у меня все это время были еще одни легкие, а я и не знала об этом, а потом я поняла, что с этими легкими ко мне прицепилось еще что-то. И чем больше я на это что-то засматривалась, тем сильнее оно становилось. Крест уже ни на что не влиял: ношу я его или нет, Оно оставалось со мной, – она была в своих мыслях, не замечая ничего вокруг. – Это что-то страшное, Тот. А после посвящения, после принятия зевсовой крови, Оно обрело голос. Это и есть Закон, Тот. Но он иной... Я не так его себе представляла. Он говорит со мной, мучает меня, пугает, – девушка моргнула, потрясла головой и взглянула на бога. – Ты меня слушаешь? – Да, – запоздало ответил бог, морща часть лица. Он с усталым выражением наклонил голову, припечатав ладонью всю правую ее половину. – Продолжай, я просто пытаюсь все осмыслить. – И с недавних пор со мной случаются припадки. Это похоже на странный голод. Будто с теми вторыми легкими, с тем голосом ко мне присоединился и желудок. Его сводит и сводит целыми днями. Это больно, похоже на судороги. Я почти теряю сознание иногда. Еда его не утоляет, разве что… – она покачала головой, сама не веря в свои слова. – Красный ликорис помогает. – Он же ядовит для смертных, – Тот едва удержал себя от повышения голоса. – А я и не знала, – девушка всплеснула руками. – Тот, я пью настой из ликориса и мне становится легче. Это все, что я могу тебе сказать. – И часто ты беседуешь с голосом в своей голове? – В то время, когда я у себя в храме – не очень, вернее, – она призадумалась, – в то время, когда я спокойна. Когда я злюсь, раздражаюсь, мне и хуже становится, и голос прорезается сквозь мои же мысли, – Бендзайтен горько вздохнула. – Тот, что мне делать? Ты больше всех богов вместе взятых должен знать о том, что со мной творится. – Можешь вспомнить, как божественная кровь в твоей руке первое время отреагировала на демоническую плоть? – Было больно, – честно призналась служительница. – Мне казалась, что рука стремится оторваться от моего тела. В его голове пронеслась знакомая фраза.

Глотка достаточно, чтобы умереть, капли – чтобы обезуметь.

– Сдается мне, вы оба совершили ошибку. И ты, и Зевс. Слишком рано он решил тебя посвятить. Надо было вводить в тебя Закон понемногу, а не разом все. Твоя кровь не выдержала. Часть отделилась и заговорила. И с тобой случился Xnmw. – Многоголосие? – попыталась прояснить она незнакомое слово. – Можно и так сказать. Но многоголосие гармонично, а у тебя хаос. Не надо было снимать крест: с того момента, как ты его надела, ты уже разделила свою природу надвое, и крест помогал подавлять темную твою часть. А ты сняла его, вскормила свою же бездну мыслями о ней, и затем божественная кровь лишь еще сильнее разделила тебя. Демон внутри терзается Законом, от этого и боль, от этого и голод, – упрекающе говорил Тот. – Вот он и требует крови. Понимает, что если сожрет тебя до конца, то сам погибнет. На сырое мясо в последнее время не тянуло? – Тот поймал ее взгляд полный страха. – И что же мне делать? – в ужасе прошептала жрица. – Заморить его голодом. – А это возможно? Он не сожрет меня? – Вполне возможно. Сама же сказала, что голос прорезается, когда ты неспокойна. Укроти в себе свою низкую смертную натуру, ты же теперь не простая смертная, в конце концов! Стань хоть немного достойной своих богов, и пусть это ядовитое чудовище захлебнется собственной слюной. Не корми его: не злись, не бесчинствуй, не прелюбодействуй и не проливай крови, тогда ты убьешь, сломишь его, и станешь хозяйкой своего тела наравне с Законом, – Тот говорил холодно и строго, но со страстью, которой могли позавидовать самые рьяные ораторы. По спине жрицы пробежали мурашки. Она воодушевилась и испугалась еще сильнее. – Хорошо, я все сделаю, я так и поступлю, – она закивала головой, дрожа всем телом, к которому вмиг преисполнилась еще большим отвращением. – Тот, прошу тебя, никому не говори, пожалуйста. Если Зевс узнает, что Закон во мне... – она сглотнула. – Вдруг он меня… – Тот строго прервал ее. – Если Зевс меня спросит, то я не могу ему врать, – он шумно выдохнул и отвел взгляд от ее огромных глаз, в водовороте которых страх смешивался с надеждой. – Но если он не спросит, то врать не придется, – жрица подпрыгнула с места от благодарности, но Тот отодвинулся от нее дальше, не приветствуя с ней никаких телесных контактов. Она не растерялась и еще раз поклонилась ему. – А этого старайся избегать: чрезмерная радость может кормить Его не хуже чрезмерной злости. – Поняла. Спасибо тебе, огромное спасибо. Спасибо, спасибо, спасибо, – зашептала девушка. В коридоре послышались тяжелые шаги – она поежилась. – На этой комнате письмена, не забыла? – рукой он приказал ей обернуться и подсветил множество едва сияющих знаков божественной энергии. – То, что было в этой комнате, в ней и остается. Иди, тебя ждут. – А ты можешь научить меня письменам? – Тот опешил от такого резкого вопроса. – Время подыскать будет нелегко, но раз уж это ты… – он обреченно простонал, будто его силой заставили на это согласиться. – Ладно. – Спасибо! – уже не так боясь громкости собственного голоса, воскликнула жрица, подбежала и с детским радостным порывом обняла его за руку, почти толкнув лбом плечо. – Не скучай тут без меня! – девушка выбежала из его кабинета, хлопнув дверью. Он посмотрел на руку, которой она коснулась, ощутив знакомый жар. Мудрец покачал головой, открыл один из ящиков своего стола и достал оттуда глиняный кувшин с освященным маслом. Он продезинфицировал руку несколько раз и только потом успокоился. Звон в ушах начал стихать. То, что Зевс ввел ей под кожу, было сильнее тысячи тех крестов, что Баст и Анубис возложили ей на плечи, но даже так не удалось уничтожить все то, что досталось ей от предков. Рано или поздно, а Зевсу придется об этом услышать. *** Девушка бежала по коридору, подобрав полы длинной юбки. Она боялась встретить тех богов, ко встрече с которыми не готова, и успокаивала себя тем, что спешит лишь из-за своих. Из “своих” южан у нее были только Анубис и Тот, да и он – наполовину. Ей не хотелось здесь быть. Вдруг повеяло жаром. Ее железными кандалами схватили за предплечье широкой рукой. Она икнула от неожиданности и чуть не упала. – И куда бежишь, малышка, не поздоровавшись со старыми знакомыми, – ожог на руке, оставленный его прикосновением тут же, обдало холодом ее страха. Она медленно обернулась, осторожно убрала его цепкие оковы и поклонилась, силясь не смотреть ему в глаза. – Здравствуйте, господин Ра. Он широко улыбнулся, удовлетворенно выдохнув со звуком, напоминающим смех. – Здравствуй-здравствуй, мой дорогой цветок Востока, оазис Юга, доблесть Севера и сладкоречие Запада, – бог поднял ее лицо за подбородок. – Дай-ка я посмотрю на тебя, как-никак двадцать лет прошло, – она вся покраснела от волнения. Ее пульс вполне можно было измерить по тому, как сердце девушки билось о горло. – Да, изменилась. Очень изменилась. Бэнтэн все готовилась испытать прилив ненависти, но не испытала. Ее ненависть к этому богу осталась в далеком прошлом, как и его – к ней. Он точно позабыл всю свою неприязнь к живому напоминанию о гибели братьев и сестер. – Ты напоминаешь мне кое-кого, Бендзайтен. Она нервно вздохнула, почувствовав его пальцы на своей щеке. – Такая же забавная, – Ра будто увидел кого-то позади нее, отступил и шуточно наклонился в сторону коридора. – Надеюсь, вы никогда не встретитесь. Помнишь же? Встреча с двойником предрекает гибель, – тайна в его речах улыбнулась ей, оскал на его лице блеснул хищными клыками. – Не буду тебя задерживать. Ты, кажется, спешишь. Впредь не забывай обо мне. Девушка неловко поклонилась еще раз и побежала, что есть мочи. Ненавидела она его или нет, Бэнтэн не знала, но боялась до жути. Возможно, даже больше Зевса. ***          Западные боги дошли до комнаты Зеркал. Афина уже собралась открыть проход в свой город и отвести туда Гефеста, но застопорилась и с прищуренными глазами вгляделась в тьму, царившую меж стенами из божественного серебра. «Кто-то идет!» – сказала она, отходя с прохода. Зеркала медленно накалились, налились светом, побелели. В них отразилась фигура женщины. Гефест вгляделся в нее и обомлел: богиня источала сияние, уничтожающее тьму зеркальной комнаты. Во всех гранях серебра, сравнимого по чистоте лишь с очами погибшего поколения богов, отражалось ее идеальное лицо. Золотые волосы горящим ореолом вились вокруг головы и ниспадали до колен расплавленными вихрями, но холодные медные глаза с невероятным высокомерием смотрели сквозь всех: и богов, и людей. – Здравствуй, Афродита, – Афина кивнула ей, но богиня лишь ненадолго задержала на ней взгляд, а завидев Гефеста, расширила глаза и с ужасающим омерзением отвернулась. Она схватила зеркальце со своего пояса, посмотрелась в него, выдохнула, как будто испугалась, что могла от одного вида Гефеста заразиться уродством, и прошла дальше с возвышенным видом. – Арес, по какому коридору должна к нам вернуться Бендзайтен? – громко спросила она брата. – По этому, самому короткому, западному, – так же громко ответил Арес. Услышав их, Афродита хмыкнула и свернула в восточное крыло. – А представь, если Бэнтэн решит прогуляться? – Мы сделали все, что могли, – усмехнулась старшая. – Идем, Гефест. Наша жрица сказала, что приложит все силы для того, чтобы вернуть тебя в твой настоящий дом, а пока придется довольствоваться временным. Арес, – Афина тепло улыбнулась ему, – я скоро вернусь за вами, не шалите, дети. Богиня повела за собой кузнеца, приложила ладонь к зеркальной поверхности – серебро заволновалось от прикосновения старшей богини. Мрак разбавлялся светом, и перед Гефестом предстало множество граней его самого. Лицо юноши в точности повторило гримасу Афродиты.

Так ее имя Афродита…

Он влюбился в нее с первого взгляда, с первого раза, как его зрачки уцепились за витиеватые линии ее лица и тела. Она была прекрасна. Больше, чем прекрасна. Больше, чем божественна. Сунь его душу в самую жаркую и натопленную кузню, она не воспылает так же ярко и страстно, как от одного взгляда на эту женщину. На мгновение ее лик всполохом мелькнул в отражении, и Гефест все понял. Только она могла бы уравновесить его, только она могла бы дать ему то, чего у него никогда не было и не будет. Ее тело, ее красота, ее совершенство могли бы сразить его уродство. Лишь они и ничто больше. Все его естество дрожало и уже изнывало от того, что не может ее видеть. Руки горели от того, что не могут ее тронуть. Лицо горело от того, что это небесное существо никогда не снизойдет до того, чтобы удостоить его и взгляда, не то что прикосновения. Тело горело от того, что никогда не заключит ее в объятия. О большем Гефест не помышлял. Он страшился более смелых фантазий, которым все равно никогда не стать явью. Арес остался один. Он проводил Афродиту смягчившимся взглядом. Одинокая девушка показалась ему очень несчастной. *** – То есть, говоришь, что снять с него проклятие не получится, – продолжал наседать на нее Зевс. – Никак, господин. Проклятие разрослось в нем. Оно слишком давнее, слишком сильное, чтобы изменить его тело, но мы можем изменить его дух. Если старшие Олимпийцы примут Гефеста, то он сможет разделить часть их силы и вернуть себе свой сосуд, как я поняла, – жрица старалась говорить уверенно, что не особо получалось перед высшим богом. Ее поддерживало только присутствие Ареса и Афины. Младший бог, впервые попавший в кабинет отца из чистой случайности, старался не мотать головой, но не мог удержаться от того, чтобы рассмотреть все вокруг. – Плохо. Афина, ты обеспечила его всем необходимым в смертном мире? Женщина вытянулась по струнке, как солдат. – Да, отец. Никто его не обидит в моем городе, – богиня задумалась. – Все старшие Олимпийцы вряд ли согласятся, но нам бы хоть чуть больше половины. Ты да я, отец, точно будем рады его принять, что же до остальных… – Мы найдем способ, Афина, – кивнул Зевс с обнадеживающей улыбкой. – Бог заслуживает места на небе. Женщина смахнула с себя всю неуверенность: если ее отец это сказал, то так все и будет. – Выйдите, мне нужно поговорить с нашей жрицей наедине. Богиня вышла и потянула за собой Ареса за плечо. Девушка опустила глаза в пол, предчувствуя неприятное. – Бендзайтен, – громовым эхом отразился его голос от стен. Она подняла голову на зов, – почему ты не явилась ко мне после посвящения? – Я подумала, что первым дело нужно решить вопрос, связанный с вашим сыном, господин, – она поставила на его семейные узы и не прогадала. – С моим сыном, – Зевс усмехнулся, взъерошил волосы на своем темени и посмотрел куда-то сквозь стену. – Да… Но отчего же ты не пришла раньше? – Я всего лишь жрица, я не могу просто так перемещаться. Как Посох Невидимых Троп служит только Дзидзо, Биврест – Хеймдаллю, так и Зеркала Пространства – старшим богам. Мне остается только уповать на то, что кому-то из них будет со мной по пути.

…юйонарап оге орп ьдубаз еН

– И если бы я попросила Афину отвести меня сюда, то я не избежала бы вопросов, а что-то мне подсказывает, что дело ваше ко мне очень личное и серьезное, – она несмело заглянула ему в глаза. – Да, понимаю, – Зевс покачал головой, осознавая правдивость ее слов. С этим нужно будет что-то придумать. – Но раз уж ты здесь, у меня к тебе воистину очень важное дело. Не успела жрица выдохнуть, как верховный бог одной фразой выбил у нее почву из-под ног. – Ты отправишься в Фивы на год или два. Сможешь выбрать себе любой храм, который пожелаешь, но не Деметры: слишком уж далеко от дворца. – Но… – попыталась она выразить несогласие. – Держи это, – он протянул ей золоченый свиток. – Здесь все, что тебе нужно знать. Откроешь, когда никого рядом не будет. Это очень важно. Я перемещу тебя сам. – Но я обещала своим богам вернуться сегодня. Я же… – Бендзайтен, – строго отчеканил Зевс, – скоро ты поймешь, что лучшие обещания есть те, которые ты не успела дать. Отправляешься сегодня же, можешь написать своим богам записку и передать с кем-либо. К вечеру уже определись с храмом и… – он замолчал. До них донесся мерный стук каблука о мрамор. Гера.

Здравствуйте, госпожа. Здравствуйте, матушка.

Без лишних слов и без стука богиня распахнула двери кабинета. Зевс, который для Бэнтэн и так был сродни каменному идолу, отяжелел еще сильнее, а лицо его обескровилось и засияло холодным свечением, словно тронутое инеем. Служительница незаметно потерла замерзшие пальцы друг о друга. Госпожа глянула на нее и многозначительно хмыкнула. Ее губы изогнулись почти издевательской улыбкой, скулы лихорадочно порозовели: жрице стало казаться, что еще секунда, и она ударит либо ее, либо Зевса. – Добрый день, Зевс, – она переменилась и почтительно поклонилась супругу. – Здравствуй, Гера, – от голоса бога у Бэнтэн встали волосы на затылке. Раздались щелчки маленьких молний. Заныла рука. – Что тебя привело ко мне? Без предупреждения, без стука, без – я вижу по твоему лицу – радостных вестей. К чему пугать бедную жрицу? Посмотри на нее, дрожит как последний лист на осеннем дереве. – … – девушка уже сделала вдох, чтобы сказать хоть какое-то слово приветствия, но вспомнила, что Гера ненавидела любое слово, исходящее из ее уст. Она резко и низко поклонилась. В глазах у нее потемнело, но она устояла. – Встань, – бросила ей Гера. Женщина метнула в нее взгляд внимательный, равнодушный, не враждебный, и вернулась к мужу. – И что же ты загонял бедную смертную? С Востока на Юг, с Юга на Запад. Жрица замерла и расширила и без того огромные глаза. Откуда было ей это знать? – И Афродиту еще к Ра посылать не вижу необходимости, – продолжала богиня. – Афродиту? Гера невинно пожала плечами на удивление Зевса. – Да, она только что вернулась. Я потому и пришла. Вдруг у нас что-то страшное случилось, а ты мне ничего не рассказал, как обычно. А то дети снуют, как феи по весне, и на сердце у меня неспокойно. Есть ли что-то, что я могу сделать, мой царь? – женщина говорила сладко, но с угрозой в каждом жесте, в каждом взгляде. Бендзайтен чувствовала себя так, словно на перестрелке между лучниками Севера находиться было безопаснее, чем здесь. – Нет, ничего. Успокой свое сердце, оно здесь ничем не поможет, а его боли уж точно, – он строго сдвинул брови к переносице. – Иди, – мужчина указал ей на дверь. Гера качнула черными кудрями и задрала нос. – Не буду больше тревожить тебя своим присутствием, – она не удосужилась захлопнуть дверь, что было Зевсу только на руку. Он обратился к Афине. – Приведи ко мне сюда Афродиту. Сейчас же! – взвинчено приказал громовержец. Богиня мудрости тут же быстрым шагом направилась к их Зеркалам вместе с Аресом. Зевс нервничал, вены на его руках вздулись. Он будто боялся чего-то, что не было доступно Бендзайтен. – Это она из-за Гефеста сюда прибежала. Боится, как бы правда не всплыла наружу. – Правда о Гефесте? – девушка вгляделась в лицо верховного бога и поразилась тому, на что он намекал. – Гера? – Гера. Больше и некому, – а кто же еще мог сбросить дитя с Олимпа? – И как она узнала? – Я не понимаю. Никто за нами не шел, не следил, – пожала плечами Бэнтэн. – Будь осторожна с ней, Бендзайтен, и особенно осторожна с ее словами и обещаниями. Афродита горделиво и неспешно вошла в кабинет Зевса. Она была явно недовольна тем, что ее сюда затащили силой. Девушка не поклонилась, не кивнула, богиня уставилась на царя Олимпа почти с презрением и ждала объяснений. – Здравствуй, Афродита, – Зевс встал прямо перед ней, считая, что так ей будет сложнее сопротивляться его настойчивости. – Царь, – она все же кивнула ему, но совсем легко. На счастье богини, и Зевс был подвержен ее неземной красоте, или же подвержен куда более серьезному волнению. – И что же это такое происходит? Меня, как какую-то преступницу, поймали за руку и отвели на ковер к царю. Обычно мужчины придумывают более изобретательные предлоги… и не ставят меня на одно место с ублюдками, – Афродита покосилась на Бендзайтен – служительница закатила глаза. – Не юли, дитя. Тебя видели сегодня в храме Знаний на Юге. – А это запрещено? – она удивленно подняла тонкие брови. – Не зря же мы вновь приладили все эти механизмы Зеркал. Стало быть, теперь старшим можно и другие миры посмотреть. А глянуть пару слов в словаре и пару схем в архивах перемещений – не такая огромная проблема. Не в этом ли был смысл? В попытке найти себе союзников? – Для этого есть жрица, а остальные должны согласовывать все свои перемещения со мной, – гнул свое Зевс. – Это нигде не написано. В таком случае, действительно, неловко получилось. Отныне буду все согласовывать с вами. Я свободна? Не знаю, как для вас, а для меня клетка с чудовищем – пытка, а не забава, хотя я никого не осуждаю, – она уже собиралась развернуться на пятках. Бэнтэн сжала кулаки и выдохнула, настраивая себя на то, что сейчас эта высокомерная стерва уйдет. Она ее боялась, но все же больше злилась, чем страшилась. – И зачем же ты отправилась на Юг? Не ради светских бесед же тебе пришлось разбираться с такой древней магией, как отражение пространства. Бендзайтен, ты видела ее в храме Знаний с Ра? – Нет, не видела, но и опровергнуть не могу, – честно созналась жрица. – Однако я склонна поверить этому. Она почти заикалась: слишком часто сегодня ее сердце сталкивалось то с горлом, то с пятками. Звон в ушах гремел, заглушая все посторонние звуки. – Это уже оскорбление, доверять словам какой-то потаскухи больше, чем словам честной девушки, – всплеснула руками Афродита. – Бедный Гелиос, и как же он ее терпел?

…тен уН ?ьтсончеВ ?окьлокС ?ьтепрет ьшедуб ыт окьлокс А

– Я согласна с госпожой, для меня оскорбление, что мои слова сравнивают со словами потаскухи, пусть и божественной. В таких случаях ей же лучше проглотить язык. До Афродиты не сразу дошел смысл ее оскорбления. Парой секунд позже она уже была готова растерзать ее на части, но взглянув в глаза жрицы, увидев то, в какую нахальную и злобную дугу скривились ее губы, богиня поежилась и отскочила от нее. Она хотела что-то сказать, но лишь икала. Афродита схватилась за горло и раскашлялась. – С тобой все хорошо? – кинулся к ней Арес. Все посмотрели на него с неприкрытым гневом. – Проявите сочувствие, ей же плохо, – он подхватил ее за плечо, удержав от падения. – Не тебе говорить о сочувствии, – прошипела богиня, оттолкнув его. – Никому из вас, – она развернула полы своего хитона и достала оттуда маленькую коробочку. – Вот зачем я отправилась на Юг. И что теперь? Накажете? Убьете меня из-за живительной мази, когда сами куете кандалы не по размеру? – На Юг отправилась без разрешения, к Гелиосу зачастила, – укоризненно заговорил Зевс. – Отойди уже от нее на свое место и не вскакивай с него больше, – обратился он к Аресу, но юноша не отступил. – Дорогой отец, не прими мои слова за дерзость, но ни первое, ни второе до сего часа не было запрещено. Афина громко и глубоко вдохнула, предчувствуя скорый удар по нервам. Бендзайтен лишь повернулась к нему, поймала его взгляд и немо кивнула. Она в него верила. Арес вступил в спор. – Насколько мне известно, наши писари успели отразить в своих текстах вашу речь, я не помню ее всю, разумеется, но помню момент: «Днем ты будешь катиться по небу, а ночью прозябать в своем храме. В одиночестве. Разумеется, если никто не будет так уж милосерден, чтобы скрасить его», – это ваши слова. Никакого запрета в них я не вижу. Если в Афродите достаточно милосердия, чтобы скрашивать наказание Гелиоса хоть каждую ночь, в этом нет никакой проблемы. А что касается Зеркал, так их лишь недавно восстановили, и вы сами сказали, что лишь у старших хватит сил ими пользоваться. Опять же, ничего о запрете, – Арес развел руками. – Так что за это наказывать Афродиту смысла нет: она ни в чем не провинилась, – юноша бесстрашно смотрел в глаза отцу, закипающему от того, что этот бог подал свой голос. Зевс выглядел так, словно через пару секунд поразит его молнией, но Арес не боялся. Он всегда знал, на что шел. – Бито, – признал Зевс, глядя сквозь него, на Афину. Увечье любимого брата не сохранит в ее сердце любовь к отцу. Он успокоился. – За это смысла нет наказывать, а за дерзость? – За дерзость – есть, – нехотя согласился Арес. – Бендзайтен, ты отправишься в храм Афродиты, – обе девушки подняли на него свои глаза. Афродита была готова закричать от ужаса. – За дерзость вы обе должны быть наказаны. Перед законом все равны, – жрица не могла вымолвить ни слова, только глотала воздух. – Или не согласен? – Согласен, дорогой отец, а еще сильнее буду согласен, если разрешишь мне убеждаться самому в том, что они продолжат быть таковыми перед законом, – Арес был согласен принять поражение, если Зевс разрешит ему видеться со служительницей, он заманил отца в ловушку, ведь без еще одного аргумента у них вышла бы позорная для громовержца ничья, теперь он не мог не принять предложение Ареса. – Разрешаю, – грузно выдохнул бог. Афина выдохнула вместе с ним, положив руку на сердце. Только Бендзайтен с Аресом выглядели счастливыми. Они обменялись взглядами и им одним понятными жестами. – Никому из вас не советую испытывать мое терпение, – сказал верховный бог, пустив по полу ток. – Каждый из вас по одному моему велению может стать младшим или даже вновь смертным. А вы обе обязаны не просто сосуществовать в одном храме, а жить в нем. Временно эгида над жрицей переходит Афродите. Ты, – он повернулся к юной богине, схватившейся за зеркало на поясе так, что костяшки побелели, – обязана вступаться за нее, обязана снабжать ее всем, в чем она нуждается, обязана отвечать на ее мольбы и оберегать ее. Бендзайтен, – служительница опустила радость со своего лица, – ты обязана слушать ее, исполнять ее приказы и пожелания, молиться в ее храме и заботиться о нем. Не забудь ни одно из моих слов, поняла меня? – вместо слов девушка поклонилась ему, положив пальцы на пояс кимоно, за которым был золоченый свиток. – Отлично. А теперь идите. Афина, – дочь верной борзой подняла голову, – проследи. – Да, отец. *** Дайкоку нехотя шел открывать ворота, приговаривая, что он так похудеет. Что же поделать, если он видел приближение гостей еще раньше, чем они стучались в дверь? Бог почесал пузо и глянул в щель. К храму подходил знакомый юноша, который в этот раз подумал дважды и укутался в шерстяной плащ, но вновь прогадал: капель уже во всю добивала последние ледяные корки. “Замерз?” – в шутку спросил Дайкоку, открывая ему. Он отступил и кивнул в сторону храма, предлагая поговорить при комнатной температуре, но Арес помотал головой. Он тут ненадолго. Едва всучив восточному богу свиток, он побрел обратно, помахав напоследок рукой. Дайкоку повертел свиток, пригляделся к печати и тут же кинулся к сестре. Инари сидела у главного очага. Она высыпала из своих рукавов зерна пшеницы, ячменя, риса, каждую горсточку она аккуратно собирала в мешочек и отдавала лисичке из очереди своих служанок. Хвостатые красавицы тут же отбегали и выныривали из храма на улицу через окно. Тамотэн вошел с черного хода, уставший как черт, весь в копоти от угля из кузни. В руках у него был сверток. Он сел возле богини и протянул ей мешочек из льняной ткани, на котором черными пятнами остались отпечатки его пальцев. “Ты просила”, – сказал мужчина. Женщина открыла его, высыпала содержимое на ладонь и счастливо заулыбалась, перекатывая в руке зернышки ржи. Богиня посмотрела на его почти замученное лицо и промокнула ему лоб рукавом шелкового платья. “Совсем себя изводишь”, – ее теплые губы отпечатались на его виске. Тамотэн покачал головой и махнул рукой. Бывало хуже. Он хотел просто отдохнуть. В общий зал вбежал Дайкоку. Он размахивал перед собой свитком с западной печатью, но Тамотэн заметил, что на печати не было тамошних букв. Восточные письмена. Мужчина подорвался с места и с молниеносной скоростью добрался до ворот храма, выскочил за их пределы и догнал Ареса. Юноша испуганно обернулся, схватившись за меч, но завидев бога войны, застыл и почтительно кивнул, подавшись вперед в неловком поклоне, как завещала Бендзайтен. Тамотэн в ответ положил правую ладонь на воображаемую заклепку воображаемого плаща на левом плече. Арес, удивленный оказанным уважением, подошел. Восточный бог протянул ему сверток и положил сверху небольшой футляр. Арес потянулся, чтобы открыть его, глянул на Тамотэна – тот кивнул. Юноша посмотрел на содержимое со сверкающими глазами, широко улыбнулся и быстро закивал восточному богу, подтверждая, что понял, кому нужно это передать. Арес убрал за пояс ношу, взялся руками за свои же запястья и пожал их. Тамотэн дернул губами в подобие улыбки, кивнул и побрел обратно в храм, уверенный, что посылка дойдет до нее. Он завернул в баню, умылся и вернулся в зал, где все бог сидели полукругом у очага, ожидая его. Мужчина сел на свое место и заметил, что в руках у Инари все еще не распечатанное письмо. Он указал на свиток. Женщина сломала печать и развернула длинное послание. Она прокашлялась, готовясь долго читать. ***

Дорогая Инари, я все не могу перестать извиняться за несдержанное слово. Мне хочется поклясться, что по возвращению домой, я простою на коленях в молитвах весь день, но боюсь теперь разбрасываться такими весомыми словами, как «клянусь» или «обещаю». Ни один язык еще не смог углубиться в человеческие чувства настолько, чтобы я могла выразить на нем то, как сильно я хочу вернуться в родной храм.

Я честна со своими богами, и это тот редкий момент, когда я готова утяжелить свое письмо словом «клянусь». Я устала. Я устала от капризов богов и людей, от того, что вечно боюсь, от смертного мира. И что я в нем находила? Должно быть, мое нетесное общение со смертными сыграло со мной злую шутку и выставило их в более приятном и мягком свете.

В самом центре города Фивы свет слишком яркий и обличающий, а в храме Афродиты – невыносимый. Я уже чувствую, как ты силишься не хмурить белое лицо, вспоминая, скольких трудов тебе стоило мое обучение грамотному письму. Не беспокойся, я все понимаю и расскажу обо всем по порядку.

Начнем с того, что капризы Зевса не остановились на том, что я должна была поступить на службу во дворец, как я писала в прошлом письме. Я должна была стать Приближенной, стать жрицей одной из царевен Фив. Я никак не могла понять, к какой из них меня хотел приставить Зевс и зачем. Я молилась ему в его храме. Долго молилась, пока под моими ладонями на его алтаре не возникла земля. Лишь у одной из них, Семелы, созвучное имя. Я поняла его намек.

Мне все еще было неясно, к чему мое здесь присутствие, когда есть куда более важный вопрос, касающийся самого сына Зевса. И как я могла быть столь непонятлива? Обдурить смертных – легкая задача, временами слишком легкая. Они всегда ждут божественного знамения, просят цветок расцвести к следующему дню или пронести раскаленный свинец голыми руками вокруг дворца. Смешные люди! Я попросила Деметру, чтобы белая лилия расцвела пионом, но она решила, что мои капризы в череде капризов остальных – лишние. Я с ней согласилась и довольствовалась удовлетворением первичной просьбы. Я смочила руки водой Леты и гуляла по садам вокруг дворца с полчаса, держа в руках шипящий металл, и только потом согласилась-таки донести его.

Тогда мне представили царевен. Первой вышла Автоноя, и не зря ее имя звучит как «своенравная», я сбилась со счета, загибая пальцы, когда она возражала собственному отцу и перечила матери, перечила, лишь чтобы перечить. Второй вышла Ино, смертная дева с самомнением Геры, но неглупа и может видеть чуть дальше собственного носа. Я даже обрадовалась, когда узнала, что ни одна из них не будет моей воспитанницей. Третьей вышла Агава, причина моих сожалений. Редкость – умная женщина среди смертных. Агава умна, сильна и рассудительна. Она в равной степени почитала отца с матерью и не давала им манипулировать ее волей. Это видно. Это бывает видно по одному взгляду на человека, который для существа небесного – открытая книга. Недоверчива и чуть горделива, но пока в зачатке, это легко исправить.

И тогда вышла Семела, которую едва сумел приволочь их брат Полидор. В жизни не видела более разнузданного существа! Она не удосужилась ни причесаться, ни переодеться в дневное платье, ни даже умыться. А я уверена, что люди должны умываться каждый день после сна! Лучше бы закрепить это законом. Увы, люди – не легкие и воздушные феи, не утонченные альвы, не наши лисички. Они очень противные существа. Из них постоянно что-то вытекает, постоянно появляется что-то мерзкое возле глаз, носа, а о нижней половине тела я бы вообще умолчала. По утрам с ними невозможно разговаривать, настолько у них несет изо рта! Не веря в то, что в этом человеческом существе и заключается мое задание, я выбрала ее. С той поры каждое утро я поднимаюсь до рассвета и иду во дворец к воспитаннице. Мне предлагали комнату в крыле со слугами, но жизнь там стала бы еще более невыносимым испытанием.

Я надеялась, что первое впечатление было обманчивым, как оказалось, зря, ведь надежды в мире смертных ни к чему хорошему не приводят. Возможно, все смертные проходят через это, словно у них просто такой период есть, когда они достигают пика своей одиозности. Если мои наблюдения верны, то этот «одиозный этап» начинается в тринадцать или четырнадцать лет и у некоторых не заканчивается, хотя большинство выправляется к семнадцати-восемнадцати годам.

Семеле не так давно исполнилось пятнадцать. Сдается мне, в этом возрасте человеческий организм вырабатывает все мыслимые и немыслимые вещества в жутком количестве, чтобы проверить, какие перегрузки он сможет выдержать. Стоит мне помыть ей голову утром, как вечером та уже вся сальная, едва я вытираю ей лицо мятным раствором, чтобы избавить его от этой ужасной сыпи, как оно вновь жирное и маслянистое. Говорю ей, чтобы не налегала на сладкое, а не то вновь проснется с прыщами размером с виноград, но ее ядовитая кровь будто назло мне переворачивает все с ног на голову. Сколько бы я ей ни говорила, что делать, она меня не слушает! И я все думала, чего же хочет Зевс. Я чувствовала божественную энергию, ею был пропитан весь дворец, будто она тут – обычное явление. Я поняла все слишком поздно.

Дело в Гармонии. Царице. Прекраснейшая женщина с миловидными русыми кудрями с золотистым отливом. Молчалива, скромна и добра. Она любит обходить дочерей, смотреть, чем они заняты, наблюдать за ними. Однажды я вся продрогла под ее взглядом, слишком уж знакомым он мне показался. Эти глаза я бы узнала из тысячи, из десяти тысяч, из миллиона, из глаз всех существ всех миров. Гелиосовы глаза. Эта покойная размеренность, божественная приземленность. Потом в моей голове сложилась мозаика из человеческих и божественных черт. Сложилась в лицо царицы. Я верила, что многие смертные женщины желали понести дитя от бога солнца, но ни разу не встречала плоды таких союзов. Гармония при всей небесной крови в своих жилах оставалась человеком. Она была мне приятнее всех своих сородичей, но все равно не могла выдержать сравнения с богинями. И тогда я поняла, я увидела, что каждому потомку передалась грань бога. Передались и гордость, и взбалмошность, и самомнение, и распутство, но приземленность предалась именно Семеле. Приземленность и наивность. К счастью, поэтому отчасти я избежала многих проблем: Семела гораздо спокойнее большинства сверстников, но ленива, глупа и изнежена. Не знаю, что мне с ней делать.

Несколько слов об Афродите. Как я не могла ее терпеть, так и не могу. Крикливая и заносчивая, что спасу нет. Все отдает приказания, чтобы я вылизала храм и каждый его угол. Надеюсь, мне не стоит пояснять, что происходит в храме Афродиты, особенно в темных углах.

Зевс не слишком ее жалует в последнее время, так что она делает вид, что несет эгиду, и живет в храме Фив. Впервые я рада, что меня кто-то боится. Когда она наглеет, я угрожаю ей тем, что проберусь в ее шкафчик с драгоценностями. Сколько бы она не пыталась скрыть своих опасений, а я вижу, что Афродита неспроста такая взвинченная. Раньше они с Гелиосом могли вступиться друг за друга, а сейчас нет больше союзника. Остальные Олимпийцы не слишком ее любят за горделивость дочери первобога. Она жаждет внимания, жаждет способа вернуть себе твердую почву под ноги, но не знает, как это сделать, вот и отыгрывается на мне. Если бы она знала, сколько раз я слышала, кто я такая, сколько раз я сама говорила себе, какая я, поняла бы она тогда, что ее детские измывательства – капля в море.

Посмотрела бы лучше на себя: красота – явление приходящее и уходящее, было бы ей доступно что-то кроме нее, Афродита бы не цеплялась за свое зеркало на поясе. А так, и титул ее – иллюзорен, и положение, и место в мире – все есть лишь отражение этого не самого лучшего маленького поясного зеркала. В ответ услышу я, что она повелевает любовью. Да. Но эта любовь плотская. Во мне она не находит отклика нет, я отторгаю ее. Какие глупости! Будучи существом высшим, тратить свое время на глупые мимолетные удовольствия. Эти удовольствия мешают мне спать по ночам в соседней комнате, на этом все. Мне становится действительно жаль царевну Елену. Среди народа ходят слухи о ее невероятной красоте. Каждый приходит в храм и говорит, что хочет ту женщину, какая на нее похожа. К счастью, никто из них ее не видел. Как низко и мерзко!

До сих пор не могу поверить, что такой отталкивающий акт приносит в мир новую жизнь. Эта любовь такая смертная, такая животная, чтобы ее испытать не нужны чувства, не нужна привязанность, она будто назло мне отвергает все то немногое, что могло бы ее возвысить, она вызывает во мне бурю одним своим существованием. Афродита способна любить лишь такой любовью, которая и гроша ломанного не стоит, раз за нею ничего не стоит. Смотрю на нее, и мне кажется, что ничего более пустого я больше не увижу. И все же, даже боги этой любви подвержены.

Если я не права, то это великое благо, а если же права, то это горе для всех небес. Я вижу, что Семела меняется, что с ней все было совсем не гладко, а становится еще хуже. Я уже упоминала, из тел смертных что только не течет. Примерно раз в месяц здоровая смертная женщина истекает кровью из отверстия между ног. С царевнами все сложно, ведь за их плодовитостью следят: какая из женщины царица, если она не может родить наследника? Мне уже жаловались, что срок Семелы давно прошел, а на осмотр она не явилась, стала еще более ленива и сонна. Ох, Зевс, что же ты натворил? Лишь бы это все осталось только моими глупыми домыслами. Он молчит и не отвечает на мои вопросы. Упрямец. Я боюсь, что плод приниженности Гелиоса и властности Зевса окажется богом. Вероятность этого куда больше половины. Если будет так, то Олимп ждет крах.

Арес только что залетел ко мне и теперь ждет с ужасно кислой миной, когда я закончу письмо. Пусть ждет, ему же не нужно выделываться сегодня перед богами на пиру! На Олимпе праздник. Афродита – моя эгида, я не имею права оставить ее, как бы ни желала этого. Арес сказал, что и Зевсу я нужна, полагаю, из-за Гефеста. Царь Олимпа как-то упомянул, что для принятия Гефеста надо узнать наверняка, кто же изгнал его, и наказать виновного. Здесь власть держится на страхе. Мне нечем завершить письмо, кроме искреннего пожелания вернуться к вам как можно скорее. Эти хитросплетения неба и земли мне осточертели. Я чувствую себя мотыльком в лесу из паутины. Одно радует – я тут не единственный мотылек.

Передай Удзуме, что я обязательно с ней поиграю, когда вернусь, Дзидзо – пусть постарается быть в храме через год, слишком давно я его не видела, Дзюродзину – западный имбирь помогает от суставов, Дайкоку – пусть не голодает там без меня, я принесу ему фиников в следующий раз.

Я еще раз извиняюсь перед господином Тамотэном, постараюсь загладить свою вину, как смогу, как только окажусь дома. Обнимаю тебя Инари. Смешно звучит, но здесь мне не хватает тепла. Обними и ты меня, когда я вернусь, прошу, нет, умоляю. Молюсь вам каждый день. Не забывайте меня.

Бендзайтен

*** Инари напряженно вцепилась тонкими пальцами в бумагу. Она еще раз пробежалась по наиболее пугающим строчкам в письме. Опытная богиня искренне надеялась, что ее маленькая жрица вскоре осознает всю шаткость своего положения, потому что она была катастрофической. Широкая ладонь легла ей на плечо. Тамотэн взглянул на ее беспокойство спокойными глазами. «Она справится», – уверенно сказал бог, встал и пошел в свою комнату, радуясь, что успел передать футляр и сверток. Они ей пригодятся. *** Бендзайтен стояла возле Афродиты, опустив голову. Этот шум пиров действовал ей на нервы, а местные боги меры не знали, чем раздражали еще больше. Нечто в ее животе вновь перевернулось и оцарапало внутренности изнутри. Больно.

?ястиварн еокат ебет каК .йонидюлбу янем ьтавызан тудуб еще мотоп А

Вокруг сновали нимфы, принося и унося блюда, напитки. Жрица не следила за ними. Она ждала знака Зевса, сжимая в ладони яблоко. Девушка разминала уставшие ноги и смирно ждала своего часа.

– И как только бог, наложивший проклятие, коснется его, надпись проявится. Целься так, чтобы докатилось до Геры. Она поднимет.

– А если ничего не проявится.

– Тогда будем радоваться, что мать осталась матерью, а не обратилась неудавшейся сыноубийцей.

Служительница начала медленно наклоняться, чтобы сообщить Афродите о том, что она ненадолго отойдет. Отсюда до Геры не добросить. Юная богиня сидела неподвижно и не обращала на Бэнтэн никакого внимания. Поравнявшись головой с сидящей Афродитой, жрица увидела, что она неотрывно смотрит на бога реки Пиньос. Мужчина горел лицом и оканчивал уже далеко не десятый кубок. Его едва сияющие божественной бронзой глаза вцепились в нимфу, подливающую ему напитки. Он так и норовил ущипнуть ее, приласкать, стянуть с запястья подвенечный браслет. Богиня резко встала, обошла весь стол, нависла над ним и загнула за спину руку ослабшего и охмелевшего мужчины. «Дочь свою там потрогаешь!» – плюнула в него Афродита. Она мягко отодвинула свою нимфу подальше от мужчины и махнула рукой в сторону выхода. «Кто тут еще хочет моих девочек?» – она строго оглядела стол и собралась пройти на свое место. Жрица сделала вид, что последовала за богиней, и оказавшись близко к трону, разжала руку с яблоком. Золотой плод скатился по ее ноге к возвышению царя и царицы. Афродита бросила ей: «Стой, где стоишь!» – она уже собралась отойти обратно, как вдруг Гера встала. Она потянулась за яблоком гесперид, сияние которого отразилось на ее лице. Женщина поднесла плод к глазам, прищурилась и прочла надпись. «Прекраснейшей?» – царица уже хотела прижать яблоко к себе, как заметила Афродиту. Юная богиня сложила руки под грудью, задрала нос и всем видом показала, что не уйдет. Она тоже имеет на это яблоко право, причем право ничуть не меньшее, чем Гера. И стоило им сойтись взглядами, как между богинями выросла Афина. Старшая богиня мудрости побоялась зачинавшегося погрома и решила принять в нем участие лишь для того, чтобы загасить на корню. Все три уставились на Зевса. Все следили за ним, ждали его решения, кроме Бендзайтен. Она отвела взгляд и подумала: «Бедный Гефест». ***

– И кого ты видишь?

– Себя?

– Я вижу самую прекрасную богиню на свете. Это та, кто ты есть. Не забывай об этом, а если забудешь, то вновь посмотрись. Ну что, теперь видишь ее? Видишь красоту, что все преодолеет?

– Да.

Она опустила руку с зеркалом себе на сердце. Афродита не представляла, за что ей ниспослал рок такие муки. За что ее лишили брата? За что теперь пытаются стереть с Олимпа? Она поняла, что судьба загнала ее в такую ловушку, из которой выхода без потерь нет. Согласиться отдать яблоко Гере или Афине – тогда к чему им старшая богиня красоты, которая не является прекраснейшей? Бороться за яблоко – царица сожрет ее с потрохами, а Зевс и возражать не станет. Мысли мешались, отказываясь выдавать что-либо стоящее. Обвивая ее голову возможными последствиями, они лишь путали и доводили до истерики напуганную богиню. Зевс отказался решать. Оно и понятно, струсил перед женой и дочерью. И вот уже завтра им нужно будет сдаться на милость тому, на кого царь возложит бремя решения. Афродита была готова рвать на себе волосы. Неужели так сложно отдать яблоко ей? Оно ее по праву госпожи Эйдоса Красоты! Красивая, прекрасная, идеальная. Одно она понимала точно: если плод достанется не ей, то недалек тот час, когда и Олимп ее отвергнет. Богиня стояла у своего небесного храма в расстроенных чувствах, а солнце назло было еще слишком высоко, чтобы изливать ему свои тревоги. Она чувствовала, что Гелиос негодует вместе с ней. Девушка прислонилась к стене и смотрела в горизонт, прикидывая, через сколько ей выдвигаться к Солнечной Башне. Краем глаза она видела, как жрица возится с цветами в небольшом саду у храма Нимф. Довольная. Счастливая, что над ней, старшей богиней, потешаются. Сейчас нарвет цветов, а потом они и не зацветут больше никогда. Мертвая душа. Быть может, этот демон ей неудачи приносит? Ей и всем вокруг? Все было замечательно, пока она не явилась. С другой же стороны, безродная каким-то образом смогла многое наворотить, даже возвести Афину на пьедестал старшей. «Проклятиями ли, шантажом, черной волей, а она должна знать способ, как Афродите добыть заветное яблоко», – шептало чутье богини. Служительница сплела венок из белых цветов и оставила его на земле, а сама отошла подальше. Из-за кустов показалась маленькая головка нимфы. Она медленно приблизилась к венку, не сводя глаз с Бендзайтен, схватила его и юркнула обратно. Жрица тихо засмеялась. Нимфа вновь высунулась с венком на голове, молниеносно подалась вперед, оставила на месте венка листочек с горсточкой земляники на нем и шмыгнула обратно. Бэнтэн снова посмеялась. – И что это? Венец безбрачия? – Афродита с опасением поглядела на белые цветы, которые слегка завяли. – Нет. Просто венок, – она пожала плечами. – Это же однодневные цветы, вот и вянут быстро, – девушка опустила плечи и погладила кончиком пальцев нежные лепестки. Она на мгновение показалась Афродите средоточием вселенской грусти, но богиня была почти уверена, что демоны на такие чувства не способны. – Когда мы отправимся обратно, госпожа? – Когда решу, тогда и отправимся, – отмахнулась Афродита – служительница вздохнула и покрутила на запястье черный браслет. – Будь так добра, когда ты со мной прикрывай его, не мозоль мне глаза! – Нет, – спокойно ответила жрица, – он мне нравится, напоминает о моем хорошем друге. Если уж мы тут надолго, можно мне отлучиться в лес к Мертвым водам? – ни с того, ни с сего спросила она с крайним воодушевлением. – К мертвым водам? Разве что, если ты в них сиганешь. – Нет, я бы хотела помолиться Аиду. Такого Афродита не ожидала. Она отшатнулась и поморщилась. – Помолиться ему? Подземному владыке? Он же даже на свет не выходит, а когда выходит, ведет себя не лучше мумии. Ты действительно думаешь, что нелюдимому царю сдались твои молитвы? – Он мой друг и хороший бог. Если я могу скрасить ему день своей молитвой, то почему бы и нет? – Уродина, тебя музы одарили на сегодня даром комедии? – смеялась богиня. – Чего же там, на пиру, не начала шутить? Все вместе бы посмеялись. Зевс бы помер со смеху, услышав это! Хороший друг и бог! И сколько же у него друзей, у такого общительного, сколько смертных почитателей? – Афродита продолжала заливаться смехом. – Можешь сколько угодно потешаться надо мной, но не смей и слова дурного сказать о моем боге! – вмиг лицо Бендзайтен посерело, а глаза стали такими темными, что нельзя было различить в них зрачки. – Не повышай на меня голос! – крикнула в ответ богиня. – Я что хочу, то и говорю! Что хочу и о ком хочу! – Это ненадолго, – Бендзайтен пожала плечами и постаралась загасить улыбку. Она понимала, она видела положение Афродиты и не могла упустить шанса задеть ее за живое. – Что ты там сказала? Повтори громче, чтобы я, нет, чтобы все боги слышали! – начинала злиться девушка. – Что не так долго тебе осталось так спокойно поносить настоящих богов, – проговорила жрица, чуть отводя взгляд: уверенность ее все еще была тверда, но понемногу трескалась. – Ах, «настоящих» богов! Рука служительницы начала ныть. – Да, настоящих! Тех, которые свое место на Олимпе по праву занимают! – она сжала ладонь в кулак и говорила сквозь зубы. – По праву, значит! Девочка, ты хоть можешь себе представить, какая власть в моих руках? Ты не знаешь, на что любовь и красота толкают что богов, что людей. Захочу, и дева воспылает страстью к гибкому оленю, захочу, и отец растлит родных сына и дочь, захочу, и несчастный юноша со скалы разобьется от непринятых чувств, – почти в исступлении шипела Афродита. – Красота моя вечна и неоспорима. Из-за красоты развязывались войны и совершались подвиги. Из-за моей красоты. С каждым ее словом Бендзайтен все больше морщилась. – Я бы предпочла кипяток в лицо, чем такую красоту, и посажение на кол, чем такую любовь. – Какие сильные слова для такой слабой души. Хочешь сказать, что сама не видела ни разу, на что моя сила способна? Что не была свидетелем того, как разум затуманивается саваном предвкушения? Все в этом мире хотят лишь власти и наслаждения, а я дарую всем и то, и другое. Люди хотят моей любви, и их желание дает мне власть, красота смертного мира умирает, я же есть красота вечная. Знала бы ты, сколько олимпийцев побывало в моем храме. Они у моей кровати на коленях стояли, лишь бы увидеть хоть малую толику моей красоты, заполучить хоть кусочек моей любви. Жрица чувствовала, что при виде этой богини ее органы перемешиваются, накрывает тошнота, и выносить это не было сил. – Смешно. Меня держат за последнюю дрянь, когда по Олимпу разгуливает дешевая проститутка, пусть и божественная. Афродита не стала терпеть ее слова. Она подалась вперед, замахнулась и со звонким хлопком ударила Бэнтэн по лицу. Девушка пошатнулась, закачалась, но не упала и назад не отступила. – Больная тема, да? – жрица засмеялась, сначала тихо, а затем громче и громче. – Тебе здесь не место, – коротко ответила служительница. – Я это уже поняла, а скоро и остальные поймут. Что яблоко? Всего лишь начало. Красота? Да, это сила, но твоя красота лишь телесна. Иная красота тебе не доступна, ты о ней и не знаешь, ты закрываешь на нее глаза. Афина гораздо красивее тебя, как по мне, потому что под ее красотой скрывается сильная прекрасная душа. Я это вижу. Яблоко не у тебя, значит, не только я умею видеть. Любовь? Да и любви ты не знаешь! Ты лишь себя любишь, себя одну, отражение свое в этом дрянном зеркале, что ты денно и нощно таскаешь с собой. Страсть вселять можешь? Хорошо, но страсть не есть любовь. Страсть низка и животна. А другой любви ты не знаешь. Ты не можешь ради другого поступиться, не можешь другому себя отдать, нет, ты думаешь лишь об одном, как бы себе загрести всего побольше. Выходит, что ни любви в тебе нет, ни красоты особенной, так ответь мне, чего же ты богиня? Афродита побледнела. Она хотела ей ответить, хотела ударить ее второй и даже третий раз, но могла только глотать воздух и икать от одного безумного вида служительницы. – Чего молчишь? – протянула она не своим, бархатным и диким голосом. – Ну, хорошо, подумай, вопрос-то важный. Какая же ты жалкая, – ее глаза горели темным огнем. Богиня подумала, что самые страшные грешники в Аидовом царстве горят именно в таком пламени. – Жалкая и никчемная. Меня, говоришь, никто не любил, а тебя? Были ли у такой потаскухи, как ты друзья? Семья? Нет? – внезапно Афродита перестала дрожать и бояться демона перед ней. Она холодно посмотрела на нее, расправила плечи и вернула себе прежний величественный вид. – Была у меня семья, – рука ее сжала зеркало на поясе. – Пусть рождена я мертвым первобогом, пусть выношена морем, а семья была. Брат. Не по крови брат, но ближе его мне никого не сыскать. Он для меня и моих нимф растил поля цветов и пшеницы, он помогал мне выпроваживать тех, кто границ в моем храме не знал. Когда я еще совсем мала была, после войны у нас еще ничего не было, даже крыши над головой, а он мне зеркало сделал из солнечного золота, – она поднесла его к себе, заглядывая внутрь прекрасных глаз, находя там уверенность. – Он был не без греха, не был хорошим, даже добрым, но он был моим братом. Ради него я бы поступилась. Я поступаюсь всем, чтобы облегчить его участь. И именно ты забрала его у меня, – Афродита облизнула пересохшие губы. – Не Гелиос должен висеть в цепях на небе, – вся ненависть к жрице, что копилась в ее сердце была готова излиться в любой момент. Если бы рядом стоял чан с кипящим маслом, богиня бы вылила его на Бендзайтен, не раздумывая ни минуты. Вместо этого она развернула зеркало, отразив в нем демона. – Не Гелиос? – прошептала девушка своим тихим и покладистым голоском. Она затряслась и осела на землю, схватившись за живот. Ее черные глаза закатились так, что стали похожи на две склизкие икринки огромного земноводного. Служительница начала издавать страшные звуки, как будто она захлебывалась, вызвав у напуганной до потери пульса богини приступ истерики. Афродита закрыла рот, из которого наружу рвался ужасающий крик, но не могла отвести взгляд от жрицы, чье тело восстало против нее самой, перемалываясь в кашу. Оно все покрылось фиолетовыми венками, точно собственные волосы опутали ее удушающим коконом, а из раскрытого рта сгустками наружу пробивалась черная кровь. Девушка повернула голову на бок, чтобы кровь выходила наружу, а не перекрыла дыхание. Невидящими глазами она уставилась туда, где должна была находиться Афродита. Она хлопала губами, как рыба на суше и издавала царапающие слух хрипы. Богиня не знала, что делать. Афродита не выдержала и закричала, схватившись руками за голову, зажав уши. Она старалась не смотреть. Прямо перед ней пронеслась невероятно быстрая птица. Орел. Девушка открыла глаза – перед ней был красный плащ, заслонивший собой всю страшную картину. Арес едва ли понимал, что происходит с Бендзайтен, но времени было в обрез. Он благодарил судьбу за то, что не задержался на Востоке еще дольше. Юноша подхватил жрицу на руки и вбежал с ней в храм. Бог бережно уложил ее на скамью в главном зале, из которого сбежали все нимфы. К тому моменту служительница едва могла дышать, но кое-как различила, кто перед ней. Арес обмотал кусок плаща вокруг ладони, смочил его в фонтане и убрал все сгустки свернувшейся черной крови из ее рта. Девушка закашлялась с мокрым, утробным звуком. Она поднесла дрожащий палец к губам и зашевелила ими, не проронив ни звука. – Ликорис, – прочитала по губам Афродита, застывшая в дверях, как за невидимой стеной. Арес захлопал себя по одежде, припоминая, куда же он дел сверток и футляр. Трясущимися пальцами он пытался развязать узелок, но в итоге просто порвал его. На пол вывалились красные корешки. Запахло могилами. Девушка перевернулась на бок и захлопала ладонью по отскочившим корням ликориса. Она не могла сжать пальцы. Арес быстро подобрал один и положил ей в руки. Жрица поднесла его к лицу и проглотила, не жуя. Дрожь начала спадать. Она сжала и разжала одну из ладоней, а затем принялась подбирать каждый корень и совать его в рот. «Не ешь так много!» – не зная, что делать, Арес со всей дури хлопнул ее по спине. Он не успел посчитать, сколько ядовитых корней она успела съесть. Девушка откинулась на спину, ударилась головой о деревянную скамью и глубоко задышала. Юноша растерянно заметался по залу. Он не знал, что происходит, не знал, прошло ли все самое худшее. Арес снял с себя плащ, укутал в него потерявшую сознание девушку, поднял ее на руки и побежал на выход. Он оглянулся на Афродиту, не сделавшую ни шагу внутрь, и приказным, хоть дерганным тоном закричал: «Ты же ее эгида! Живо сюда! Нужно добраться до наших Арен так быстро, как сможем!» Напуганная, почти утерявшая связь с реальностью богиня послушалась его. Афродита мало что запомнила из того, как они бежали. У нее перед глазами все еще стояла жрица, захлебывающаяся в собственной крови. Она смотрела на нее. Не видела, но смотрела, будто хотела утянуть за собой. Того гляди, и она бы действительно протянула к ней свои испещренные венами руки, перемазанные ужасными черными сгустками. Служительницу перехватила Афина. Она забрала жрицу из рук Ареса и отнесла в ее же бывшую комнату, на ходу припоминая, где припарки и эликсиры. Девушка дышала очень тихо и медленно. Ее всю покрыл холодный пот. Глаза под веками не двигались. Постепенно сеть из вен на ее конечностях распуталась. Казалось, она просто спит. Боги войны склонились над ней, проверяя в последний раз, ничего ли не угрожает ее жизни. – По всей видимости, обошлось, – выдохнула Афина. – Сколько, говоришь, она проглотила? – Не больше четырех, – честно признался Арес. – К ликорису прилагалась дозировка? – он помотал головой. – Значит, это не в первый раз, и дозу она знает. Захватил с собой несколько? – юноша протянул ей три корешка. – Отлично. На следующий припадок должно хватить, – Афина помотала головой, – если он случится, конечно. Бедная Бэнтэн, – богиня с сестринской заботой погладила ее по голове. – И такая холодная. Ладно. Это был приступ внутреннего кровотечения и отравления, и он позади. – Как ты поняла? – Вены такие, будто ее накачали скверной до упора, а живот ее лучше вообще не видеть. Его изорвали изнутри. Теперь из-под кожи видны бугры. Хорошо, что ты перенес ее сюда. Наши припарки ее поставят на ноги за ночь, если больше не будет никаких сюрпризов. Идем, пусть отдыхает. Они вышли и тихонько прикрыли дверь. Афина грузно вздохнула, наблюдая за закатом. За этот день в ней совсем не осталось сил, а внизу есть тот, на кого они понадобятся. Женщина оглядела стойки с оружием и подавила в себе позыв захватить одно из них. В тот момент она была готова задушить Афродиту голыми руками. Богиня красоты сидела на лавке у самого входа, уставившись в пол. Афина смерила ее строгим взглядом и сложила руки под грудью. – Ты можешь объяснить мне произошедшее? Ее холодный тон окатил девушку ледяной водой. Она вздрогнула, поразив Афину затравленным и испуганным выражением. – Демон разгуливает по небесам, вот что случилось, – пробурчала она, вновь проваливаясь в свои мысли, сжимая что-то на поясе. – Афродита, ты можешь мне объяснить огромный, ярчайший след ладони на ее щеке? – продолжала наседать на нее женщина. – Нет, – равнодушно ответила она. – Афродита, я здесь не для того, чтобы вытягивать из тебя ответы и признания. Я не подписывалась на то, чтобы читать тебе нотации. Поверь, мне гораздо сильнее хочется тебя выпороть. – Так не читай, – подскочила девушка. – Я и сама знаю, что я должна делать и что не должна. – Замолчи, – тихо приказала Афина. – Ты никак осознать не можешь, что должна над Бендзайтен эгиду нести. Все, что я наблюдала до сих пор, так это то, что ты ее с радостью бы со свету изжила. Откуда же мне знать, что отравление – не твоих рук дело, – Афродита подняла на нее возмущенные глаза. – Вот поэтому мне и важно знать, что произошло. – Я ничего не делала, – с правдоподобной злобой заявила богиня. – Она получила то, что заслужила, – девушка выдохнула, сморщив лицо от боли, происходящей из ее внутренних угрызений. – Я поклясться готова, что она хотела на мою нимфу наложить проклятие, она мне угрожала, она меня оскорбляла, какая старшая богиня стерпит это? – Соглашусь, но зная Бендзайтен, все это было лишь ответом на подобное с твоей стороны, – Афина потерла виски, прогоняя головную боль. – И зачем отец отдал ее тебе? В тебе нет ни мудрости, ни милосердия. – Какой тонкий намек на то, что я глупа и жестока, – воскликнула Афродита, отвернувшись от богов войны. – Ты не понимаешь, что до тех пор, пока ты относишься к ней, как к демону, она для тебя демоном и будет. – Да неужели? Я властна над тем, живая у нее душа или мертвая? Не кровь, не предки, не проклятие, а я? Вот так сюрприз! – показательно потешалась богиня. – К чему я и веду, – вздохнула Афина. – Ты никогда и ничего не понимаешь в должной мере. Ты не умеешь с нею говорить. – Она не умеет меня слушать! – Афродита топнула ногой от раздражения. – Что я ей ни прикажу, она идет со мной в разрез. И как мне быть тогда, скажи на милость! Как ею управляли вы? Как вы ее запугали? Чем купили? – Купили? – глаза Афины расширились, они с Аресом переглянулись. – Она наша жрица, наш дорогой друг. Она вольна слушать нас, когда захочет, и идти наперекор, когда сочтет необходимым. Если же нам нужно прийти к соглашению или попросить ее о чем-то, мы говорим. – Говорите, когда должны приказывать? – не поверила им Афродита. – Не тебе выбирать, что мы должны. Это все слишком бесполезно. Я упрошу отца вернуть Бэнтэн нам, пока она от такой эгиды не пострадала. Снова. – Ну нет, – встрепенулась Афродита, – так вам это отродье дорого? Жизнь мертвой души? Что ж, хорошо. Я поняла тебя. У меня к вам есть маленькое условие. Я буду ей лучшей эгидой, паинькой буду, если ты возьмешь и откажешься от яблока, – она прихлопнула в ладоши. Ладони же Афины сжались в кулаки до хруста. – Я о жизни нашего друга говорю, о ее благополучии, здоровье, а ты все от яблока отцепиться не можешь? Не знаю, чем тебя вывела Бэнтэн, но я бы приумножила это во сто крат. Как низко же ты готова пасть ради чужого внимания, будто умрешь без него. Я твоего вида здесь ни секунды больше не выдержу. Уходи. Мы вернем Бендзайтен, когда очнется, если отец не согласится выслушать меня еще до этого. Иди отсюда. Сейчас же. Гелиос как раз тебя заждался. Афродита покраснела, затряслась в беззвучном гневе, гордо тряхнула волосами, встала и ушла. С пояса соскочило золотое зеркало и со звоном ударилось о пол. Девушка на мгновение остановилась, но горько выдохнула и продолжила идти. Она понимала, что за любую заминку Афина может решить усугубить ее участь. Тогда завтра каждая нимфа будет судачить о том, как бесчестная Афродита предлагала прекрасной Афине сделку. И пусть это были лишь ее догадки (ведь так бы поступила она сама), они внушали ей не меньшее опасение. Она не захотела идти к Гелиосу и навешивать на него кандалы своих терзаний и проблем, которых за пару часов стало в разы больше. Нет. Это будет бесчестно по отношению к нему. Ее страдания усугубят его ношу и добавят слухов. Лучше уж потом. Перестрадает. Богиня опустила плечи, положила руку на то место, где раньше было зеркало, вздохнула и медленно побрела к себе. – К чему ты с ней так строго? – Арес обернулся к Афине, явно испытавшей огромное облегчение от того, что Афродита ушла. – Она мою строгость заслужила, и я буду к ней жестока и строга, раз она не научилась ни уважению, ни милосердию. Его сестра явно хотела уже отпустить этот едва закончившийся разговор. Афина размяла руки и отошла к лестнице на второй этаж, собираясь пройти в свою комнату. – А разве было, кому учить? – тихо сказал Арес. Сестра обернулась к нему, не находя слов для ответа. – Твои слова о том, что все решает не кровь, – он поднял с пола крошечное зеркальце и вышел, оставив Афину. Она нашла в его короткой речи смысл, но услышав болезненные хрипы жрицы, отмела его в сторону. Слишком зла она была сейчас, чтобы суметь проявить к Афродите милосердие. *** Арес быстро нагнал богиню, едва переставлявшую ноги. Она не отзывалась на имя и просьбы повернуться от брата Афины, упорно идя вперед, медленно, но уверенно. Аресу пришлось ее догнать. Даже тогда она отказывалась его слушать и смотреть в его сторону, отбиваясь от протянутых рук, отворачивая голову. Она унялась, лишь завидев перед носом золотое зеркало. – И что же ты за него хочешь? – с гордым упрямством она задрала голову, пока тяжелый взгляд опускался на утерянную вещицу. Арес вздохнул, усмехнулся, взял ее руку, вложил в нее зеркало и зажал ее ладонь. – Ни-че-го, – юноша пожал плечами, неловко запуская руку в волосы на темени. – Разве что одно… – Тебя мои нимфы не обслужат. Наш храм не для богоубийц, – девушка хмыкнула и отвернулась, будто не смея принимать от него подачку, но рука ее быстро и безошибочно вернула зеркало на место. Богиня не хотела продолжать разговор. Она двинулась с места и вновь зашагала к своему храму. Арес помолчал пару секунд, опустив голову, хмыкнул и пошел с ней, быстро поравнявшись с ее крохотными шажками. – Я не об этом. Я бы хотел, чтобы ты не держала на Афину зла. Она сейчас очень истощена, очень нервозна, сама не своя из-за, ну, многого, и наговорить может такое, что до десятого колена от проклятий не отмоешься. – Я заметила, что у нее язык без костей, однако кости перемалывает, – по привычке она снова схватилась за зеркало и мельком глянула в себя. От Ареса не ускользнула трещина в ее высокомерии. Он понял, что богиня расстроена, увидел, что ее задели за больное несколько раз. И к Гелиосу с этим грузом она не пойдет. Ему вновь стало ее жаль. – Ты же понимаешь, что это все глупости. Как тебя такую оставят без внимания? – Афродита устало выдохнула, отягощенная этой фразой и тем, что обычно за ней следовало. Зажать бы сейчас уши, чтобы не слышать его. – Ты хорошая богиня, хоть не понимаешь, этого, ты умная девушка, заботливая хозяйка храма и верный друг, кто бы что ни говорил. Она резко остановилась, сдвинув тонкие брови к переносице. Афродита гневно посмотрела на него, будто он оскорбил ее последними словами. – Что? – Арес со всей своей наивностью искренне не понимал ее реакции на его попытку подбодрить богиню. – Я что-то не так сказал? – С чего ты все это взял? – в ее груди что-то больно защемило. До слез из холодных медных глаз. Он определенно издевался. Он может. Он же подонок. Он же все еще по земле ходит лишь из-за своей сучьей сестры. – Я далеко не самый умный, поверь, мне виднее, кто умен, а кто – нет, – юноша неловко улыбнулся и чуть покраснел. – Зато я ни разу не видел голодную или обиженную нимфу. Если только ты сама не прячешь несчастных в подвале, – он посмеялся, но вспомнил, что его уже раз не так поняли, и остановился, подняв руки. – Я шучу. Афродита смотрела на него со смесью удивления и непонимания, но ничего не говорила. Она будто чего-то испугалась, вздрогнула и продолжила идти даже быстрее, чем до этого, но с Аресом ей все еще было не сравниться. – И даже после всего, что произошло ты одна не бросила Его. Ты хороший друг, Афродита, Он, должно быть, очень тобой дорожит, – спина богини задрожала. Арес испугался, что вновь сказал что-то не то. – Я опять тебя обидел? – девушка обернулась к нему и рассмеялась. – Какой ты нелепый, я не могу, – она смахнула слезы с глаз. – Какая разница: обидел – не обидел? – Я не хочу тебя расстраивать. Она будто хотела что-то сказать, но ее ударили под дых, и воздух пропал. – Ты определенно один из самых странных богов, которых я когда-либо встречала, – покачала головой девушка. – Я чуть не угробила твою «лучшую подругу» и вцепилась в глотку твоей «любимой сестре». – А я и не говорю, что совсем на тебя не гневался. Если бы ты из злости Бэнтэн ударила, а затем бросила кровью истекать, не знаю, что бы я с тобой сделал. Но я знаю, что я видел: то была не злость, а страх, и даже его ты преодолела, когда по губам прочла, о чем молила Бендзайтен, без твоей подсказки ей уже был бы конец, хотя, возможно, ты и сама этого не понимаешь. – Не понимаю. Если бы я этого не начала, ничего бы не случилось, глупец. – Я вижу, что тебе ужасно стыдно, поэтому готов тебя простить, – гнул свое Арес. – Если бы в моей жизни не было Афины, если бы не появилась Бэнтэн, то рано или поздно, а я бы стал богоубийцей. Я подумал, – Аресу вдруг стало очень стыдно говорить «я подумал» после признания в том, что это дело ему дается не лучшим образом, – что если тебе всюду тыкают лишь в твое отражение, то рано или поздно ты сама за ним потеряешься. Вот ты и дома. Афродита удивилась тому, как быстро они дошли. – Не заходи, нимф распугаешь, – богиня выпрямилась и поправила волосы, глядя на юношу свысока, но тот, казалось, не слишком-то все это и замечал. – Хорошо. Еще раз, извини Афину, она скоро успокоится, а Бэнтэн, – он нахмурился, пытаясь представить себе то, что чувствует Афродита, – я понимаю, ты ее боишься, но на самом деле, она очень даже хорошая. На мой взгляд, вы с ней во многом похожи. Попытайся отнестись к ней с каплей чуткости, и она преобразится в твоих глазах, я обещаю, – закивал Арес. – Много речи, мальчик, – заносчиво вздохнула Афродита и щелкнула его по лбу. Арес от нее этого не ожидал и недоумевающе наклонил голову. – Иди домой, детям давно пора спать, – ее взгляд на мгновение смягчился, она улыбнулась с мягким, расслабленным лицом, освещенным лунным светом. – Тебе тоже лучше лечь спать и отдохнуть от этого всего. Береги себя, – Арес помахал ей, светло улыбнулся и побежал домой, сверкая пятками. Афродита прикрыла рот рукой, лишь бы никто не увидел её выражения. Она сжала зеркальце в руке, выдохнула и пошла к себе. На мягком ложе, устроившись среди всех своих подушек, она закрыла глаза и приготовилась уплывать в безмятежный сон. «Береги себя», – ага, нашелся братец. Еще и голову наклоняет, совсем как щенок. Такой нелепый и неказистый. Не мог он бога убить, как ни посмотри, а не мог. Не такой неуклюжий и чудной мальчишка. Боги, какой же он несуразный, какой смешной. И все же очень, нет, в меру, нет, все же очень даже милый. *** – Только не Зевсу. – Ничего он тебе не сделает! А вот Афродита может! Она же тебя вчера отравила! – Нет, нет, нет, Афина, я тебе все расскажу, однажды я расскажу тебе абсолютно все, но пока, прошу тебя, не говори Зевсу. – Что ж мне с тобой делать?.. Ладно. Сегодня увидимся на суде. Если к тому моменту с тобой будет что-то не то, я замечу, поверь мне. Замечу и откручу ей голову. Бендзайтен сложила три оставшихся корешка в складки юбки. Она легкими шагами кружилась по своей бывшей комнате, искренне надеясь на то, что в скором времени она вернется в нее на былых правах. Божественные методы лечения, как обычно, творили чудеса. Девушка расчесалась и мигом спустилась вниз, на улицу, к бочке с дождевой водой. Она окатила себя почти с головы до ног, только бы побыстрее растрястись и проснуться. Служительница хотела остаться здесь на завтрак, и тянула время, чтобы их домашние нимфы успели его приготовить. Из здания вышел сонный Арес. Бэнтэн не удержалась и плеснула в него холодной водой. Он завизжал своим сломанным голосом, налился красным и с неистовым бурчанием уставился на жрицу. Его лицо исказила умалишенная улыбка. – Хочешь искупаться, а, Бэнтэн? Она замотала головой и начала медленно отступать. Юноша поймал ее, поднял над головой и делал вид, что собирается засунуть в бочку. Девушка молила о пощаде, смеясь и чуть не плача от этого смеха. – Я же вижу, что хочешь! – Идите уже домой, завтрак готов, – выглянула Афина. Жрица от неожиданности со всей дури ударила обеими ногами по бочке так, что она опрокинулась на Афину. Женщина замерла, чувствуя, как вода затекает и вытекает по всем полостям ее доспеха. Она тяжело задышала, закрыв глаза. – Эта была последняя каша с медом в вашей жизни. Отныне будете питаться чечевичной похлебкой, – и дверь за ней захлопнулась с ужасающим грохотом. От слов старшей богини они так продрогли, что почти совсем забыли о своей мокрой одежде. «Я первая переодеваться!» – крикнула девушка, но ее быстро поймали за руку. «Нет, ты это начала, ты и подождешь!» – Арес пошел переодеваться первым, не то чтобы у Бэнтэн был выбор. Обменявшись издевательскими гримасами по всем канонам домашних ритуалов, они сменили одежду, выдумывая оправдания перед Афиной, оба уверенные в том, что их простят. – Ого, я с чего это ты сегодня такая красивая? – удивился Арес, увидев Бэнтэн в ее любимой тунике, доставшейся от Аида. – Да так, захотелось. Сегодня же суд, надо попытаться не слишком потеряться на фоне трех старших богинь. Да и одежды у меня не так много. Нужно взять себе за правило не бояться носить красивые вещи, а не то так и будут пылиться, – она любовно пригладила все складочки и ленточки. Ей очень нравилась эта туника. В этот раз она ей нравилась даже больше: темной дорогой ширмой занавешивающая почти все тело, она не могла ей не понравиться. – Не пойдешь к Зевсу? – попытался подлезть к ней со своим вопросом юный бог, отвлекаясь от заклепок на доспехе. – Нет, и ты не пойдешь! – вспылила девушка. – Я вам обоим ужасно благодарна. Вы мне жизнь спасли, не в первый раз, боюсь, и не в последний, но не говорите Зевсу! – Тише, тише, хорошо. Не пойдем, как скажешь, но отчего ты так боишься, отец же людям благоволит, а ты его детище, – недоумевал Арес. – Он благоволит живым. Что он, что… – она замотала головой, опустив другую фигуру, достойную упоминания. – Я не живая душа, я их инструмент, решающий проблемы, – она осеклась и добавила, – для них, не для вас. Арес, что ты делаешь с мечом, когда он трескается, что ты делаешь с щитом, когда он ломается, – бог побледнел. – Вот именно, поэтому не нужно. Я все решу, решу, и никто ни о чем не узнает, никто ничего не заметит, я обещаю. Я уже ходила к Тоту, я знаю, что нужно делать. Чего ты так перепугался? – она приметила его серое лицо. – Все со мной будет хорошо. Скоро я вернусь под вашу эгиду, и все станет, как раньше, – жрица приобняла его и встряхнула за плечи. – Точно! Почти забыл! – Арес бросился к своим полкам, взял оттуда футляр и протянул подруге. – Это тебе передали вместе с ликорисом. – Мне? Кто? – все вопросы отпали, когда она взяла в руки футляр из черного дерева. На одном из ее пальцев осталась полоска сажи. Едва заметная деталь поведала ей обо всем. – Что это такое? – заинтересованно спросил Арес. Девушка достала нечто, напоминающее огромную иглу. – Спица. Это для волос, – она скрутила фиолетовую копну в пучок и заколола спицей. – Ай, острая, – девушка посмотрела на каплю крови на своем пальце. Так Тамотэн предвидел, куда ее забрали. Он знал, что здесь с мечом не походишь, а вот с менее заметным оружием – вполне. Он потратил свое время, сковал спицу такой тонкой работы. – Красиво, – Арес хотел дотронуться до нее, но укололся и зашипел. – Жжется! – служительница потянулась за ней другой рукой и тоже почувствовала жжение. – Значит, для богов оружие, – сказала она, глядя на ладонь с божественным законом. Ее переполняли опасение и благодарность. – Что ж, теперь мне не так страшно будет выслушивать крики Афродиты, всегда смогу пригрозить ей еще и этим, – засмеялась девушка. – Бэнтэн. Я хотел попросить тебя… Только пообещай начать издеваться после того, о чем я тебя попрошу, – жрица с готовностью кивнула. – Вчера Афродита очень испугалась. Она едва переставляла ноги, когда шла домой, я… называй меня как угодно, но мне бы хотелось попросить тебя один день относиться к ней чуть лучше обычного, – он в жизни не говорил так витиевато. Бендзайтен уставилась на него, сдвинув брови к переносице. – И ты на нее повелся? – вырвалось из нее излишне грубо. – Повелся? – он пожал плечами. – Я бы так не сказал. Мне ее очень жаль, – она уставилась на него во все свои огромные и злые глаза, не понимая, как Арес, обиженный всем миром, обделенный всеми богами Арес может жалеть ее, старшую богиню, которая никого и ни во что не ставит. Он глянул на нее, и в его зрачках зажглось озарение. – Знаешь, а вы ведь очень похожи. Я вчера на такое выражение лица ох, как насмотрелся, – усмехнулся юноша. – Да ну тебя! – она хлопнула его по плечу. – Я так и обидеться могу! И Афине нажалуюсь, что ты меня с Афродитой сравниваешь, а потом вообще спущусь к Аиду на месяц, чтобы никто из вас меня не трогал. – Вот видишь. Тебе есть, кому жаловаться, есть, к кому идти, у меня тоже есть. У всех нас есть. А у нее не осталось. Она такая… одинокая и бедная, что мне смотреть иногда больно на нее. Я благодарю судьбу за то, что имею сестру… сестер, – поправил он себя. – А у Афродиты всегда было только отражение: сначала в море, потом в зеркалах, а затем и в глазах окружающих. А Гелиос не знал, но сам этому способствовал. Я смотрю на нее и понимаю, какой же я счастливый, как же мне повезло, – Арес заулыбался. – Что же мне с тобой делать, «братец»? – вздохнула Бендзайтен. Его простые слова растрогали ее. Ее растрогало то, что в одном лишенном всего мальчике милосердия было больше, чем во всех небесах вместе взятых. – Ладно. Один день. Только один день. Братишка, – она усмехнулась, заглядывая ему в глаза. Арес присоединился к игре в гляделки. Он стоял, стоял неподвижно, а потом резко сдул ее челку и рванул в столовую на запах каши с медом. – Придурок! *** Афродита не могла заставить себя встать с пола. Так и сидела с самого утра у кровати, прислонившись к стене, глядя в одну точку. Она положила подбородок на колени, обхватила их руками. Лить слезы уже не хотелось, не было сил. Богиня опять приподняла кисть, вновь увидела свое отражение, снова расстроилась. Треснуло. Иного было сложно ожидать, ведь зеркальцу было немало лет, да и упало оно на каменный пол. А ночью и не заметила, не о том думала. Трещина протянулась белой паутиной, отсекая ей глаз и бровь, каждый раз, когда Афродита смотрелась в него. Теперь даже отражение ее подводит. Чувство пустоты и ранее наступало приливами и отливами, но сейчас было сильнее, не собираясь отступать. Богиня не обращала внимания ни на что: ни на движение солнца по небосводу, ни на суету нимф, ни на шаги за дверью. Раздался стук. – Госпожа Афродита, – послышался ее мерзкий голос. – Вы здесь? – одолело желание ничего не отвечать, чтобы эта бесноватая шла своей дорогой и просто не трогала ее. – Тогда ничто не помешает мне зайти в комнату с драгоценностями и примерить их все, – нарочито громко сказала жрица, но ответа не услышала. – А потом пойду в сад рвать цветы и плести нимфам венки, – Афродита промолчала и на сей раз. – Можно мне войти, Афродита? – смягчившимся голосом спросила Бендзайтен. – Иди отсюда к своим божкам войны, а меня оставь в покое, – беззлобным, безучастным голосом ответила богиня. Ее голос легким эхом отозвался в пустоте ее собственного сердца. – Но ведь совсем скоро суд. Я подумала, что вы захотите сходить в баню или заплести кудри. – Ничего я не хочу, а больше всего я не хочу, чтобы меня трогали. Пусть эти две уродки сами делят чертово яблоко, – Бэнтэн почувствовала, как малая ее часть среди раздражения испугалась за богиню. Она всегда была высокомерной, взбалмошной и крикливой, может быть, пустой, но никогда – опустошенной. – Я вхожу, – стоило ей увидеть скрученное в свиток отчаяния существо, как и напор, и нервозность улетучились. Она отчасти поняла Ареса. Нечто подняло голову, изуродованную тусклой позолотой, усмехнулось и уронило ее обратно на колени. – Уже празднуешь? Девушка хотела подойти к ней, поднять ее, отряхнуть от пепла, осыпавшего светлую голову. – Стой там, а не то я выпрыгну из окна и напоследок всем расскажу, что ты меня столкнула. – Чтобы все вовек мне были благодарны? – служительница отошла к противоположной богине стенке и села на пол, оперевшись о нее спиной. Она ничего не делала, просто смотрела на Афродиту. – Чем ты маешься? – Слежу за тем, чтобы ты не натворила глупостей, – жрица пожала плечами и с важным видом сложила руки под грудью. – Будто вчерашней ссоры с Афиной не хватило. – Что? – То! – прикрикнула Бендзайтен, взглянула на богиню и остыла. – Что помешало просто промолчать? Она бы перебесилась и все, так всегда было. Афродита смерила ее недоверчивым взглядом, очевидно, ожидая, когда же демоница пальнет в ее сторону козырем, но Бендзайтен игнорировала самую сильную карту в своих руках и не пускала ее в ход. Не хочет добивать? – А как бы ты сцепилась со мной, если бы я позарилась на самое дорогое, что у тебя есть? – на удивление твердо спросила богиня. – Если бы я вот этими когтями до крови вцепилась в то, что для тебя ценнее всего? – она показательно продемонстрировала ей свои тонкие пальцы с длинными ногтями. – Ты бы не промолчала. Ты не из тех, кто молчит. Я тоже… – Афродита посмотрелась в зеркальце и тяжело вздохнула со стуком откинув голову на стену. – Это всего лишь глупое яблоко, глупый спор и глупое зеркало, – пробурчала в сторону Бендзайтен. Медные глаза грустью и яростью вспыхнули на бледном лице. – Это глупое зеркало – все, что у меня есть, – богиня приложила его к груди и затряслась без всхлипов и слез. – Кто я? – она закусила губу, подавляя боль. Она опять посмотрелась в зеркальце – ей стало еще хуже.

Я вижу самую прекрасную богиню на свете. Это та, кто ты есть. Не забывай об этом, а если забудешь, то вновь посмотрись. Ну что, теперь видишь ее? Видишь красоту, что все преодолеет?

Нет…

– Кто я, если не красивая? Кто я, если не прекраснейшая? Кто я тогда? – зашептала богиня, сжав зеркало еще сильнее в руках. Раздался треск. Еще одна белая паутинка перечеркнула ее лицо. Богиня начала икать от того, что не могла выдавить из себя ничего. – Как это, кто ты? – заговорила жрица. – Ты Афродита, – она устремила свой взгляд в потолок, поднялась и отряхнула платье. – Ты хозяйка храма Нимф, – сделала она шаг навстречу к ней, – ты друг Гелиоса, – еще шаг, – и ты, – она выдохнула, – ты моя эгида, – служительница рывком подняла ее с пола, – а не наоборот. Так что пора бы делом заняться, а не распускать сопли, – жрица по-детски топнула ногой, взяла шелковый платочек со стола Афродиты и вытерла с ее лица выступившие слезы. – Господи, какой же ужас! Мы это и за весь день не расчешем. – Так почему раньше не сказала? – с привычной несдержанностью всплеснула руками богиня. – Живо зови нимф, пусть греют воду. – До суда еще примерно часа три, – девушка пожала плечами. – Тогда пусть греют ее очень и очень быстро, – отказалась уступать Афродита. – И пусть захватят лепестки роз для щек, может росу у фей или лилии, – она смерила Бэнтэн оценивающим взглядом. – И побольше. – Зачем? У тебя никогда с подобным не было проблем, – усмехнулась жрица. – А это и не для меня, – она величаво качнула волосами. – Ты вообще-то под моей эгидой находишься, думаешь, я позволю тебе позорить меня на суде, ты должна не меньше моего выделяться на фоне этих клуш, так что все, вопрос закрыт, полезай в лепестки лилий! Мне нужно, чтобы феи тебя могли с цветком спутать! – она глянула на черный браслет. – А этот пусть висит. Черный с черным неплохо смотрится на белой коже. – Чего глазами хлопаешь? Беги сейчас же! Бэнтэн не выдержала и рассмеялась, глядя на Афродиту. Она с визгом унеслась на поиски нимф, когда богиня пригрозила метнуть в нее подушку. Девушка выскользнула во двор и была настигнута неприятелем в самый неожиданный момент. Бендзайтен забыла, что именно на эту сторону выходят окна из главной комнаты. Мягкий снаряд прилетел ей в затылок с такой силой, что она почти свалилась в перину полевых цветов под звонкий смех Афродиты. Такой звонкий, какого давно не слышали эти стены. *** Парис стоял в изумлении – три богини перед ним требовали разрешить спор. Его никто и не предупреждал о том, что именно сегодня придется отвлечься от земных вопросов ради вопросов небесных. Пастух был поставлен перед фактом по сошествии с Олимпа всех трех прекраснейших богинь. И как же можно выбрать из них одну? Все красивы настолько, что всё вокруг меркнет в сравнении. Тогда божества решили привлечь его дарами, ведь у прекраснейшей богини и дары прекраснейшие. Первой начала Гера. – Изберешь меня, смертный, и я дарую тебе власть над всей Азией. Не будет государства более обширного и богатого, и сам Зевс будет тебе покровительствовать, – царица Олимпа была уверена в своих силах и в том, что лучше дара не придумать ни Афине, ни Афродите. Она была спокойна. – Я могу дать тебе победу в любой битве и военную славу. Потомки будут веками воспевать твои подвиги. Афродита растерялась: что она может предложить ему после таких величайших даров? Так или иначе, а она не может дать ему материального богатства, не может дать ему силу. Дать красоту? Так он красив. Дать любовь? Но какую любовь? Рука сжала зеркало на поясе. – Моя госпожа может дать тебе женщину, которую ты больше всего желаешь! – раздался голос подле Афродиты. Жрица выглядела уверенной в своих словах, но от глаз хорошо знавшей ее Афины не скрылось, с какой скоростью забегали черные глаза, от чуткого слуха не скрылись фальшивые нервозные ноты, которые так редко брал голос Бендзайтен. Парис изогнул бровь, не удостоив ее и взгляда. – Царевну Елену, и сам тогда ты станешь царем. Она решила надавить и на власть, и на любовь, понимая, что таким образом не только приравняет дар Афродиты к двум предыдущим, но и обгонит их. О красоте Елены было известно всем, Бэнтэн наслушалась о ней всего в храме Фив, а там бывали гости со всех полисов: от Спарты до Афин. Многие желали ее в жены, однако, сам царь Менелай шантажом заставил девушку выбрать его. Спартанцы уступать не любят. – Ты получишь Елену, если отдашь яблоко Афродите. Старшие богини не без издевательства смотрели на это сверху вниз: как можно сравнивать какую-то смертную с мировым величием. Но у Бендзайтен и Афродиты было преимущество – они лучше знали людей, они понимали, как думают смертные. Завидев интерес в глазах пастуха, жрица успокоилась и самодовольно улыбнулась. Юноша без особых колебаний протянул плод Афродите. Пораженная богиня отцепилась от зеркала и потянулась за яблоком. Оно золотой кожицей блестело на солнце, отражая ее прекрасное лицо. Прекраснейшее. Она переглянулась с Бендзайтен и улыбнулась. Богиня протянула смертному свою руку, по которой забегали ниточки света. – Парис, отныне с тобой навсегда благодать прекраснейшей из богинь. Иди, иди к себе, забудь о том, что видел нас, забудь обо всем, кроме этого. Вскоре в Трое будут состязания, вскоре начнется исполнение всех твоих желаний… Афина пожала плечами. Она не слишком желала это яблоко, только хотела присмотреть за Бендзайтен, чтобы убедиться, что Афродита с ней больше ничего не сделает. Гера же явно и неприкрыто злилась. Ей хотелось не яблока. Ей хотелось поставить очередную забывшуюся богиню на место. Не вышло. Ладно. Значит, просто не сейчас. *** Семела не слышала крики своих сестер, не слышала укоры матери и отца. Она вообще не слышала тех, кто на нее кричал и ею командовал. Но сейчас все было иначе. Сейчас она не слышала их, потому что криков было слишком много, и все, что только могла сделать царевна, так это опустить голову и рассматривать ковры, пока размер живота позволял ей это. Ничего, они просто не понимают, не верят в ее слова о том, кем же является его отец. Они не могут кричать на нее вечно. Постепенно голоса их ослабевали, становились тише и горше. Матушка даже расплакалась. – Это все твое влияние! – ворчала Ино на Полидора, исправного посетителя храма Афродиты. – Давно надо было пресечь все это! – Теперь же ее никто не возьмет в жены, – качала головой Агава. – В таком возрасте. – Кто-нибудь еще знает? Приближенная знает? – нежностью попыталась вытянусь из нее хоть слово Гармония. – Знает или нет – не важно! Она слишком многое видела. Отрезать бы ей язык, раз Приближенная, и все дела, – громким ломающимся голосом прорычал юноша. – Семела, – тихо обратился к ней отец, – мы должны знать, чей он, тогда и подумаем над тем, можешь ли ты его оставить. – Я уже сказала, – обиженно прошептала девочка. – Я уже тысячу раз сказала. – Да чтобы Зевс из всех дочерей Фиванского царя обратил свой взор на тебя! – Автоноя со всей силы дернула ее за волосы. – Нагуляла где-то, а теперь на бога клевещет! Отец, поясни ей, что на все наши земли за такие слова может налечь проклятие! – От кого нагуляла, если она всегда дома? – спокойно и с неким равнодушием сказала Агава. – Значит, точно от слуги, а не от дворянина! – не унималась царевна, все силясь толкнуть, ущипнуть, ударить младшую сестру. – Какой ужас! – вновь залилась слезами царица. – Ее бы поколотить хорошенько разочек! И ублюдок выпадет, и голова на место встанет! – Полидор замахнулся и бросил в ее сторону блюдце со стола. Оно разлетелось на кусочки за ее ухом. – Срок еще не такой большой. Можем отдать ее ведьмам. Они травы подберут и все, и мы все забудем об этой постыдной неприятности, – Ино была уверена, что это лучший исход событий. – Ага, чтобы она потом никогда не родила, – урезонила ее Агава, едва подавив улыбку. Этот скандал все сильнее и сильнее возвышал ее в глазах родителей. – Оно и к лучшему будет. Глянь на нее, ты думаешь, что от такого кому-нибудь захочется иметь детей? Кадм сурово взглянул на сына. – Мое слово: это, – он указал на живот сестры, – оставлять нельзя. – Конечно, разумеется, что нельзя, – Автоноя всплеснула руками. – Какой позор на всю царскую семью. Нас же теперь из-за нее всех замуж не выдать. А все из-за глупой распутной девицы. – Я не распутная! Автоноя толкнула ее так, что маленькая Семела ударилась о стенку. Царь смолчал. Царица вновь заплакала. – Я только богу отдалась. – Опять она за свое. Ударь ее еще раз, – всплеснула руками Автоноя. Ино и Агава свысока посмотрели на жестокость брата, но препятствовать не стали. – Нет! Я ему все в молитве расскажу! И вы обо всем пожалеете! Вы все! Я попрошу его молниями испепелить весь город, всех вас! – кричала младшая царевна, размазывая слезы по красному и опухшему лицу. Она испугалась, что ее снова ударят, что в этот раз ударят по животу. Семела заревела и понеслась от них наутек, не разбирая пути, постоянно падая и спотыкаясь на неуклюжих полноватых ногах. Она в очередной раз упала. От боли, злости и обиды царевна ударила кулачками по каменному полу, взвизгнула от того, что ободрала костяшки, и опять ударила, загоняя в ранки грязь и пыль. Из-за всей окружающей ее ненависти, из-за всех оплеух и ударов, нанесенных ей членами семьи, она будто бы хотела сама себя разбить, разломать для того, чтобы они ее больше не трогали. А они всегда трогали. С самого рождения: упреки, оплеухи и негодования. Она растянулась на полу, продолжая реветь в голос. Скоро они доберутся до нее. Ногами испинают, лишь бы убить в ней желанную жизнь. – Да что же вы все сегодня к полу приклеились, – раздался знакомый недовольный голос, который никогда не звучал для нее в ином ключе. – Упала? Давай, вставай и живо в баню, – царевна протяжно шмыгнула носом, подбирая сопли. – Что такое? Нос разбила? Повернись ко мне сейчас же! – Семела одной ей назло захотела со всей силы удариться лбом в камень, но не поднимать лица. – Чего ты? Очень больно? Повернись ко мне, пожалуйста, вдруг это действительно что-то серьезное, – голос Приближенной смягчился. Он был так нов для Семелы, что ей показалось, словно рядом с ней на колени опустился совсем другой человек. – Бедная девочка, – сказала она, увидев ее ранки на костяшках. Мягкая рука погладила ее затылок. – Они узнали, да? – Семела думала, что и сама жрица не знает, но ее осведомленности не удивилась. Царевна закивала. – И не поверили? Печально. Но сейчас и ты должна понимать, что ответственность обязана понести не только за себя, а за вас двоих. Давай, вставай помаленьку, ему же холодно на голом камне лежать. Давай, аккуратно-аккуратно, – Приближенная постепенно подняла и поставила ее на ноги. – Молодец! – медленными шагами к ним приближалась вся царская семья. – А вот и Приближенная явилась, – Ино сложила руки под грудью. Они остановились в паре метров от Семелы и жрицы. – Здравствуйте, рада вас видеть, – она поклонилась царским отпрыскам. – Мой царь, моя царица, – и несущим власть. – И где ты была все это время, «Приближенная»? – ядовито спросила Агава. Глаза её были куда добрее голоса: жрица, можно сказать, почти нравилась ей, но общие настроения управляли ею больше собственной воли. – Я еще и служительница храма. Богам я служу в первую очередь, вам во вторую. Хотите с этим поспорить? Царевна с легкой улыбкой покачала головой. – Чудно, а теперь дайте дорогу сестре. Мне нужно отмыть ее и залечить раны. – А она же из храма Афродиты! Не она ли все это и подстроила? Жрица раздраженно взглянула на Полидора. – Это я виновата, что вы туда ходили не молиться? Свой грех на всех не вешайте. Я чиста и чистоту свою могу подтвердить, а вас, увы, все женщины храма знают… и любят. Агава тихо посмеялась над братом, пару раз хлопнув в ладоши на издевку служительницы. – Мой царь, у вас есть еще дети? – она наблюдала, как его грустные глаза уставились в пол. – Плохо. Мне не нужно быть оракулом, чтобы предсказать, что они все перегрызутся. Самого слабого уже побили, а что дальше будет? – Какая наглость! – воскликнула Автоноя. – Такое в лицо царю при его семье! – Замолкни, гиена! Я тебе не по зубам! – жрице не нужно было замахиваться, чтобы напугать девушку. Взгляда для смертных всегда было достаточно. – С чего же вы все оскалились на родного человека? Избили, довели, унизили. Она же боится, она не одна боится, – Приближенная обняла царевну, пригладив ее голову. – Она не понятно, от кого, нагуляла дитя, мы скалимся на позор, на эту чернь, на огромное пятно на нашей репутации, – задрала нос Ино. – И у вас не проскользнуло мысли, что избиение родной беременной сестры – это еще большее пятно? Поверьте мне, Аид за это вас по головам не погладит. За бездействие – тоже. – По всем законам, за такое изгоняют из семьи, – со знающим и гордым видом заключил Полидор. – А это будет решать ее глава, и это не вы, господин. Как Приближенная царской дочери, я призываю вас покинуть это помещение. Сейчас же, – царь повернулся к детям и кивнул, соглашаясь со словами жрицы. – Бедная моя, – Гармония подошла к дочери, когда другие дети удалились. – Идем, идем, я тебя умою, – Семела недоверчиво нахмурилась, глянула на свою наставницу и только с ее кивком последовала за матерью, в которой внезапно проснулось милосердие. – Персефона. – Да, мой царь, – девушка ответила ему холодно и смотрела на него едва ли теплее и дружелюбнее Автонои на Семелу. – Ты знаешь, кто? – Догадываюсь, и склонна верить ее словам, – серьезно заключила девушка. Немолодой царь пропустил сквозь пальцы бороду и крепко задумался. – Почему Семела? Почему Он не объявил об этом нам? Будто бы мы не почли за честь получить в дар дитя его плоти и крови, – неверяще сказал Кадм. Служительница усмехнулась. – Вы не представляете, какими капризными бывают боги, какие страсти их одолевают, какие чувства. Я и сама не всегда представляю. Царь вздохнул, находясь в состоянии принятия нелегкого решения. – Я люблю безбрежно всех своих детей, Персефона, оттого мне и горестно видеть их ссоры. Рука не поднимается их разнять. Надо, а не могу, а потом стыжусь своего слабоволия.          Жрица сморщила нос от настолько пошлого оправдания. Нейтралитет царской семьи был не только Кадмовым намерением, но и Кадмовой победой. – Тогда поручите ее мне. Я позабочусь о Семеле до рождения ребенка. Если он родится больше человеком, чем богом, то мы вернем его в семью, и вы заимеете наследника с божественной кровью в жилах, – Бендзайтен надеялась на то, что ее слова станут пророческими, потому и прозвучали они твердо. – А если же родится больше бог, чем человек? – Я очень надеюсь, что этого не будет. Тогда нам придется молить Олимп о месте для него. Хороший человек – это плохой бог. Так и решили. Все вещи Семелы самым быстрым образом собрали, саму царевну под покровом ночи вывезли в храм Афродиты, к ее Приближенной, чтобы затем решить, куда ее спрятать подальше ото всех. Афродита встретила их понимающе и поручила Бендзайтен работать со смертными от божественного имени. Та выделила девочке комнатку, приказала жрицам храма омыть ее и уложить спать. В такие моменты, когда под раздачу Зевса попадали дети, в них обеих просыпалась искренняя жалость. Много событий высыпалось на Афродиту за последние несколько дней. Так много, что тело не слушалось и отказывалось засыпать. Богиня прошла на кухню, накинув на себя одеяло. Она ничуть не удивилась, увидев Бендзайтен на той же самой кухне с таким же одеялом и отвратно пахнущим отваром. – Ликорис? – Ликорис, – ответила жрица и глотнула. – На вкус так же отвратительно, как на вид и запах? – По началу так казалось, но теперь даже как-то вкусно, – она щелкнула пальцами и указала на полочку у очага. – Там где-то должен быть мой чай. Его просто в кипяток добавить и пить. – Спасибо, я уже знаю, что это такое. Служительница изогнула бровь, не отрываясь от кружки. – Ра рассказывал. У них на Юге еще есть такой чай, с мудреным названием. – Каркадэ? – усмехнулась Бэнтэн. – Да! Боги, что за название, будто ворону стошнило. Жрица рассмеялась так громко, что почти подавилась отваром. – Только ты Ра не говори. У них насчет этого «напитка фараонов» бзик. Да и сам Ра такой… – Жутковатый? Я заметила. Мне Зевса с его заморочками хватает, а этот другой, но такой же, – Афродита села с ней за стол и ждала, когда чай остынет. – А эта девчонка, у нее что? Действительно от Зевса? – Похоже на то, – кивнула служительница, отмечая, что в человеческой форме и сама Афродита становилась более приземленной. Ее даже можно было терпеть. – Вот же подонок, – богиня цыкнула и прихлопнула по столу. – Бедной девочке жизнь испоганил, а сам сидит на Олимпе и радуется. – Прямо-таки и испоганил? Я думала, что это было их обоюдное решение. Решение испоганить ей жизнь. – Ты вроде не такая глупая, а временами очевидных вещей не понимаешь, – как богиня, несущая над ней эгиду, Афродита сжалилась и решила просветить непонимающую девушку. – Ей лет пятнадцать на вид, может быть, шестнадцать. – Пятнадцать, – кивнула служительница, натягивая на себя сползшее одеяло. – Ты помнишь себя в пятнадцать? – Скорее, хочу забыть. – В этом ты не одинока. У нее сейчас в голове такой ветер, который Гермесу и не снился. Я от них, ну, плюс-минус еще года два, столько молитв слышу в день, что уши проколоть охота. Младшая в семье, да? Все старшие сестры уже и красивы, и умны, и родители им внимание уделяют, а что возьмешь с четвертой по счету девчонки, когда она еще ребенок, как ей с ними тягаться? И что по итогам: красоты нет, любви нет, зато ругают, часто ругают, иногда бьют. И вот появляется он, не так важно, кто, главное – красивые слова и обещания. Конечно, она всему поверит, конечно, она на все согласится. Зевсу ли это не знать. И имя его говорить противно, – Афродита потянулась выпить чай, но обожглась. Еще горячий. Богиня зашипела, высунув язык. – То есть он ею просто воспользовался? Но зачем ею? – ахнула Бендзайтен. – А кто поверит? Кто поверит, что из четырех царевен Фив, он выбрал самую младшую, совсем еще ребенка? Вот и запрет он не нарушил, никто же не докажет ничего. Родится полубог, да и черт с ним. Ему жить на земле, не на небе, – Афродита подула на чай и наконец смогла отпить хоть немного. – Но, он может родиться богом. Ее мать – дочь… – Гелиоса? Знаю, но Зевсу-то откуда знать, скольких мой братец наплодил? Бедный ребенок. Сама родит и будет с ним, как с куклой таскаться, не зная, что делать. Это на картинках они милые, на статуях, там, барельефах, а в жизни всё приземленнее. – Да, я во дворец всегда через рынок пробиралась, а там половина торговок с грудничками. Вечно нечесаные, а туника вся в рвоте, и пахнет мочой. Дети смертных – это какой-то ужас. «Может и не так плохо, что их у меня не будет», – подумала Бэнтэн. – Какие-то мы сегодня на всех злые, – усмехнулась жрица. Она только сейчас задумалась, что как-то это все странно и непривычно. Обычно они с Афродитой не могли друг друга выносить больше получаса в одной комнате, а теперь разговор тек сам собой. Простой разговор. Будто они уже лет десять каждый вечер сидят так на кухне и перемывают остальным богам косточки. – Имеем право. Надо же куда-то яд сцеживать, чтобы другим в глаза им не плевать, – Афродита засмеялась. В окно постучала птица. – Ой, а это кто? – А это мой братец, – Бэнтэн оглянулась на нее, ожидая от хозяйки храма возражений или порицаний. Глаза блеснули в полумраке. Девушка невольно приподняла брови. Лицо ее стало доброжелательным, а губы тронула легкая улыбка. Она быстро стерла все знаки искренней приязни, спряталась под вуалью пренебрежения и излишне скучающего вида. – А, Арес, открывай, пусть заходит, – небрежно махнула рукой богиня. Девушка открыла окно, впуская и бога, и ночную прохладу. Орел облетел темную кухню, освещенную лишь камином, перевернулся в воздухе и обратился в юношу. Он затряс головой во все стороны, смахивая красно-коричневое оперение. – Вот это сам убирать будешь, – с ухмылкой ткнула в «озеро» перьев Афродита. – Ага, как же, – пожал плечами Арес. – Кстати, Афина все рассказала. Поздравляю, – он широко улыбнулся своей детской улыбкой. Афродита захихикала в кружку от его вида и отвернулась. – Тебя не поймешь! – Ты просто с этими перьями похож на умалишенного, – жрица захлопала по столу, приглашая его сесть с ней рядом. – Потому что с вами точно с ума сойдешь, – Арес сел, неловко заломив длинные руки. – Есть хорошие новости. Гефест с Афиной придумали для Геры… Жрица зашипела, но Афродита была совсем не глухой. – Ай-яй-яй, дети, а вы знаете, что нехорошо иметь секретики от богини того храма, в котором находитесь? – Афродита с улыбкой смотрела прямо на Ареса, понимая, что из Бендзайтен ничего не вытянет. – Мы возвращаем на небо моего брата, – простодушно сказал Арес. Служительница махнула рукой. Она не понимала, с чего это юноша так легко преисполнился доверием к этой богине. Сам Арес понимал, что Бэнтэн не порадует ответ на этот вопрос, но что уж поделать, если это была его правда: Афродита очень походила на Бендзайтен в его глазах. От внешности до характера и повадок, в них было достаточно общего, чтобы авансом открыть дверь доверия, и достаточно разного, чтобы оставить включенным интерес. – Еще один Зевсов выродок? Без обид, – подняла руки богиня. Арес скорчил гримасу и махнул рукой. Уже привык. – Да. Настрогал, так настрогал. Подожди-ка, – в ее голове сложились два и два, – тот страшненький? – жрица кивнула. – Какой ужас. Бедняга за все грешки отца будто расплачивается. И как его так? – На него наложили не счесть, как много, проклятий, а потом и сбросили с Олимпа, а затем Посейдон держал его рабом, пока мы не нашли парня в Афинах, – коротко рассказала обо всем служительница, допивая отвар и морщась. – Ох, – Афродита присвистнула, – с вашей семьей вообще все хорошо? Такое ощущение складывается, что все немного на голову больные. Понятно, почему ты так хорошо вписываешься, – она ткнула в Бэнтэн и захихикала. Жрица покачала головой, но улыбнулась. – Ладно, я полечу. Я так, просто поздравить хотел и новость последнюю рассказать. Еще письма есть передать? Служительница спохватилась и побежала к себе в комнату. Она вернулась с тремя письмами. – Я тебе что, голубь почтовый? – Ты мой почтовый орел, – она щелкнула его по носу. – Это Аиду, будешь лететь мимо Мертвых вод, брось в реку – Харон подберет. Это моим богам, как будешь на Востоке, а это Афине, чтоб не скучала. Вроде бы все. – А я и так больше не потяну. У меня на все и про все две лапы и два крыла! – Так зажми одно под мышкой и лети себе на здоровье на одном крыле. – Ей, мальчик, передай привет Афине, – бросила ему Афродита. – Вот, учись лаконичности у своей эгиды, – он приобнял жрицу, щелкнул её по лбу и прежде, чем она начала огрызаться, обратился птицей и улетел. Бендзайтен прыснула в кулачок и помахала ему рукой, закрывая окно. – Афина все равно тебя терпеть не может. – Как ты думаешь, меня это хоть как-то колышет? Пусть хоть в лепешку разобьется, раз я ей так противна, я все равно что сама хочу, то и сделаю, что сама хочу, то и говорю, – при таком освещении ее фигуральная корона не отсвечивала, хотя и явно не собиралась покидать златую голову. – Даже самому страшному сыну Зевса? – прыснула Бэнтэн. – Он не похож на отца, – заключила Афродита согревающим душу шепотом. – Я все равно не понимаю. Никого из них, из твоих, понять не могу, – она достала свое зеркало, вглядываясь в темное отражение, испещренное трещинами, облизываемое язычками пламени очага. – Любить красоту – дело простое. Красоту любить легко и не сложно, а вот любить уродство. Это сильно. Я бы не смогла. – Как легко все вы путаете причину и следствие, – покачала головой девушка. – Меня любят не за красоту, во мне любят не уродство. Зато из любви моё уродство они не замечают. Любят во мне не внешность, не эти треклятые волосы, не глупый разрез глаз. – А с разрезом поаккуратнее, у меня похожий, – подняла вверх указательный палец Афродита. – Ладно, но дела не меняет. Во мне любят меня, – она отставила кружку, собираясь уходить спать. – И все на этом. – Счастливая ты, – богиня грустно хмыкнула и мечтательно улыбнулась. – Чтобы не за красоту… Никого из таких не знаю, чтобы меня… – и не за отражение в зеркале. – Почему же? Знаешь. И нравишься ему, – улыбнулась ей служительница. – Вон, перьями наследил и улетел только что. Афродита замотала головой и засмеялась. – Еще совсем мальчишка. Смешной и нелепый, – но от жрицы не ускользнуло то, с какой теплотой были сказаны эти слова. – Я тоже скоро лягу, спокойной ночи, Бэнтэн. – И тебе, – выдавила из себя жрица. Впервые Афродита назвала ее по имени, почти ласково. Сегодня с ней действительно что-то не то. Лишь бы это «не то» продолжалось как можно больше. Афродита сидела, наблюдая за тем, как ее лицо темнеет в отражении. Очаг гаснет. Осталась просто черная дыра, никакого отражения, кроме глаз. И как такое любить? Но ведь любят же. И письма носят, и раны лечат и успокаивают. Сегодня воистину был длинный и очень странный день. Афродита давно не чувствовала такого, когда внутри не оставалось ни желания, ни сил язвить или задаваться. Она чувствовала пугающую благодарность, но не могла ее выплеснуть или обличить в слова, поэтому теплое чувство клубилось в ней, поглощая привычную едкость, а жрица, как на зло, и сама оставалась с ней мила. Что-то было в этой Бэнтэн. Что-то ей хорошо-хорошо известное и почти родное. Они будто понимали друг друга, хотя никогда до этого не общались так по-домашнему и спокойно, без перепалок и оскорблений. Нет, это слишком быстро. Нельзя. Богиня холодно насупилась, отставив остывший чай. Она пошла к себе, забыв зеркало на кухне. Ей точно стало на него почти все равно. И все же, она уже была в ее комнате, уже пила с ней чай, уже с ней откровенничала, все уже началось, сколько бы Афродита ни упиралась. *** Семела с каждым днем все хорошела, округлялась и становилась счастливее. Здесь, в отдаленном ото всех маленьком святилище Афродиты, она точно задышала полной грудью. Дух ее вышел из аморфного состояния, зашевелился, а вслед за ним и сама Семела. Персефона была с ней, она ни на день ее не оставила, окружив всей той заботой, на которую только была способна. Царевна в жизни бы не подумала, какой мягкой, какой доброй может быть ее наставница. Сколько бы требований ни исходило из её уст, сколько бы ни закатывались её темные глаза, теперь всё было не важно: она одна вступилась за нее. Не одна из сестер, не мать, не брат, не отец, а чужой, абсолютно посторонний, холодный человек. Даже Он не пришел на ее защиту, хотя вдруг Персефона была его посланием? Семела об этом не задумывалась. Она готова была ему все простить, если бы он лишь еще раз появился и обогрел ее. – Ты даже не представляешь, какой сложный вопрос задала. Я не смогу на него ответить. – Никто и никогда не пытался тебя согреть?          От того, в какую форму её воспитанница облекла свой невинный вопрос, Персефона вздрогнула. – Пытался. Это был не лучший опыт. – Но почему же?          Семела удивленно захлопала глазами: в их радужке, полной весенней зелени, не нашлось места ни циничности, ни расчету, ни алчности. Она не могла представить, что можно не желать любви, какой бы та ни была. – Он мне совсем не нравился, а я ему наоборот. Боги привыкли получать, что желают – он не получил и чуть не испепелил меня за это. Семела, посмотри на меня, не все те, кто говорит, что любит тебя, желают тебе добра. Даже среди тех, кто искренне дорожит тобой, не все способствуют твоему благополучию. – Ага.          В тех же самых глазах Персефона увидела, что ни одно слово не задержалось в голове Семелы. Царевне было слишком мало лет, а на жрице с детства висело слишком много забот, чтобы они друг друга понимали, но слуга богов надеялась, что Семела вспомнит их разговор много позже, когда трава её весны потемнеет. – Но был тот, кого я сама хотела обогреть. – Человек? – А кто еще? Не так много лет прошло, он, должно быть ещё жив. – Почему ты не осталась с ним? – Потому что я действительно желала ему блага. – Глупая! Глупая Персефона! Надо было остаться или забрать его с собой! Но ничего, я от тебя не уйду, даже если погонишь. Девочка засмеялась, скрывая красное лицо ладонями. В ее голове все было стройно. Он был теплым, он согрел ее, когда она мерзла дома. Это была любовь, а в ней не могло быть ни греха, зла, ни боли. Персефона была теплой. Она согрела ее тогда, когда Семела не ожидала этого. Это тоже была любовь. Но больше всего ее грел тот, кто находился у нее под сердцем. Это было самое беззаветное тепло, которое она когда-либо испытывала. Когда она поняла это, Семела уже все простила Ему, лишь за то, что Он подарил ей это чудо. Царевна сама для себя решила абсолютно все. Кем бы ни оказалось ее дитя, она будет с ним, она будет его греть. Столько, сколько есть у нее сил и даже больше. «Я все буду для тебя делать. Я всем, что есть у меня буду тебя любить. Я и сама в пламя шагну, чтобы ты жил», – приговаривала Семела, поглаживая живот. Служительница видела это и даже завидовала нерожденному ребенку. Он еще даже не появился, но в этом мире он желанный гость, мать уже раскрыла свои объятия, чтобы принять его. Драгоценное, любимое, желанное дитя. Но Зевс. Он просил ее навестить его еще тогда, в день посвящения. Дитя было зачало до запрета. Тогда к чему было его скрывать? Бендзайтен взглянула на поле их игры с высоты Олимпа, и всё сложилось в витиеватый, но складный узор: Зевс хотел защитить юную любовницу и потомство от угроз земных и божественных. Стоит признать, было от кого. Жрица его не совсем понимала. Верховный бог сам себе противоречил, говорил одно, а делал другое. Она побоялась, что в назначенный судьбою час ему может показаться скучным или непрактичным иметь еще одного ребенка. Из-за таких мыслей Бэнтэн не могла спать. К счастью, не она одна. Афродита исправно не хотела покидать общую залу раньше полуночи, да и потом чаще всего не шла спать, а уходила на Олимп, к Гелиосу. Временами к ним в компанию полуночников присоединялся Арес. Так и жили в маленьком святилище, которое понемногу заставлялось самым разным дорогим сердцу хламом. – Нет, я с тобой в петтейю не играю, ты всегда выигрываешь, а потом важничаешь, – отнекивался Арес. – Она всегда у тебя выигрывает? А еще бог войны, – покачала головой богиня. – Да у нее же стратегия, готова поспорить, один в один слизана с Афины. – У кого училась, – пожала плечами Бэнтэн. – Хочешь сказать, ты у нее выигрывала? – недоверчиво протянул Арес, косясь на Афродиту. – Пятьдесят на пятьдесят. Бэнтэн, иди поиграй со своим домашним смертным, у нас с этим мальчиком серьезный урок, – размяла руки богиня. – Бегу, волосы назад, – девушка ткнула в корзину, заваленную колодами карт, полями для игр и забавными оберегами – всякой всячиной, которая приглянулась царевне на рынке и уже разонравилась, хотя для жителей небес представляла неподдельный интерес. – Только не забудьте потом убрать. – Ага-ага, – Афродита наклонилась к Аресу. – Смотри, еще и надуется, что без нее играем. – А потом нас виноватыми выставит, – шутливо продолжил юноша. – Да ну вас! Я все слышу, – она дала Аресу невесомый подзатыльник. – Мы на рынок пойдем. Вам что взять? – Прекрасной деве – гребень, а мальчику – бритву. Юноша покраснел и посмотрел на нее со смесью стыда, смущения и негодования. – Мальчишка, попробуй убрать это один раз, и твоя жизнь изменится, – не унималась Афродита. – Я уже почти взрослый, мы с тобой почти ровесники, это просто все тело, – он вздохнул, хотя звук вышел больше похожий на клекот, повернулся к Бэнтэн и показал два пальца. Девушка пожала плечами. Две, так две. Так тянулись их дни, наматываясь на веретено времени. Тихо. Мирно. То, что изначально угнетало, стало приносить удовольствие. Даже Афродите. Все чаще она забывала про свое зеркало, а затем не могла вспомнить, где оно, да и не особо хотела. Оно стало больше дорого как память, отражение той привязанности, что поддерживало богиню на плаву не один десяток лет. Бэнтэн никогда бы не призналась, но именно тогда она впервые подумала о том, что ей будет грустно покидать Афродиту. Она все еще вернулась бы к богам войны по первой же возможности, но не без раздумий. Богиня ни на минуту себе не изменяла. Все такая же упрямая, взбалмошная, своевольная и гордая. Вот только Бендзайтен не могла сказать, что сама не обладала подобными качествами. Жрица не хотела об этом задумываться из принципа, как и богиня не хотела признавать, что за ширмой демона, которую она сама себе поставила, было спрятано столь многое. А Арес все смотрел на них, смеялся и радовался. Он по своей наивности не понимал, не отдавал самому себе отчета, почему ему хотелось возвращаться к ним, в теплое маленькое святилище, и прихватить с собой Афину для полной картины. Он думал, всем мальчишкам нравится чувствовать себя сильными воинами, когда нужно перенести алтари или затащить на второй этаж кровати, нравится поиграть в защитников, когда очередное создание Арахны решило обосноваться на их территории и потерроризировать девчонок, в конце концов, всем им нравится время от времени подергать этих самых девчонок за их золотые косы. Но однажды Арес залетел к ним не с ветром легкомыслия, не с письмами и даже не с привычной ему непосредственностью. Он принес на хвосте весть, как думал по началу, счастливую. Гефест закончил. Теперь осталось только совершить то, к чему они готовились давным-давно. Афродита решила пойти с ними. Просто захотелось. Просто показалось, что это будет весело. Просто провести еще один вечер так, вместе: поддразнить мальчишку за порезы на красном лице, попрепираться со своей жрицей о туниках и цветах, чтобы потом каждую минуту напоминать ей о том, кто тут лучше всех разбирается в платьях, а потом можно и к Гелиосу забежать, рассказать обо всем хорошем. Она и мысли не допускала, что это будет один из лучших вечеров в ее жизни. Потому что будет наполнен осознанием, насколько скоротечны хорошие времена. *** Олимп оживленно гудел слухами всех мастей. Ночью сверкнули Зеркала. Все видели, все видели! Кто-то был в главном дворце и что-то оставил! Вместо «кто» и «что» вставить любую чушь и рассказать всем своим знакомым – милое дело для уважающего себя жителя Олимпа. Сходились только в одном: это был бог, старший бог, кто же еще мог открыть проход? Здесь все от нимф до старших детей титанов варились в одном котле из интриг, родственных связей и негласных правил: ни один шорох даром не пройдет. Божества знали, что рано или поздно их призовут. Зевс с нетерпением ждал того момента, когда Гера обнаружит трон в большой зале. Он прислушивался к ней, к шелесту её платья, к эху её шагов. С безумным азартом бог ждал, когда же она метнется к нему в кабинет, чтобы быть «хорошей» женой и предупредить его о странном подношении. Громовержец с нечеловеческим усилием подавлял в себе ликование и нервозность, когда жена, обойдя трон со всех сторон наткнулась на единственную надпись: «Любимой матери». И кто же из ее детей смог выковать ей золотой трон, обвитый серебряным плющом такой тонкой работы, что он колыхался от небольшого сквозняка? Она все не понимала. Тогда Зевс покачал головой, нахмурил брови и приказал всем богам, от низших до старших, собраться здесь же, в главной зале. Он ждал, терпеливо ждал, пока пространство вокруг не наполнилось шумом и криками. Небоги оставались за пределами дворца: они прикладывались ушами к стенам, заглядывали в окна. Царь усмехнулся – его братья не явились. Один знал, что мог попасть под горячую руку, а другой решил, что это очередной пир. Что уж поделать, если Аиду приглашение всегда нужно передавать лично? Показалась Любимая дочь. Помахала рукой – кивнул в ответ. За ней жрица и он. Проводили ее до старших и разминулись. Бэнтэн нашла Афродиту. Почему не встала рядом с ней? Опять ссора? Криков нет. Обе смеялись. И он смеялся. Афродита сходит? Старшая богиня тряхнула головой и сошла со своего пьедестала. Они втроем прошли туда, где были младшие и низшие божества. Туда, где можно было находиться ему… Зевса настигло напряжение. Он острым глазом вгляделся в то, что приходилось ему сыном, в богиню, что никоим образом не должна была пойти с ним на сближение. Но Афродита ему улыбалась, она была с ним мила, милее, чем с любым другим богом. Зевс едва стерпел, когда жрица отчасти встала под его эгиду, едва терпел заступничество Афины, но такого стерпеть не мог. Чтобы этому отродью благоволила старшая богиня? Чтобы она давала ему силы? Нет. Этому не бывать. Это надо сломать. А мальчик все радовался, все ловил ее подачки с упорством глупой собаки. Недолго это продлится. Такому, как он, нельзя иметь никого подле себя. Никого из тех, кто мог бы иметь власть над его душой и не быть рабом высшего бога Олимпа. И Зевс позаботится об этом. Бендзайтен улыбнулась. Ловушка захлопнулась. Гера села на трон, удивилась его мягкости и еще раз спросила, чей же это дар. Никто не знал. Она замерла на миг и попыталась подняться. Лианы ожили. Они опутали все ее тело, пригвоздив его намертво к трону. Шипы плюща царапали белую кожу, серебряные стебли пережимали кисти до синевы. Царица закричала. Зевс удовлетворенно ухмыльнулся. Тогда он громовым голосом сотряс всю залу, вопрошая, есть ли кто-то, кто знает, как же освободить его жену. Жрица вышла вперед. Она молчала, склонив голову, ждала своего права говорить, точно выдрессированная птичка. – Я знаю того, кто может снять эти оковы, но есть плата. – Какая? – Справедливость. Она ввела хромого на обе ноги калеку в зал. Согнутый в спираль, как ива на ветру, влачащий кисти по полу юноша не шел, а перекатывался валуном шаг за шагом. Он оцепенел, не мог поднять глаза. – Как имя твое? – Гефест. – И какой же ты справедливости желаешь? Заикаясь и сбиваясь, кузнец поведал обо всем, что не так давно узнал сам. Его слова подтвердили и жрица, и Афина, а большего остальным не было нужно. Божества ульем зажужжали так, что завибрировал пол. Чьи-то голоса были громче других, ведя за собой общий порыв.

Какая же ты мать? Как ты могла бросить родного сына? Новорожденное, невинное дитя?

Гера задыхалась, краснела, багровела. Вены на ее висках набухли, слезы покатились по лицу и опухшей шее. Она бросила умоляющий взгляд на Зевса. Он сделал вид, что не заметил. Она продолжала смотреть на него, но поняла, что это бесполезно. – Так чего же ты хочешь? – Хочу назад свое правило быть подобным своим родителям. – Справедливо ли это? Весь зал закричал в поддержку. Каждый орал, хлопал, топал так, что колонны грозились обвалиться.

Но ведь для этой справедливости нужно, чтобы тебя принял тот, кто изгнал.

Гефест обещался отпустить неудавшуюся мать, если она даст ему свой голос. Женщина закивала. Едва она согласилась. Путы сами пали с нее. Царица встала. Она не разминала руки, не пыталась залечить царапины на ногах. Гера почти с минуту стояла и смотрела заплаканными глазами на Гефеста. Она никого вокруг не видела, даже Зевса, чей взор становился все злее и злее. Женщина на ватных ногах сошла с возвышения, не отрываясь созерцая сына. Гефест отступил, но служительница придержала его за руку. Он испугался матери. Гера с горестью склонилась над ним, взяла теплыми руками голову и поцеловала его в лоб. Еще несколько раз струна ее души дернулась, издавая всхлипы, но потом вернулась Царица. Выпрямив ровную, непоколебимую спину, откинув назад плечи, Гера заявила о том, что принимает сына на небо. Афина откликнулась. Деметра откликнулась. Все уставились на Афродиту в ложе для младших богов. Она взглянула на свою жрицу, на Ареса, выдохнула и тоже отдала свой голос за Гефеста. Зевс лишь подтвердил всеобщее соглашение. Старшие боги вышли вперед. Они потянулись к Гефесту, наложили на него свои руки и всех их оплела белая паутина света. Тело его засветилось, мышцы сокращались, отторгая остатки смертного. Душа нашла свой Эйдос. Широкий кривой лоб покрыла испарина. Он тяжело задышал и открыл бронзовые глаза. Боги вернулись на свои места. Зал зааплодировал. Бендзайтен вышла к нему и поклонилась как богу, принимая его в свой личный сонм. Как только Гера вернулась на место, Зевс сам сошел к сыну. Он протянул ему руку. Гефест протянул свою. Это рукопожатие включило его в семью верховного бога. Зевс подметил, что у Гефеста чудовищно сильные руки. Он вновь окинул взглядом все его жалкое тело, теперь бессмертное. Его бросило в холод. А вдруг и этот сын будет на то способен? Из-под огромной мерзкой шишки по его лицу мельком мазнул взглядом бронзовый глаз. Нет. Этот не сможет. Никогда не сможет. Об этом позаботились очень давно и слишком хорошо. Так хорошо, что теперь из справедливости он не может не принять его домой. Осталось дать ему фундамент и укрепить свой. – Даже это не уравновесит те лишения, что ты терпел, с грядущими радостями, – состроил сочувствующую мину Зевс. – Можешь проклясть весь Олимп хоть тысячу раз, но я не в силах изменить то, каким тебя сделали проклятия. – Ничего страшного, я ко всему уже привык, – Гефест поежился от взгляда отца. Царь был недоволен: он не любил, когда его заготовленную, красивую речь прерывали. Громовержец продолжил. – В любом храме есть одна часть, что априори важнее других, – он обернулся к жрице. – Какая, Бендзайтен? – Фундамент, – с готовностью отчеканила служительница. Она ждала, когда царь задаст следующий вопрос. По всем канонам ораторского искусства, он должен был задать его. – А что есть наш фундамент? Она улыбнулась. – Закон, что един для всего мира богов. Зевс был доволен, как довольны бывают охотники своими ястребами или борзыми. – Верно. Закон. Все то, что у тебя забрали, я обязуюсь вернуть. У тебя забрали дом – ты получишь храм на Олимпе, у тебя забрали Эйдос – мы вернули, но, что прискорбно, забрали у тебя и еще одну важную вещь. С красивым телом у тебя забрали любовь. Как я могу такое оставить? В этот момент по спине жрицы поползли мурашки. Она догадалась. Девушка подняла глаза и столкнулась с таким же напуганным взглядом Афродиты. – Я подарю тебе женщину. Такую женщину, что сможет уравновесить чаши мук и радостей. Ее, – бог указал на Афродиту, потерявшую дар речи. Ее рука тянулась для того, чтобы возразить, чтобы напомнить царю: каким бы всевластным он ни был, а командовать старшими в делах брака не смеет. – Ей же это будет на пользу. Слишком долго я закрывал глаза на то, что ты ночь через ночь проводишь у Гелиоса. Я даже думал насовсем запечатать вход в башню Солнца. Она посмотрела не него со всей своею злобой: как смеет он бесчестно давить на то, что вызывает у нее самую острую боль? Но и возразить теперь она не могла. – Как же так можно, отец, без всякого согласия нимфу выдавать – куда ни шло, но богиню из старших? – Арес встал перед ней, заслонив от Зевса. – Щенок, – прошипел верховный бог, – ты сейчас на себя самого вилы и копья поднимешь. Смотрите все, убийца говорит о справедливости! И в чем же я несправедлив? Она с осужденным за тяжкое преступление против твоей же жрицы проводила почти каждую ночь, смягчала наказание, залечивала раны. Как может закон работать, если ему не дают вершиться? – обратился Зевс к толпе. – Неужто ты так за нее вступился, потому что остальные ночи она проводила с тобой? – раздались смешки и шепотки. Стоило Аресу метнуть взгляд на толпу, как все разом замолчали. Его по-прежнему боялись. – Не стоит ли мне отпустить закон с привязи и дать ему свершить запоздалое правосудие? – царь с угрожающей улыбкой не сводил глаз с Ареса, игнорируя все попытки Афины привлечь его внимание. Тщетно. Юноша не боялся. Младший бог войны не боялся отца и этим злил его еще сильнее. Он направил свое оружие на Афродиту. Она все поняла. Зевс все видел и истолковал правильно. Он знал, что богиня бы не позволила причинить вред Аресу уже за то, что мальчик за нее вступился. Царь удовлетворенно выдохнул: там, где есть мягкость – слабость, где слабость – страх, где страх – власть. – Я… – голос ее пропал. Она с самого начала чувствовала, что неспроста Зевс так разогревал толпу. Теперь, если не дать им иного повода, Ареса насадят на копья быстрее, чем он успеет обратиться орлом. А Царь и не при делах вовсе. Двуличный подонок. Как же она преисполнилась к нему ненавистью, как же ей захотелось вцепиться в его массивную шею своими руками. Унизительно. Быть проданной уродцу из-за одной лишь своей красоты да грешков ряда других богов – унизительно. И вдвойне унизительно то, что она на это согласилась. Но если ее красота может выкупить жизнь Гелиоса и жизнь единственного чего-то стоящего бога, то так тому и быть. – Я согласна. Эта улыбка еще долгое время будет преследовать ее в кошмарах и наяву. С отцом собственного мужа придется часто встречаться. – Но, я прошу об одном. Зевс снисходительно наклонился к ней. – Дайте мне проститься со всем, что мне дорого. – У тебя есть время до завтрашнего утра. “Ты уж подготовься к собственной свадьбе…” – эхом отдалось в ее голове. *** Афродита очнулась от транса уже в саду собственного храма рядом с Бендзайтен бледной, что смерть. Жрице явно было плохо. Она хваталась то за голову, то за живот. Впервые за долгое время богиня потянулась рукой к тому месту, где всегда было зеркало, но нащупала пустоту. Афродита была мертвенно спокойна. В ней разом отключилось все то, что порождало чувства, осталась только оболочка, своею холодностью напоминающая мрамор статуи. Она посмотрела на жрицу, осознавая, что вот он, конец. Не так она представляла себе их расставание. В самом начале ей казалось, что оно будет куда более радостным, а сейчас обе стоят у пропасти в неизвестность, куда они либо прыгнут сами, либо их столкнут. Отличие даже не в количестве переломанных костей, а в том, не сломается ли их честь от такого удара. Лучше самим. «Можешь меня не ждать. Собери вещи и жди своих, а я пойду», – монотонно сказала Афродита, глядя на горизонт. Если выйдет сейчас, то дойдет как раз к закату. Она двинулась и заметила, что жрица идет следом. Богиня не стала ее останавливать. Не обращая внимания на грязь, на колкую и жесткую траву, на колючки, покрывшие подол хитона диким ореолом, она шла вперед, к башне. Богиня посмотрела на самую ее далекую вершину, упирающуюся в небосвод, и толкнула ворота. Внутри царил холодный мрак. Такой холодный, что даже сейчас, когда ветра разносят последнюю августовскую пыльцу, тут нос ранил лед, застывший в воздухе. Они едва ступили на лестницу и уже оказались под крышей. Остались последние двери. «Подожди меня здесь», – шепнула Афродита и исчезла за ними. Раздались голоса. *** Если бы мог, Гелиос бы зубами перегрыз кандалы, чтобы только суметь обнять названую сестру, утешить ее. Но он не мог, и за все время в этой темнице перепробовал многое, после чего именно ей приходилось залечивать его раны, обрабатывать укусы от его собственных зубов. Едва переступив порог, она упала на колени и долго не могла даже подползти в его сторону. Истерика била ее нещадно, била по самым открытым, самым нежным местам, орошая слезами пол. Раз в несколько минут богиня успокаивалась и говорила пару фраз, из которых он, точно из мозаики, собирал полноценную картину. Бедная… Бедная, бедная, бедная девочка, несправедливо в жертву справедливости принесенная. Мало-помалу она двигалась к нему по затертому полу. Он сел в своей клетке, чтобы суметь взять ее за руку. Такая ледяная, почти каменная. – Дита, – хрипло начал Гелиос. – Дита, ты меня слышишь? – он из последних сил грел ее руки божественным светом. Девушка не откликалась. – Афродита, – он протянул ладонь, но цепь едва позволила ему коснуться ее головы, – послушай меня, – она с трудом сфокусировала на нем свой взгляд. – Забудь обо мне, забудь и не вспоминай. Не беспокойся. Я все выдержу. Не думай, что ты меня руками своими убиваешь. Это не так, – Гелиос попытался избавить ее от вины, что уже тяготила душу: когда она выйдет замуж, больше некому будет его навещать. Богу грозило вечное одиночество в круговороте закатов и рассветов. Он это понимал. И понимал, что в лучшем случае такую судьбу назовут «ужасной», но что-то с этим сделать ни Гелиос, ни Афродита были не в силах, зато избавить девушку от оков, пусть всего лишь одних, он мог. – Не бойся за меня. За нимфами своими и с браслетом брачным приглядишь. Не забывай о них, заботься о каждой, – ведь так хоть часть твоего горя уйдет в работу. – Он же сын Зевса? – она кивнула. – Значит, теперь ты самому царю Олимпа станешь дочерью, я верю, тебя не обделят вниманием. – Не нужно мне такое внимание. Мне оно уже вообще никакое не нужно, – Афродита хныкнула. – Ты бы видел то, как он на меня смотрел. – На тебя трудно смотреть иначе. – Нет, Гелиос, это не любовь была, не вожделение, это что-то страшное. И руки у него такие, что одной меня задушит и не заметит, – она сглотнула. – Уродец не был бы мне настолько неприятен, настолько страшен. В нем есть то, что погубит меня, Гелиос. Я это знаю, поэтому я и пришла проститься. – Были бы руки свободны, будь уверена, растряс бы тебя на чем свет стоит, а потом и его бы избил, – он повернул ее к себе. – Ты через все пройдешь, ты все преодолеешь. Я знаю. И ты не станешь безмолвной женой очередного глупого мужа. Слышишь меня? Ты все сможешь. Повтори. – Я все смогу, – дрожащим голосом сказала Афродита. – Громче. – Я все смогу! – она крикнула и уставилась на него огромными глазами. Богиня просунула вперед, сквозь решетку руки, чтобы обнять брата, того, с кем делила невзгоды и победы многие годы. Из ее головы не уходила мысль, что это их последние объятия. – Подумать только, со всеми мне придется попрощаться. – И даже с «течной сукой»? – шепнул Гелиос. Она укорила его за неуместную остроту. – Не мои слова. Я думаю, она тоже все это тяжело переживает. Иначе бы не волочилась за тобой сюда. Со мной поговорит? – Не знаю, она тебя еще боится, – нехотя богиня разорвала их объятия. – Я бы хотел… – с нею поговорить. – Тебя, кстати, не только жрица ждет. Иди уже. Нечестно будет забирать все твое последнее девическое время себе. А ее позови: если войдет, то буду рад, если же нет, то так тому и быть. Афродита шмыгнула носом и отряхнула платье. Она бросила на Гелиоса последний взгляд. Ей не хотелось запоминать его такого: тусклого, бледного с осунувшимся лицом и затравленными глазами. Афродита старалась сохранить в памяти его таким, каким он был до черной полосы всего Олимпа: сияющим и прекрасным, откровенным и всеобъемлющим, как само солнце. В жизни редко все происходит так, как мы того желаем – это богиня уже не раз успела испытать на себе, но окончательно и бесповоротно поняли только сейчас. Она ушла. Гелиос выдохнул. Сердце точили и обида, и тоска, и страх, но более всего – предчувствие. Предчувствие сотен лет одиночества. Шаги Афродиты раздались на лестнице. Ушла. Пару минут двери были неподвижны, как будто никого за ними и нет. Потом одна створка качнулась. Совсем легонько, едва-едва, будто стесняясь. Наконец показалась жрица. Прошел почти год, а в ней все так переменилось: ему запомнились ее воздушность, ее легкость, они и остались с ней, но столько камней висели на ее душе, столько переживаний и мук, что ему вдруг стало совестно, не остался ли он одной из них. – Здравствуй, – сказал Гелиос – она подняла голову, посмотрела ему в глаза и, заметив, что он нисколько к ней не враждебен, успокоилась, даже расчувствовалась. – Подходи, не бойся, я же тебя не съем, уже, – он показательно ударил кандалами по прутьям клетки. – Здравствуй, Гелиос, – девушка подошла ближе, но все еще не могла заставить себя сократить дистанцию и сделать ее хоть немногим меньше трех метров. – Зачем ты хотел меня видеть? – А ты совсем меня видеть не хотела? – в шутку сказал бог, наблюдая за ее реакцией. – Я понимаю. Бендзайтен, выслушай меня очень внимательно. Я никогда не был слишком хорошим, слишком прилежным, скорее, наоборот, но даже у такого бога, как я, есть близкие. Ты же это знаешь? – она кивнула. – И их осталось мало… – Гелиос выдохнул. – Просить у тебя прощения уже поздно, мелочно и бессмысленно. Я это знаю, но позволь мне облегчить этим душу. Я все равно попрошу. Прости меня, – она не знала, что ему ответить, поэтому опять кивнула. – Не все тираны, не все животные, даже не все демоны поступают так, как я с тобой поступил. Я поплатился. Жестоко, сурово, но не кори себя, не ты приговор выносила, – как он и догадывался, девушка чуть оживилась. – И все же, это никак не помешает тебе самому принять мои извинения, – она едва поклонилась ему. – Каким бы ты ни был мерзавцем, есть вещи,

которые никто не заслуживает.

– Ты светлая душа. Порой мне кажется, что даже слишком. Многое на свой счет принимаешь, когда виновны все, кроме тебя, – он усмехнулся. – Я приму твои извинения, но не без платы. Присмотри за Дитой, – посерьезнел бог. – Я в своей жизни не видел ее более напуганной, а напуганная она… – Может натворить глупостей, – согласилась с ним жрица. – Хорошо, а постараюсь, хоть замужняя женщина не может нести эгиду, она ведь все еще может принимать мои молитвы, гостей. Это все? – С моей стороны все. Есть ли хоть что-то, что я могу для тебя сделать, что-то, чтобы ты приняла мои слова? Ее глаза остекленели, казалось, они замерзли в холоде башни. – Гелиос, ответь мне честно, ты же знаешь, кто Гефеста проклял? – перед служительницей все стояла та сцена поцелуя Геры. Долгожданного поцелуя. Тепло матери в ней переливалось через край, прямо на шипящий, скворчащие угли терпения Зевса. Надо было видеть его взгляд, его ярость, когда Гера со всей материнской отдачей распахнула объятия сыну. Одна сцена перевернула в ней все восприятие, поставила такой вопрос, который и задать вслух было страшно. Она задумалась: а не было ли это все лишь дерганьем за ниточки? Игрой? Указания она получала от Зевса, намеки – тоже, даже яблоко зачаровывал он. Гелиос мог успокоить ее, мог одним словом вышвырнуть из ее головы весь этот ненужный хлам. Он медлил. В его глазах стоял страх. Солнце освещает слишком много секретов всех богов, кроме подземного, но у него их немало изначально. Сложно расторгать давний договор, данный еще тогда, когда Гелиос только стал старшим, и был тем, почему он стал старшим в столь юном возрасте. Бог размышлял: а ведь той, ради кого он на это пошел, уже давно нет, другая тоже его покинула. Не старший он теперь. Не потому ли Зевс выбросил его так далеко и безвозвратно, чтобы не болтал? Чтобы скрыл все то, что успел увидеть с высоты? Он признавал, что в первую очередь в нем взыграла эгоцентричная злоба, а не справедливость, но уж таков он был. – Не Гера Гефеста сбросила, не она прокляла, – бог осознавал, что только что подписал себе приговор о том, что никогда отсюда не выйдет. Он все думал, что если это поможет жрице хоть немного оцарапать исполинский идол верховного бога, то он уже ни о чем не жалеет. – Не мне тебе рассказывать, что верховных бога только два, муж и жена, – на ее лице застыли ужас и боль, перетекающие друг в друга. Она потянулась к животу, забегала глазами поверх Гелиоса и стен, точно искала кого-то, кто еще точно был здесь, с ними, а затем схватилась за голову, прикусив ладонь. – Что с тобой?! – Больно, – она повернула к нему ладонь внутренней стороной. Бог увидел шрам. Закон. Конечно. Девушка не горела желанием рассказывать ему про свои невзгоды. – Иди сюда, – он протянул ей руку. – Я не трону, не смогу, – боязливо, маленькими шажками, она подошла к нему и подала свою ладонь. – Холодная. Разумеется. Вот он и беснуется, – он мягко провел большим пальцем по ее кисти, нежно обвел костяшки. Девушка выдохнула, дрожа всем телом. – Я это в тебе видел. На это и пошел, отчасти, – признался Гелиос. – В тебе есть эта часть. Темная, почти древняя, противоречащая тебе, но она есть. Кровь, что течет в тебе. А теперь она и с Законом слилась. – Но разве не от того мне плохо, что демон никогда не примет Закон? – С чего взяла? То, что в тебе, и есть Закон, но Закон более древний. Ты отторгаешь его так, что частью тебя он еще долго не станет. – Ты врешь, – несмело ответила жрица. – Закон не может быть таким. Это все моя черная кровь. Убить бы ее и успокоиться, – фыркнула Бэнтэн. Она не знала, кому ей верить: на её внутренних весах и у Тота, и у Гелиоса было достаточно грехов. – Глупость какая. Зачем убивать, зачем морить голодом, если можно накормить, договориться и принять? И никогда больше она тебя не побеспокоит. Когда тебя Закон терзает? – Когда злюсь. – Точнее говори.

…удварп уме еж ижакС

– Когда даю себя в обиду, когда вокруг происходит то, – она едва покраснела, – что мне противно и совсем не нравится. – А что тебе не нравится? – не унимался Гелиос. – Если молчишь, то я скажу. Закону не нравится несправедливость. А твой закон – древний, твоею древнею кровью вскормленный. Поэтому ему и не нравится, когда себя в обиду даешь, поэтому и бунтует. Но он может давать те силы, о которых наш закон мечтать лишь может, пусть и попросит за это трехкратную плату.          Он говорил с серьезнейшим лицом и голосом настолько уверенным, что Бендзайтен слышала в нем признание. Гелиос раскаивался в тайных знаниях, которыми не должен был владеть, которые она не должна была никогда узнать. Она уже догадывалась, что и у демонов была своя воля, просто иная, значит, и Закон свой у них тоже был. И теперь закон убитого, истребленного народа поселилися в ней, даруя легкую силу и легкую смерть. – И что же с этим делать? – У тебя голод, а голод следует утолять. – И что же мне, ходить с мечом и кромсать всех тех, кто слово поперек скажет? – Зачем же так радикально? Кромсать можно по справедливости. Но я предпочитаю более гуманный способ, – не отрывая взгляда от черных глаз, он притянул ее крохотную ладонь к себе, за решетку и поцеловал шрам. Бендзайтен вздрогнула и хотела отскочить от него, ударить по лицу, сбежать. Нечто, сидящее в ней, встрепенулось и довольно заурчало. Древний Закон любит первобытную ласку. Гелиос втянул запах пыльцы и полевых трав, пропитавших ее кожу, и потерся щекой о мягкие теплеющие пальцы. Низ ее живота закручивался, наливался томлением, но это не было неприятно. Она уже испытывала подобное. Тогда, со…

Смертным?.. – сказал шепот в ее голове и затих.

– Вот видишь, и ничего страшного в этом нет, – Гелиос выпустил ее руку. – Ты очень голодна, слишком голодна. Накорми его один раз, договорись и стань единым целым, – она стояла очень близко, он и не заметил, как Бэнтэн подступила. И глаза такие он видел впервые. – Бендзайтен? – он протянул к ней свою ладонь. – Рад был с тобой повидаться, Бэнтэн, и с Законом тоже, – он мягко оттолкнул ее. Глаза ее вернулись в нормальное состояние осмысленных из диких червоточин. – Заходи как-нибудь. У меня времени еще много. Девушка раскраснелась, распереживалась и не смогла сказать в ответ ничего, кроме короткого «увидимся». Гелиос засмеялся: «Не давай надежду отчаявшемуся». Без божественной силы ступени отказались спускать ее на землю быстро. Бендзайтен этого не заметила, время для нее текло иначе. То, чего она боялась, сначала стремительно приближалось к ней, но затем останавливалось и едва продвигалось. Последний пролет был самым долгим. Именно на нем она услышала голоса. Там был Арес. И быстрое замедлилось. Она не хотела им мешать. Их разговор явно уже состоялся. Конечно, бог не мог не попытаться вытрясти у девушки, почему она не дала ему защитить ее. Она же не хотела отвечать больше того, что позволяли гордость и приличие. Арес очень злился, хоть не совсем понимал природу своей злости. Его брат на небе, ему в жены отдали не чужую его духу богиню – где же радость? Бэнтэн и сама его понимала. Будто обретя нового бога, один из старых собирался сгинуть в его тени. Юная богиня больше не может держать эгиду, не может позволять себе дерзить, не может против Зевса идти. Теперь и он ее семья. Чужая и холодная семья, в которой жена во всем лишь мужа слышит и слушается. Перед ее глазами встала Гера. Сильная безвольная Гера, по стопам которой она шла. Им явно было, о чем еще сказать друг другу, но ни старшая богиня, ни младший воин не спешили с этим. Они будто взвешивали, стоит ли распечатывать личное послание сейчас, или оставить его грузом на сердце до лучших времен, когда и воск подплавится, и груз иссохнет, и личное станет совершенно не важным, далеким, напоминающим об остальных юношеских глупостях молодых лет. – Береги себя, мальчишка, и спасибо, – коротко сказала Афродита напоследок. – Помоги утром Бэнтэн с вещами. Их немного, но и сама она не атлет. – Я помогу, – закивал Арес, он потер шею, покрывшуюся красными пятнами. – Мы же можем с ней навещать тебя? Ничего, если мы зайдем через пару дней после твоей свадьбы? Просто гостями! – обезоружено поднял руки юноша. – Спросишь у моего мужа. – А в саду посидеть всем вместе? – Арес не был идиотом, он осознавал, что Гефест его не впустит, слишком дорожит расположением только обретенного отца. – Я без мужа выйти не смогу. – И ты будешь сидеть в четырех стенах? Как клетке? – негодовал юноша. Он все отталкивал и отталкивал от себя эту болезненную мысль, но то было их прощание. – Мать твоя сидит. В огромном дворце, но сидит же. А у меня будет не меньший, – она попыталась усмехнуться, попыталась задрать нос и всем видом показать, что рада той роскоши, в которой проведет свою замужнюю жизнь, но для этого ее нужно ценить больше того, что теряешь. Свободу она ценила во сто крат больше и в тысячу раз больше – тех, ради кого свободу отдала. – Будешь приглядывать за нашей «не-от-мира-сего», а, Арес? А не то она и глупостей может натворить. – Конечно… Ты тогда, я не знаю, пиши, если вдруг заскучаешь, или хоть какие-то весточки отправляй, что все с тобой в порядке. – Ладно, уговорил, – она подняла глаза на луну. Время неумолимо течет. – Иди домой, Арес. Сестрица обыскалась. Поздравить хочет с пополнением, – ей не хотелось омрачать этот момент, но слова сами собой прозвучали колко. – Удачи тебе и… счастья, наверное, – пробубнел юноша. На свадьбе его не будет. Услышав взмах крыльев, Бендзайтен открыла ворота. Они молча пошли назад. Глубокой ночью в храме нимф не было: убежали в леса, плача и стеная по своей хозяйке. Девушки прошли на кухню. Они сидели с дымящимися кружками друг напротив друга с опущенными головами. Жрица отпила немного своего отвара и даже не почувствовала вкуса. Она не чувствовала «голод», просто хотела себя успокоить, будто одно только наличие отвара из корней ликориса могло унять тревоги. Оказалось, не могло. – Не понимаю. Завтра же хороший день. Добрый день. Чувствую себя так, будто сижу во главе поминального стола, – прошептала Бэнтэн. Она услышала тихий плеск. Слеза упала с опущенного носа Афродиты в ее же чай. – Потому что это мои поминки, – ее не трясло, не било. Богиня отчаялась, застыла в своей грусти, в статичном смирении. – Ты могла возразить, – прошептала Бендзайтен. – Ты же всегда только этим и занималась. Могла взбунтоваться и просто уйти. – Не могла. – С чего бы это? Что помешало тебе поставить саму себя во главу угла, как ты всегда это делала? Что помешало сделать, как хочешь, сказать, что хочешь? – продолжала допытываться до нее жрица. – Ты знаешь ответ. Зачем его из меня выжимать, что масло из ореха? – хмыкнула богиня. Затаенная гордость взыграла в ней и требовала к себе внимания. – Боюсь, что ошибаюсь в тебе, – теперь и спокойные черные глаза служительницы подтыкивали ее иглами, раздражая накаленные уставшие нервы. – Я не твой старый любовник, чтобы во мне ошибаться, – продолжала язвить Афродита. – Ошиблась, ну и что с того? Какая тебе уже разница? То, что мы пару раз сыграли и попили в одной комнате чай, еще ничего не значит, – она рассержено выдохнула. – Завтра утром вернешься к своим, как давно хотела. Заживешь полной жизнью. – И даже так мне будет грустно тебя покидать, – честно призналась жрица. Она видела, как ее слова ударили по гордости Афродиты. Она треснула, выпустив наружу еще пару чистых слез. – Хочешь сказать, что рада от меня избавиться? – Я такого не говорила, – это было все, что она сказала в ответ. – А вдруг вы с Гефестом будете счастливы? – с надеждой в голосе протянула девушка. – Он добрый и покладистый, во всем слушался Посейдона, терпел лишения и обращение как с рабом. Тот, кто такое испытал, в последнюю очередь должен желать подобного другим, ведь так? Афродита распахнула медные глаза. Она пару секунд смотрела на служительницу, затем ее плечи задергались, шея изогнулась под немыслимым углом. Резкий смех богини молотом ударил по ушным перепонкам. – Как мало ты знаешь о других, Бэнтэн. Всех судишь по себе, – она замотала головой. – Если бы это было так. Знаешь, что случается со многими из тех, над которыми потешались, которых унижали, лишали? Не все такие, как ты, далеко не все такие, как тот мальчишка, – Афродита вздохнула. – Чаще всего они хотят поменять все местами, чтобы самим потешаться, а тех, кто унижал, унизить. Таковы люди. Таковы боги. Да и разницы меж ними почти нет, только масштабы. Поэтому, если можешь забрать все себе, забирай, если можешь быть эгоисткой, будь. Жалости из нас никто все равно не заслуживает, – богиня провела пальцем по кружке с остывшим чаем. – Я и не знала, что бывает иначе. – И ни разу не было примера перед глазами? – удивилась Бендзайтен. У здешних богов эгоизм не считался такой уж страшной чертой, да и болели им почти все, зато восточные боги, взрастившие ее, преподносили его ужасным грехом. В ее храме даже эгоизм был общий, во благо всех обитателей. – Когда мы с Гелиосом одни, без родителей, без храмов, без почитателей побирались на изничтоженном после войны Олимпе, ни один из старших нам и двери не открыл, никто и простого яблока не кинул, зато уже в тринадцать сам Посейдон меня себе хотел. Жена-то умерла. Не стань Гелиос старшим – не знаю, что бы было. Друг друга мы нашли – уже есть чудо. Усомнись я в себе, забудь о гордости, о красоте хоть на миг, я бы с тобой сейчас не говорила. Среди всех этих лжецов и лицемеров иначе не выжить. А главный отъелся и сидит выше всех, – с ненавистью заключила Афродита. – Понимаю, – теперь она действительно понимала. – Понимать мало. Тут делать нужно, – девушка отставила кружку, сцепила пальцы в замок и уставилась в стол, подбирая слова. – Признаюсь, я была о тебе не самого высокого мнения. А знаешь, почему? – богиня подняла на нее глаза. – Потому что Зевс считает тебя своей собакой и относится не лучше, а ты молчишь, молчишь и молчишь, зато на меня готова была с кулаками лезть. Ты говоришь, когда разрешают и что разрешают. Я думала, в тебе ни гордости нет, ни чести, что за такую суку брата моего лишать всего – это маразм. Признаю, ошибалась. Не во всем, но во многом. У меня есть одна к тебе просьба. Ты знаешь, что молчать я не люблю. Я говорю. Мне первобог дал рот не для того, чтобы я молчала и сглатывала. Я прошу тебя лишь об одном – и ты не молчи. Не ровен час, и тебе будет дан выбор, и когда он будет дан, говори. Если все разом замолчат… – То ничем хорошим это не кончится ни для кого, – согласилась с ней Бендзайтен. – Хорошо. – Клянешься? – Смерти моей от молний хочешь, – она сдавленно засмеялась. – Клянусь. А ты поклянись, что дашь Гефесту шанс. – Слово бога хочешь? – усмехнулась Афродита. – Хорошо, но и ты свое дай, – девушка хотела возразить, что не может она дать ей такое же слово, что смертное слово по тяжести своей гораздо легче божественного, но увидела в глазах богини, что разница на этих весах ей не принципиальна. – Клянусь. – Клянусь. Они разошлись по своим комнатам. Афродита закрыла за собой дверь и выдохнула. Хотела со всем проститься, а в итоге никому ничего не сказала из того, что хотела. Она упала на кровать. А вдруг этот Гефест на самом деле будет к ней чуток и добр? Вдруг и муж из него будет внимательный, заботливый. Если один сын так отличается и от отца, и от матери, вдруг и второй вышел таким же? Она замечталась, а затем и заснула, нежась в своих грезах. *** Афродита смотрела на обручье на своей руке и совсем не помнила свадьбы. Так быстро все промелькнуло в ее голове. Она все не могла и уцепиться хоть за что-то. Память усиленно проматывала, стирала эти события. Женщина встала с кровати своего нового дома. Новоиспеченного мужа уже не было на месте. Она схватилась за голову. Странно. Совсем и не пила вчера. Руки болели, покрытые подтеками. Неужели довертелась на кровати? И шея болит. И грудь. И ноги. Зеркала в спальне не было. Афродита поправила домашнюю тунику, едва держащуюся на плечах, выглянула в коридор третьего этажа и едва не поскользнулась на золотом полу. Такой начищенный и натертый до блеска. Женщина могла видеть в нем свое отражение. Богиня склонилась над полом, вгляделась в свое тело: ее внимание привлекли полосы на шее. Воспоминание пронзило ее голову стрелой. Гефест не мог заставить себя прикоснуться к ней. Он уложил ее на подушки, вышитые серебром и золотом, и просто смотрел на то, как разметались ее длинные волосы на шелке. Она молчала и не смотрела не него, боясь испытать очередной приступ отвращения к собственному мужу. Ему это будто бы даже нравилось: смотреть на нее безмолвную, спокойную, точно нарисованную. Постепенно он смелел. Огромная лапа всей кистью обхватила ей руку по локоть. Как ребенок, Гефест забавлялся тем, что пересчитывал пальчики своей куклы, ногти и подушечки пальцев. Он поражался ювелирной работе создателя этого шедевра навечно отданного его галерее. Красивая. Идеальная. Губы оставили мокрый поцелуй на ее плече. Девушка поморщилась. Гефест увидел это. Ему не понравилось. Это теперь его женщина. Она не должна морщиться из-за его прикосновений. Он поцеловал ее ключицу – Афродита отвернулась, скрывая то, как омерзительны ей его ласки. Тогда Гефест сжал огромной ладонью ее руку до хруста. Богиня всхлипнула и обернулась на него с распахнутыми глазами и попыталась вырвать уже травмированную кисть. «Не делай так», – холодно сказал муж, сжимая ее еще сильнее. Он прекратил тогда, когда богиня перестала реагировать на боль, и продолжил целовать ее. Больше Афродита не морщилась. Женщина подскочила на ноги и быстрым шагом продвигалась вглубь своего нового храма. В храме Кузнеца было зеркало. Точно было. Они же проходили его вчера. Она едва не сбила серебряную вазу, но словила ее и поставила на место. В отражении в вазе она увидела следы руки на своей шее. Вздох ужаса застрял в ее горле. Она закрыла рот, чтобы никто ее не услышал. Девушка закусывала щеки, губы, чтобы не всхлипывать каждый раз, когда Гефест касался ее груди. Он дивился ее мягкости, симметричности и белизне. Тошнота накрыла Афродиту, когда он с чавкающим звуком облизал розовые соски. Она подавила рвотный позыв. Бог сжал ее грудь с неимоверной силой. Девушка уже поняла, чего он добивался и терпела, сжав губы. Из ее глаз брызнули слезы. На миг взгляд Гефеста смягчился. Он отпустил ее грудь, нежно погладил по голове и поцелуями убрал слезы. Она подумала, что в нем проснулась жалость, и позволила катиться более крупным каплям, позволила себе хныкнуть пару раз. Тогда ее шею накрыла тяжелая рука. «Мне не нравятся твои слезы. Перестань», – от испуга Афродита заплакала еще сильнее. Рука на шее сжалась. Ей было больно глотать, да даже один вид этих увечий вызывал у нее боль. Она боялась смотреть, что же сталось с ее телом после этой ночи. Женщина бежала, не разбирая дороги, лишь бы найти зеркало, лишь бы узнать, что ей это не мерещится, что это не очередной глупый и страшный сон. Афродита вздрагивала от каждого шороха, везде ей виделся ее муж. Перед ней была комната со стеклянными дверьми. Она увидела, что там, за ними, было зеркало в полный рост. Богиня подошла к своему отражению и сглотнула. Впервые Афродита видела у себя такие безумные глаза. Она медленно сбросила лямку с одного плеча, потом с другого. Туника упала на пол. Женщина подумала, что лучше бы не заглядывала под этот саван. Она закрыла рот руками и старалась не издать ни звука. Ее плечи задрожали, в груди заныло, к горлу подкатил ком. Все тело порывали синие и фиолетовые отпечатки огромных ладоней как игрушку нечистоплотного ребенка. Пугало, что раны не исчезли за ночь, как бывало до того, что Олимп не смог полностью излечить её. Богиня осмотрела внутреннюю сторону бедра и ужаснулась. Он имел ее сзади, вжимая лицо в гору подушек. Обеими руками Гефест впился в ее плечи и не давал поднять голову. Механическими движениями он будто хотел избить ее еще и изнутри, проверить, сколько еще это совершенное тело сможет выдержать. Афродита кричала, зажимала себе рот, кусала подушки, старалась унять истошный крик, но не могла. Боль металась в ней и выходила со слезами, криками, а в конце – с тихими хрипами укрощенного животного. Он будто не осознавал, что причинил ей, не понимал, что ее тело – не металл, по которому можно бить кувалдой. Ее нежная плоть дралась, истязалась, рвалась из-за него. Она чувствовала, как по холодному бедру течет ее светлая кровь. Сил кричать уже не было. Воздух проходил через горло как через трубу и не нес с собой ни голоса, ни воли. А если он ее так и задушит? Если она так и умрет? Какой же привлекательной показалась ей тогда эта мысль. Она все меньше чувствовала агонию своего тела. Темнота затягивала ее в безвременное состояние без боли и страданий. Спасала ее. Гефест брал ее медленнее, он больше не раздирал изнеженное тело изнутри. Бог навалился на нее всем весом, тяжело дыша над ухом, сделал еще пару движений, остановился и вытащил. Гефест отдышался, огладив её волосы из чистого золота. Выносливость кузнеца позволила ему восстановиться быстро. Огромные руки снова смяли ее грудь, губы с мерзким звуком оставили засос на шее. Она почувствовала, как он вновь схватился за ее бедра и насадил на себя, и тогда сознание само потянуло за ленту занавесок, скрыв от нее остальную ночь. Черное подступало к полю её зрения, цвета тускнели. Одна мысль последней промелькнула в ее разуме твердым решением: «Я никогда не рожу ему детей». Услышав шаги, Афродита в спешке набросила на себя тунику и сделала вид, что поправляет волосы перед зеркалом, совершенно никого не замечая. Гефест подошел к ней сзади и поцеловал в плечо. – Доброе утро, – муж улыбнулся ей, потянувшись за ее свободной от обручья рукой. – Доброе утро, – женщина постаралась улыбнуться ему в ответ. Бог надел на другое ее запястье золотой браслет. – Какая красота. – Нет, в этом храме, единственная красота это ты, – Гефест посмотрел в глаза ее отражению, поцеловал ее шею и отошел довольный. Афродита осталась стоять напротив зеркала. Она вглядывалась в окружение этой злосчастной картины: вокруг нее было бесчисленное количество ваз, статуй украшений из чистого золота. Богиня сделала шаг назад и почти полностью слилась с комнатой. Ее волосы вплелись в пол и стены, бледная кожа – в серебро и мрамор. Она сделала еще шаг. Еще и еще. Женщина бежала по коридору, заглядывала в комнаты, каждая из которых в ее глазах ничем не отличалась от предыдущей. В этих комнатах не было и не будет гостей, не было даже растений, ведь они имеют свойство вянуть. Гефест сковал серебряные лилии и золотые розы для любимой жены. Пусть плетет из них венки себе и нимфам. С каждым днем Афродита чувствовала, как немеют ее ноги, обращаясь в мрамор, наливаясь золотом, подобно целой армии изваяний. Потом немели и колени, бедра. Постепенно от статуй ее отличало только дыхание. Она могла сравнить: Гефест не зря сковал сотни золотых Афродит. Как он любил смотреть на нее всю в роскоши и драгоценностях, на вышитых подушках среди статуэток и прочих его безделушек. И все же она его лучшая статуя, любимая статуя. Безмолвная и прекраснейшая. Он будто верил, что сам ее сковал. Жизни в ней становилось все меньше. В очередную ночь она все думала, что плечо не выдержит и отломится золотым куском. Последним занемело сердце, ставшее безразличным к собственной участи. Немой экспонат ждал мужа в гостиной среди статуй самой себя, потом перемещался с ним в спальню, чтобы утром по отлаженному механизму вернуться в гостиную. Гефест заботился о том, чтобы все шестеренки его творения работали исправно. Он всем хвастал тем, какая у него замечательная жена. Лучшая жена. И все богини завидовали Афродите. Редко попадаются такие любящие мужья. *** Семела не понимала, что же стряслось с ее Персефоной. В один момент она стала будто в воду опущенная. Ходила хмурая, всеми разочарованная. Девочка хотела ей помочь, хотела приободрить, но не знала, как. Однажды она просто пристала к ней с вопросами, не получив ни ответов, ни благодарностей. Тогда же она заметила и то, что жрица стала реже молиться. Ему она почти не молилась. Семела признавала, что ни ум, ни проницательность никогда не были ее сильными сторонами, но она часто была внимательна к таким деталям, которые оставались скрытыми для всех остальных. Ее жрица была как будто в ссоре с Ним, с ее богом. Все чаще она говорила ей о страшных вещах.

Семела, послушай меня, ты сразу поймешь, если родится человек. Он будет обычным ребенком, каких ты не раз видела. Если это человек, то будь спокойна и радуйся. Но если его глаза будут сиять, что бронза, – она вытащила из узла на своей голове длинную и тонкую спицу и дала ей. – Решай сама, для кого из пришельцев она предназначается, – девочка не хотела решать. Ей немыслимо было даже допустить, что спица может пригодиться, поэтому она отложила ее подальше, на небольшой столик рядом со входом в комнату, и забыла об этом.

Персефона все еще была теплой, все еще заботилась о ней, временами даже бывала так весела и легка, что играла с ней в детские игры. Отдалив нерадивую дочь семья внезапно заскучала по Семеле, и каждую неделю направляла к ней кормилицу, справиться о здоровье царевны. Из-за постоянных тяжких раздумий матери, ее бесконечных беспокойств ребенок тоже не мог спокойно спать. Персефона это видела. Она старалась загладить свою вину всем тем, что только в голову приходило. Жрица учила ее слушать фей в полях, рассказывала истории из тех краев, где вечно лежит снег. Семела могла прибежать к ней ночью из-за кошмара, обратиться по малейшему вопросу, если что-то тревожило ее. Ни одна из сестер не была для младшей царевны такой же опорой, даже собственная мать не была. – Персефона, а что ты будешь делать после того, как я рожу? – Останусь и помогу с ребенком до твоего замужества, конечно. – А раньше ты не уйдешь? – Уже избавиться от меня хочешь? Нет, не уйду, Приближенные нужны царевнам – не царицам. Когда выйдешь замуж или вырастешь, станешь взрослой, тогда и распрощаемся. – Но я не хочу прощаться! Куда ты пойдешь? Можно нам с тобой? Персефона молчала. Она не говорила ни да, ни нет. Потом жрица просто каждый раз обнимала ее крепко-крепко и говорила: «Я буду здесь столько, сколько потребуется». Этого было достаточно для Семелы. Ради своего ребенка и Персефоны она была готова учиться, все отдать, все свои силы, лишь бы стать хорошей матерью. О какой загубленной жизни все ей говорили? Вот же она! Только начинается! И все у нее будет замечательно! Любимая Приближенная, что добрая старшая сестра, будет с ней, долгожданный ребенок от любимого будет с ней. Семела впервые за долгое время чувствовала счастье, на которое ранее не смела и надеяться. Бендзайтен была готова внести в свое мнение о смертных коррективы, по крайней мере, об одной из них. Только месяцы спустя ей удалось постичь суть Семелы. Она была не просто упряма, не просто по-юношески резка и недальновидна. Она говорила и делала все от чистого сердца, не задумываясь о том, почему так сказала или сделала. Ею управляли бесхитростные всепонятные желания, и на своем примитивном уровне Семела это осознавала. Это была отнюдь не невежественность, как думала жрица прежде, это была честность с самой собой, принятие и своих качеств, многими порицаемых. Искренность и полноценность. Эти слова уже звучали для нее как чья-то выдумка. Девушка каждый день всё сильнее убеждалась в возможности такого существования и поражалась: смертной девчонке удавалось то, что не могли принять бессмертные. Бэнтэн вдруг почувствовала, что сама поддается человеческому очарованию. Девочка стала ей приятна, стала дорога. Служительница и сама с почти таким же трепетом ждала появления на свет ребенка. Она частенько задумывалась, что если родится бог и унаследует от матери честность не столько к другим, сколько к себе, быть может, это будет не так плохо. Быть может, они все смогут от него многому научиться. Но мало родиться. Надо выжить. *** Бендзайтен много раз приходилось убегать, приходилось спасаться от чего-то или кого-то, но даже в те разы она не бежала так быстро. Жрица молилась на то, чтобы успеть, чтобы суметь добраться до Семелы до того, как произойдет непоправимое. Из-за волнений матери ребенок больше не мог находиться в чреве. Роды были преждевременные и очень болезненные. Кормилица осталась и приняла их, от чего Бэнтэн была готова расцеловать ее руки. Женщина долго возилась и кряхтела над Семелой. Спустя целый день, проведенный как на иголках, Бендзайтен стояла перед кормилицей, протягивающей ей крохотный сверток, и не знала, с какой стороны к нему подступиться. Человек. Человечек. Он был таким маленьким, тщедушным: огромная голова с темным пушком была почти половиной всего его тельца. Такой слабый, что даже не плакал, не мог открыть глаз. Девушка испугалась, что он может умереть в первые часы, как это часто бывало у смертных. Опытные руки кормилицы помогли совершить почти чудо: она пару раз нажала ему на уши, обвела пальцами его глаза, и он открыл их. Глаза матери. Посмотришь и не различишь. Зеленые-зеленые, почти изумрудные. Служительница успокоилась. Он был человеком. Кормилица качала на руках новорожденного и объясняла новоиспеченной матери, как кормить ребенка, а жрице сказала, чтобы та немедленно пошла на рынок за всем необходимым, чтобы дитя смогло пережить первые недели. Окрыленная самым благополучным из исходов Бендзайтен не смогла сдержаться. Она забежала во дворец, поздравить царя с рождением внука и сообщить по секрету об имени мальчика. Семела все не могла определиться, какое имя дать сыну: ей хотелось отдать честь отцу, назвав его Вакхом, фиванским именем, смертным именем, но и отца ребенка не хотелось обделять. В ее голове сложилось имя Дионис. Оно не подходило человеку, и все же Семела хотела оставить эту связующую нить с небом хоть таким образом. Рассказывая это, жрица не могла понять, почему же царь так удивляется ее словам. Тогда он приказал ввести женщину с грубыми руками и обрюзгшей фигурой, ужасно похожая на женщину, приходившую в их храм, но та была не такая земная. «Это кормилица Семелы, – сказал царь. – Мы никого к вам не посылали». Бендзайтен вбежала на второй этаж их маленького святилища и еще на лестнице увидела длинную тень. Уже пришел. Последним, что она увидела до вспышки, было то, как Семела протягивает Ему ребенка. Затем из Его рук ударила молния такой силы, что затрещали и разбились стекла зеркал, оконные ставни покосились, стены нагнулись – фундамент треснул. Царевна упала наземь. Раздался тошнотворный запах жареной человечины. Ребенок заплакал вопреки всему. Он заплакал. Выжил. Его крохотное тельце заслонили лианы и плющ. Зевс стоял и смотрел на него, не издавая ни звука, не производя ни единого движения, что одинокий идол у кургана, а потом медленно занес руки во второй раз. Бендзайтен не думала ни секунды. Она не боялась. Впервые в своей жизни она не боялась Зевса. Ее глаза различили блеск металла. Девушка схватила спицу со стола, ринулась вперед и с размаха проткнула богу ладонь. Зевс не заметил ее, и это сыграло на руку. Он даже не сразу понял, что произошло. Не успел мужчина схватиться за кисть, как служительница уже подобрала дитя и, прижимая его к груди, выставила руку со спицей вперед, готовая защищать и защищаться. – За что? – спросила жрица, шевеля лишь губами, дергающимися в предистеричекой конвульсии. Зубы она сжала так сильно, что сводило челюсть. Девушка будто боялась, что иначе не сдержится и перегрызет ему глотку как бешенная собака, сорвавшаяся с цепи. Зевс ничего не ответил. Он отрешенно глядел на дыру в кисти, которая не собиралась затягиваться, изливая на пол чистый свет. – Она же ничего не сделала. Она же тебя больше всего на свете почитала и любила. Мраморное лицо бога обратилось на нее. Ей показалось удивительным, что нечто настолько каменное, настолько грузное вообще может двигаться. Рана все не затягивалась. Восточный бог войны знает свое дело. Зевс усмехнулся и двинулся на нее с напором неумолимой бури, уверенный в своей силе. Она стояла, не шелохнувшись, точно за ней была несокрушимая стена, и отступать некуда. Бендзайтен направила острие ему в грудь. – Со мной благословение всех богов войны. Вряд ли промахнусь. – А руки почему дрожат? – прозвучал над ней издевательский вопрос. Ему уже известно, что он победил. Жаль, что еще одного свидетеля придется убрать, но что уж поделаешь. – В отличие от тебя, я бога впервые убивать буду. Источая твердость в своем могуществе, Зевс даже развел руки в стороны, продолжая надвигаться на нее подобно смерчу. Он не думал, что она ударит. Бендзайтен подскочила ему навстречу и вонзила спицу меж ребер, как скорпион жало. Тонкая игла с легкостью вошла в монолитную плоть. Девушка была совсем близко к нему и все еще не выказывала ни капли слабости. Служительница, во власти над которой он не сомневался, ведь столько раз почти купался в ее страхе, когда заглядывал в кротко поднятые глаза, эта служительница скалилась ему в лицо, готовая содрать с него кожу. Мужчина застыл, он не мог дышать – проткнула легкое. – И все же промахнулась, – здоровой рукой он схватил ее за плечо и одним движением сломал его. Полилась кровь: кость выпирала из дыры в коже и мышцах, но жрица не разжимала пальцы. Ее оскал стал походить на безумную улыбку. Зевс почувствовал дрожь в ее руке, приросшей к спице. – Это был всего один удар, – она выдергнула свое оружие. Бог увидел, что Бендзайтен не врет. Она собирается ударить его еще раз, а потом еще и так ровно столько, сколько потребуется, чтобы проткнуть его сердце. Здоровой рукой девушка все еще прижимала к себе его сына. – Я не позволю. Я не дам тебе это сделать. Умру, но не дам, – ее голос уже мало напоминал человеческий. Демоница не собиралась покоряться. Она смотрела на него прямо и столь же прямо этим взглядом заявляла, что будет биться до последнего. Ей было ясно как день, что через доли секунды он сломает ей второе плечо, потом ноги, потом позвоночник и шею, а в конце она разделит участь Семелы, но ничто из этого ее не останавливало. – Умри, – Зевс схватил ее за шею. По его венам забегали искры. Лицо все еще не выражало ничего, кроме надменности безразличия и полутени страха. – Ты трус. Самый последний трус, – прохрипела она и засмеялась. – Девчонки с мертвой душой боишься! Какой же ты слабый, – впервые его черты исказились. По статуе пробежала трещина. – Непривычно на себе волю чувствовать? – он не мог сжать руку, не мог сделать ею ничего, пока демоница смеялась над его тщетными попытками. Силы покинули его. – И как такой слабый, – сломанной рукой девушка оттолкнула Зевса так, что он зашатался, – такой малодушный, – она вонзила спицу ему и во вторую руку, – такой глупый бог стал верховным?! – Ты ничем меня не лучше. Из вашей с Афродитой прихоти началась целая война. Вы обе столько смертных погубили из-за какого-то яблока, – он уловил то, как она заколебалась и начал на нее давить сильнее. – И души их не возродятся, на поле боя не хоронят. И кто из нас с тобой здесь чист? Если ты хочешь умереть не слишком болезненно, замолчи, – тело Зевса засияло, раны залечились, серебряные письмена исчертили всю его кожу. Царь Олимпа источал силу в ее первозданном виде. Такую силу, что одним своим присутствием заставляла пред собой преклоняться. На плечи Бендзайтен навалился груз. Ее плоть ослабла, точно сама отчаянно хотела бросить дитя на пол и пасть на колени перед истинным могуществом. – Не замолчу, – она стояла. – Ты проклял своего первого сына, потом сломал всю жизнь второму, я не могу позволить себе замолчать, я не могу позволить тебе убить третьего. Разочарование и ненависть к одному богу помогли ей устоять; любовь к матери и к братьям второго сделала ее руку крепче стали. Даже самый сильный бог не мог с ней тягаться. – Какое ты чудовище. Какой же ты подонок, – Закон перед ним перестал смеяться. Его черты мешались с Бендзайтен. Мужчина не мог понять, кто из них говорил, и с ужасом он понял, что говорили обе, точнее, одна. Ее чувственные губы скрывали за собой слишком многое, чтобы не излить это. – Самых светлых душишь, детей еще совсем… Знаешь, с чего я так смеюсь? Чудовищем зовут меня, тогда как ты сидишь во славе и на троне. Ты долго не протянешь. Убей меня! Давай! Но помни, что я рано или поздно появятся еще. Они тоже узнают, какой ты, тоже не будут бояться, – она взяла его руку и приложила к своей шее. – Убьешь и проиграешь, ведь так докажешь, я тебя сильнее, и нет у тебя ни капли власти надо мной. Я сильнее… Во мне есть чему умирать, а в тебе все мертво. Оттого ты и боишься. Во мне пусть неживая, но душа, в тебе же ее нет. Смерть лишь сотрет тебя до основания. Не потому ли ты вцепился во власть свою? Что ж, поздравляю, этим ты себя и умертвил. Фундамент храма дал трещину, а новый ты никак все не поставишь, так и строил колонны, своды, стены, крышу. Что? Трещины пошли? Ну а чего ты ожидал? Давай! Убей меня! Убей и умри сам! Разбей фундамент до конца да так, чтобы колонны стены изломали. Никто не вспомнит твой забытый храм… Его самого впервые за долгое время пробил страх. От сомнений он даже положил ладонь на сердце. Зевс боялся. Его повергли в ужас не жрица и не Закон, но их воля и слова. Правдивые слова. Он знал их наизусть, частых гостей своего черепа. В нем что-то зашевелилось. Изваяние разломилось окончательно, и прекрасная статуя обратилась булыжником. – Слишком поздно, – он мягко улыбнулся, глядя на сына. – Слишком поздно стало еще тогда, когда я убил отца. – Знаю, Аид рассказывал. На этом много не построишь. – Я построил. – То, что сломается. Не на страхе должно держаться вечное. Не из паранойи должна состоять жизнь. И с чего такая уверенность, что все повторится? – История всегда повторяется, Бендзайтен. – Неправда. Не история повторяется, а мы ее повторяем. Твой отец глотал своих детей, ему это не сильно помогло. Ты ломаешь сыновьям жизни, но однажды и они восстанут, и потянут за собою дочь твою. Не удивляйся тем же картинам, коль идешь по кругу. – Знаю, но что же еще делать? – Снести все стены, крышу да колонны и начать сначала. Хоть с одним. Дитя уже не обращало на них внимания. Вдоволь проревевшись, оно спало на руках жрицы. Зевс глянул на него – сын приоткрыл зеленые глаза, моргнул – в них ненадолго засияла бронза. Сын потянул к отцу тоненькие ручки. Бог поднес к нему ладонь, убранную с шеи Бендзайтен. Младенец ухватился за его палец и не отпускал, беззубо улыбаясь. Царь Олимпа медлил. Он смотрел на дитя теплеющим лицом, покрывающимся плотью. И те же самые наивные глаза смотрели на него. – Что же я наделал?.. – живым страдать гораздо легче, чем мертвым. – То, что не воротишь, – она посмотрела на огромный кусок угля в метре от них. – Бедная Семела, – жрице стало нестерпимо ее жаль. Девочку убрали с доски лишь потому, что она стала свидетелем еще более низкого падения высшего бога. – Совсем ты не любил ее? – Любил. Я всех любил, кого мучил, – признался Зевс. – Особенно смертных, – ведь дети от смертных богами не становятся. – Их любить так просто. Один миг пролетит, а их уж нет. Я каждой помню имя. Сначала Эвринома, потом Ио, Европа, Леда… – Зевс пустился в перечисление имен на личном кладбище. На памяти Бэнтэн он никогда не был сведущ в датах, но на воображаемом надгробии читал все годы жизни с точностью до месяцев, будто не жизнь смертных измерял, а свою собственную. – Богов любил. Даже когда я ненавидел, я любил. Даже Гефеста, даже Ареса, даже Геру… Но боялся больше, чем любил. И все еще боюсь. – Такое не изменишь в себе за день, – она приголубила спокойное и мирное дитя. – Он больше бог, чем человек, и место ему на небе. Примешь? – Зевс отступил. – Не могу. – Не хочешь? – Не могу, – сознался он. – Гефест был богом от рождения полным. В нем, – Зевс указал на сына, – есть и человек. – А если люди узнают? Если появятся храмы и жрецы, то примешь? Он пристально вгляделся в нее, ища баланс на внутренних весах между правдой и страхом. – Приму, раз есть Закон, то он един для всех. Приму, если станет богом. А до тех пор… – Позабочусь Они в последний раз обменялись равными взглядами и ими же договорились никогда не вспоминать то, что тут было. Зевс никогда не вспомнит демона, готового напасть и перегрызть его хребет, позабудет про волю древнего Закона. Бэнтэн забудет труса на вершине. Они забудут и снова станут теми, кем их привыкли видеть. Зевс ушел. Жрица упала на колени, прижимая к себе существо, которое едва успело родиться, как уже потеряло всех близких. Кроме нее. В ступоре просидела она несколько часов, едва осознавая, что произошло и происходит. Бэнтэн услышала, как кто-то идет по лестнице. Вошла кормилица, становясь с каждым шагом выше и величественнее. Воля высших способна дурить всех, не только смертных. Гера взяла из ее рук ребенка и с материнской нежностью укутала в шерстяное одеяльце. «Его нельзя оставлять на Западе. Зевс может передумать в любой момент», – сказала она, ожидая от жрицы ответа. Служительница встала, сказала ей пару слов так тихо, что богиня больше поняла, читая по губам. Они исчезли в белом свете яркой звездой, летящей назад, на набеса. На следующее утро настоящая кормилица из любопытства решила навестить свою воспитанницу. Ни царевны, ни ребенка, ни Приближенной. Лишь полурассыпавшаяся груда угля да горстка пепла. *** В храме Тысячи Дверей все давно спали. Лишь ветер гулял на верхних этажах, и дерево скрипело под его ногами. Все было мирно. Даже Удзуме уже спала, повиснув на перилах лестницы. Тамотэн открыл глаза. Он уставился в потолок, прислушиваясь к сердцу. Этот запах. Мужчина нашел на своей груди руку Инари, осторожно взял ее и переложил на подушку. Он тихо встал, нашел свою одежду и вышел из комнаты богини. Нет сна. Тамотэн вдохнул полной грудью и пошел с закрытыми глазами по нити своего чутья. До него донеслось детское бормотание. Амэ. Бог поглядел на девочку, вцепившуюся в перила, как маленькая обезьянка. Он посмотрел вниз – третий этаж, больно будет падать. Мужчина бережно отцепил ее руки от перил палец за пальцем и переложил на лавку. Не в первый раз она лунатит, и раньше его такое не будило. Не она. Хозяин вновь пошел по следу. Повеяло железом и светом. Раздраженный зачинавшейся тревогой Тамотэн вдохнул воздух в очередной раз, пробуя его на язык. А кровь-то знакомая. И ветру с подчердачных этажей было не угнаться за ним. Мужчина беззвучной тенью промелькнул за ворота храма. Сухие листья разлетались от его шагов, а жухлая трава смягчала поступь. Он шел по тропе вниз, к подножью. Вдруг трава под ним перестала проминаться. Хозяин наклонился – совсем зеленая. Редкое дело в середину осени. Тогда он заметил у самого подножья что-то белое. Пригляделся – жрица. Она едва идет, опустив голову, одна рука болтается придатком, другая же сцепилась в сверток и прижимает его к груди. За ней тянулся зелено-черный шлейф: трава оживала, но на ней черной лентой волочился след. А вот и кровь. Он оказался перед ней в мгновение ока. Служительница даже не подняла на него глаза. Она остановилась, зашаталась и упала на колени. Бледная, обессиленная, обескровленная. Одной рукой девушка протянула ему шевелящийся сверток, умоляя принять его. Бог откинул кусок шерстяной ткани и увидел крохотное дитя. Он шокировано застыл, пораженный первым и самым очевидным выводом, но тут же увидел и темный пух на голове существа, и лицо, и знакомое выражение. Тамотэн выдохнул – нет меж ними родства, да и не смог бы демон понести дитя. Служительница упорно не опускала руку с новорожденным, утроившимся на ее ладони. Она ждала ответа. Дрожь била все ее тело: ноги с разбитыми коленями, посиневшую руку с торчащей костью, даже голову, но протянутая рука оставалась непоколебима. – Чей? – Зевса. Тамотэн замолчал и задумался. Он сам взял её спицу, заткнутую за пояс. Она была пропитана светом. Божественной кровью. – Чья? – Зевса. Его голова, предпочитавшая мрачные картины светлым, нарисовала не самую хорошую связь. Ему не хватало информации, ответов, но жрица была слаба и мучить ее представлялось ему делом слишком жестоким, недостойным бога войны. – Он может явиться сюда за ним или тобой? – спросил Тамотэн, закрепляя ее оружие на своем поясе. – Да. Перед тем, как принять это дитя, нужно было взвесить, если не все, то самое главное: Зевс уже пытался ее поломать – не доломал, он был ею ранен – не убит, он мог посягнуть на одного из тех, за кого отвечает Хозяин храма. Девушка ослабла и будет для бога легкой добычей, а вот защитить ее будет непросто. – Прошу, примите его, – не «нас», не «меня». «Его». Сама Бендзайтен выглядела так, словно рассыпится тогда, когда ребенка заберут с ее ладони, и была к этому готова. Она просила своего бога, но не за себя, не за свою жизнь, а за жизнь другого. Это пробудило в глубине памяти Тамотэна воспоминание тридцатилетней давности. Впервые ему показалось, что перед ним живое существо, и показалось очень явно. Лишь живое может встать на защиту жизни. А живых он должен защищать. Где-то вдалеке показалась туча. В глазах Тамотэна отразилась молния. Прогремел гром. Оставаться было опасно. – Как его имя? – Дионис. Хозяин осторожно перенял ее ношу. Ребенок смотрел на него со всезнающим спокойствием и умиротворением. Тамотэн изучающе глянул на свою жрицу и ее раны. Она не вставала. Так и сидела, уронив голову на грудь, будто в самом деле начиная развеиваться по ветру. – Ты идешь? – служительница помотала головой. Не может. – В храме ты будешь под защитой. Я прикажу нашим ёкаям быть внимательными и приготовиться к незваным гостям. Если Зевс явится, я сам его встречу. От последних слов она вздрогнула. Жрица попыталась встать, попыталась пошевелить ногами, но не удержалась и рухнула лицом вперед. Едва выпрямив корпус, снова оказавшись на коленях, она вытерла кровь с разбитой губы. – Не могу. Это не страшно. Главное – его защитите. Я отдохну и доползу, – твердо сказала девушка. Тамотэн сжал губы и развернулся. Он присел спиной к ней. – Забирайся, – мужчина слышал, как она взволнованно вздохнула. – Быстрее. Здоровой рукой ухватись за меня, больную не трогай. Ноги просунь мне под руки. Постарайся продержаться, Бендзайтен, – она ухватилась своей тонкой рукой за его плечо. Он закинул ее ноги себе на локти, бережно уложил на ладонях сына Зевса и пошел в гору. Служительница соскальзывала с его спины, и каждый раз ему приходилось тормошить ее словами «держись крепче». Девушка тихо всхлипывала, подтягивалась и снова соскальзывала, но держалась. Как только ворота храма затворились за ними, ребенок почувствовал запах дыма от общего очага и расплакался. Жрица тут же потянулась к нему, но Тамотэн не позволил. Немного грубоватыми движениями, что он когда-то помнил и лишь со временем забыл, мужчина качал дитя. Дионис все еще плакал, но тише. «Одной рукой ты так не сможешь», – сказал бог. Жрица понимала Диониса. Ей тоже ужасно хотелось рыдать, но в отличие от него она не могла себе такого позволить. На плач прибежала взволнованная Инари. Она прикрыла рот рукой, задерживая вскрик. Женщина подлетела к жрице, заглянула ей в глаза, будто надеясь прочесть там объяснение всему, и обняла ее. Вскрик сдержать не удалось – отпрянув, богиня заметила кровь на рукаве, а затем и перелом. Хозяин протянул ей недоношенное дитя, поднял на руки служительницу и понес в свою комнату, где точно было все необходимое для первой помощи. Дзюродзин подлатает, как проснется, а кровь имеет такое же свойство восполняться, как порезы – затягиваться, но очередной шрам останется на ее теле в напоминание о сегодняшней ночи, и Тамотэну это не нравилось. Бог оставит ее у себя: пусть хоть немного подремлет, потом сама уйдет. Остаток ночи Хозяин провел на страже своего храма. Под утро тучи исчезли. Верховный не решился зайти. *** Инари с самого начала сказала, что с Дионисом будет сложно. Дитя родилось гораздо раньше срока, поэтому руку нужно было держать на пульсе и даже не думать убирать. Жрица согласилась. Она не спала несколько ночей подряд и успокоилась, только когда стало понятно, что ребенок выживет. Но это спокойствие было чуждо Бендзайтен, оно будто ей чем-то не нравилось. Когда дела кончались, когда рука убиралась с чужого пульса, она слышала, как свой собственный бил барабаном в ушах. Шепота не было. Голод пропал. Он насытился пролитой кровью, насытился единением, по крайней мере на время. Теперь же её донимала собственная совесть. Слишком многое из того, что она на себя взяла, разбилось по ее же вине: только пробуждающееся чувство между ее богами погасло – какой же она друг? Верховный бог в ее глазах пал ниже Тартара – какая из нее жрица? Любимую смертную сберечь не удалось – какая из нее приближенная? Из своей недальновидности лишила дитя матери – какое из нее милосердие? Из легкомысленности разожгла войну – какая в ней ответственность? И ведь Семелу даже не похоронили. Некому будет прийти к ней на могилу, некому будет вспомнить юную царевну годы спустя, её душа не войдет в обитель Аида, не перейдет Лету вброд, не переродится. И все из-за нее. Разумом она понимала, что задумываться над этим глупо и опрометчиво, что ее соображения не лишены преувеличений, но чувства – не разум. Постепенно они накапливались в ней, с каждой минутой фальшивого спокойствия их становилось больше, а справляться с ними было все сложнее. Под таким грузом и душа коченела. Дико хотелось уйти туда, где никого, и закричать во весь голос, зарыдать, вытрясти из себя все, что успело осесть, но нечто мешало ей. Не стоило перенимать у Афродиты именно это. Гордость – до ужаса глупая вещь. Служительница неотрывно смотрела на серое от облаков небо и крошечные снежинки, пеплом оседающие на мерзлой земле. Теплый пар белым облачком отлетал от ее рта, когда Бэнтэн вздыхала. В саду было прохладно, но холод отрезвлял и помогал регулировать время на самобичевание: она шла в храм тогда, когда пальцы начинало покалывать. Сегодня был спокойный день. Она задумалась: почти в такой же к ней влетел Арес и уволок в Египет. Тогда все еще казалось многообещающим. Если каждое ее задание будет подобным, то сколько еще бед она успеет наворотить? Девушка встала со своего места и пошла к главным воротам. Интересно, а была бы жива Семела, если бы не встретила ее? Семья бы убедила ее избавиться от ребенка, но смертная была бы жива. Но и запрета бы не было, то есть Зевс вполне мог застать ее не в маленьком святилище, а во дворце. Тогда Семела могла бы оказаться в другом месте, и не засвидетельствовать убийства сына. Война бы и не началась вовсе. Гефест бы так и остался у Посейдона в счастливом рабстве, Афина б рано или поздно стала старшей, Арес б не прикоснулся к Афродите, а Афродита бы осталась на свободе, Гелиос – тоже, скелеты Зевса бы дождались похорон, Тюр бы, быть может, взял в жены Ёрд и нежности по Бендзайтен не ведал, Баст и Анубис спали бы спокойно, а Тот корпел над книгами и дальше, и ее боги бы могли остаться там, на самой вершине Такамагахары, как легче бы жилось им всем, Инари, Тамотэну… Как мало было бы проблем в их жизнях, во всем мире! Она потрясла головой, прогоняя эти мысли. Она помнила со времени своего обучения на Западе – они никогда до добра не доводят. Жрица вернулась в комнату Диониса. Там сидела Инари и с умилением играла с ребенком. Ей нравилось предаваться незатейливым забавам и просто следить за тем, как малыш расплывается в улыбке. Служительница подошла к ним и взяла дитя на руки. Пора кормить. Лисички принесли ей теплое молоко, но не спешили уходить – им интересен был комочек на руках у жрицы. Инари приобняла ее за плечо и прислонилась щекой к виску, наблюдая за маленьким будущим богом. – У него же оба родителя с Запада? Бэнтэн кивнула. – По нему видно – улыбается всегда и веселится. Я не слишком разбираюсь в полулюдях, но сдается мне, что чем раньше мы вернем его на родину, тем лучше, – с некоей грустью заключила женщина. Ей нравился ребенок. – Мы подождем, пока Зевс не успокоится окончательно, потом Дионис сам окрепнет, и тогда я попрошу нимф Афродиты позаботиться о нем. Не без моего участия, конечно. Малыш поел и засмеялся, глядя на Бендзайтен. – Это хорошо, а то он посчитает тебя матерью. Не плохо это, нет, но богу не пристало иметь в матерях жрицу. И в простом материнстве ответственности много, – она отвлеклась на его очередные маленькие проказы. – Ох, как нравятся ему твои руки, – Дионис действительно ужасно не хотел расставаться со жрицей и все тянулся к ней. – Посмотри, а глаза-то, – дитя моргнуло, и бронза в его глазах сменилась весенней травой. – Какие красивые у нас глазки! – Да, – Бэнтэн стояла громом пораженная. Ей показалось, что Семела с того света так напоминает ей о совершенных ошибках, довольная тем, что сын Зевса не вырастет бок о бок с неумелой Приближенной. Она тихо хныкнула, но тут же выправилась: нельзя давать себе слабину в такие моменты, категорически нельзя. Инари должна думать, что она со всем справится. Дионис с рождения не должен иметь в ней и ее стойкости сомнений. – Я хочу еще немного прогуляться, – Инари кивнула, довольная негласной просьбой посидеть еще немного с Дионисом. Девушка вышла в наружу. Рядом послышался смех – Дзидзо играл с Удзуме перед тем, как уйти на следующий день. Сегодня же опять на ужине придется с ним прощаться. Она понимала, что ее бы приняли в игру без задней мысли, но не захотела. Жрица выскользнула за ворота и просто пошла вперед. Она помнила этот лес, в свое время излазила его вдоль и поперек, кроме кузни, конечно. Туда заходить было опасно. Служительница задумалась: Тамотэн должен был вернуться к вечеру, сам так сказал; может стоит восполнить пробелы? Просто глянуть на то, что её глаза еще ни разу не встречали. Она пошла по земле, покрытой инеем, изредка наступая на кучки снега. Бендзайтен удивилась, увидев столб дыма. Неужели Тамотэн работает? Сейчас. Когда он должен быть у высших Востока. Девушка начала думать, что же ей сделать и сказать, есть он ее увидит. Ей стало неловко. Жрица решила просто обойти кузню, а потом сделать большой крюк и вернуться назад. Кузня в детстве представлялась ей чуть ли не замком размером с Асгард под стать Тамотэну. В реальности это было небольшое каменное здание, из трубы которого почти всегда валил черный дым. Она услышала мерные удары молотом по металлу и улыбнулась. Служительница обогнула кузню и пошла своей дорогой. За зданием лес расступался – начиналась поляна, тянувшаяся дальше, к самой низине. А еще дальше – край их мира, берег, омывающийся мертвыми водами. Все в их плоском мире рано или поздно выливается туда. Есть в нем и со смертным шаром нечто общее. Девушка оступилась и заметила невдалеке странный камень. Он напоминал ей пирамиду, но очень грубую, будто булыжник сточили. Она осеклась на кузню – молот все еще мерно стучал по металлу. Жрица аккуратно спустилась по некрутому склону, отодвинула ветви кустов, деревьев и увидела, что это не просто камень. Это был памятник. Написано три имени. Первое покрыто потрескавшейся краской.

Инари, Тамотэн, Хатиман.

Иероглифы вырезаны немного криво, точно ножом в спешке. Она посмотрела за памятник и поняла, что после него кончается линия деревьев, кустарников, даже травы. Там ничего не росло. Хатиман… и кто же ты такой? – Что ты тут делаешь? – Тамотэн вырос за ее спиной. Она вздрогнула. – Я гуляла. Ходила кругами и, вот, дошла сюда, – жрица обернулась и поклонилась. Тамотэн кивнул ей, затягивая пояс на теплом кимоно с рукавами до земли. Только выбежал. Она мельком коснулась взглядом кузни и увидела малюсенькое окошко. Стало быть, он пришел за ней. – Понятно. Бендзайтен вдруг стало за себя стыдно. Она не знала, как поддержать беседу, не задавая вопросы, которые вертелись на языке и протирали в нем дыры. – Тебе не стоит пока отходить от храма так далеко, пока у тебя нет оружия, – он вытащил из-за пояса ее спицу. – Держи, так будет спокойнее, – ее глаза расширились. Она отскочила от металла, пропитанного кровью света. Один лишь стальной блеск пробуждал в ней страшные воспоминания. Тамотэн это увидел. Он посмотрел на нее строго. – Бендзайтен, ты не сможешь существовать в этом мире, не проливая чьей-то крови. Ты обязана быть к этому готова и при себе всегда иметь оружие. – Я не хочу. Я не могу уже видеть это. Такой как я вообще лучше не прикасаться к оружию. Я и без него наворотила дел. Тамотэн пристально вгляделся в ее лицо. Он ждал объяснений. Каких же таких дел? Служительница могла ему противопоставить только жалостливый взгляд: ей не хотелось бередить едва затянувшиеся раны, а он же был уверен в необходимости промыть их вновь. Он победил. – Я была плохим другом, плохой жрицей, приближенной... Я умудрилась одной фразой развязать войну, на которой все еще умирают люди… Будто этого мало, я могу понять, не суметь уберечь всех, но не суметь спасти одну, и этим лишить дитя матери… – ее голос дрогнул. – Я уже не знаю, кто я после этого. Кем же меня после этого можно назвать? – она сжала губы, шмыгнула носом и уставилась себе под ноги, ожидая решение Хозяина. Он думал. – Ты оплошала. Оплошала не раз и даже не два, – безжалостно сказал бог. – Ты вспоминаешь об этом? – Постоянно. – Это хорошо. Значит, в дальнейшем ты не оплошаешь, – девушка не видела его лица, но голос не упрекал ее, не злился. Он будто пытался успокоить, но не знал тех слов, которые обычно говорят. – Глупо было думать, что первое задание завершится иным образом. Такого я не ожидал, но близок был. Ошибки есть у всех, – она кротко взглянула на него и увидела, что он не смотрит на нее – только на камень. – Утопив в крови Запад, ты будешь знать, как оставить на плаву другие земли. Причинив им лишь легкие раны, в следующий раз ты обойдешься ссадиной, а затем не оставишь и царапины. Иначе не получится. – Почему же? Почему я не могу иначе? Кто я такая, если не могу? Почему все из-под моих рук оборачивается распрей? – Бендзайтен, ты не можешь не проливать крови. Поэтому ты и Зевса покалечила, и друга своего с Севера, и солнечного бога. Это в твоей природе, и другой тебе уже не стать, – она подняла на него глаза. Бог отвлекся от камня и увидел, что своими словами расстроил ее еще сильнее. Девушка сжала руками подол кимоно и поникла. Всем своим видом она извинялась за то, что, судя по всему, никогда не сможет в корне измениться, никогда не сможет стать иной для Тамотэна, никогда не сможет стать недемоном. Упомянув и самые болезненные для нее грехи, он окончательно разбередил рану. Давно просившиеся наружу слезы тихо выступили одна за другой на ее глазах. Бог почти испуганно приподнял остатки от бровей. Жрица в его глазах вдруг чуть ли не уменьшилась. Ссутулившись, склонившись, она напоминала малое потерянное дитя. Девочка прятала глаза, закрыла лицо руками, пытаясь удержать все в себе и не дать просочиться наружу ничему больше. Хозяин это видел и понимал, что так нельзя. Многое можно проглотить, но не тогда, когда ты полон. Нужно было что-то сказать, а он не знал, что. Нужно было успокоить, а он не знал, как. – Бендзайтен, ты всегда будешь проливать кровь и свою, и чужую, а все потому, что руки у тебя не скользкие, чтобы из любой ситуации выскальзывать змеей. Ты ими держишь меч, – Тамотэн видел, что пока на нее смотрят, она не даст волю себе. Боится, что вдруг слабой посчитают, засомневаются. Хозяин шагнул ей навстречу и замкнул руки кольцом вокруг ее головы. Рукава кимоно ширмой загородили весь остальной мир. Девочка затряслась и кротко подалась вперед, уткнувшись лбом в грудь Тамотэна. Всхлипов становилось все больше. – Ты этот меч не побоялась занести над богом, когда хотела защитить живое, когда опасность угрожала тем, кто дорог, – она вцепилась в его кимоно, спрятала в нем свое лицо и зарыдала. – Я его вложил в руки твои лишь с этой целью и с никакой другой. Ты приняла его. Иной тебе не быть. Ты будешь биться, будешь защищать своих, будешь лить кровь: сначала много, потом научишься лить меньше. Ты слышишь, Бендзайтен? – понемногу она успокаивалась. Неловко, боязливо, будто ожидая, что их отрубят, девочка протянула руки и обняла ими бога, все еще боясь поднять лицо. Она шмыгала носом, но теперь не тряслась в истерике. – Это твоя природа. Ты воспитана богом войны. В тебе его воля. Ее ты изменить не сможешь, – он опустил свои большие ладони на ее плечи в неумелой ласке и погладил по фиолетовым волосам. Они стояли так еще немного. Бендзайтен думала над его словами, заражалась его спокойствием и теплом. От него пахло каленым железом и дымом. Войной. И запах этот показался ей таким родным и успокаивающим, что жрицу потянуло в сон. Девочка была уверена, что под его защитой ей ничего не грозит. Никогда. Она впервые ощущала, что Тамотэн испытывает за нее толику гордости, и это делало ее счастливой. Бог же теперь и кожей своей чувствовал, что перед ним совсем живая душа. Пусть молодая и неопытная, но живая. Его взгляд примагнитился к именам на камне. К имени того, кто уж давным-давно не с ними. То была его ошибка, и ее он помнил всегда. Ее он второй раз не допустит. Они разошлись тихо и безмолвно. Временами Тамотэн видел фиолетовую макушку, мелькающую средь кустов и деревьев возле кузни. Она перестала бояться заходить сюда. Однажды он вышел подышать свежим воздухом. Ноги всегда сами вели его к камню. Теперь и его имя было закрашено. Рядом тлела палочка благовоний. До него донесся тихий звон: жрица поправила спицу в волосах и легонько стукнула по ней ногтем. Он усмехнулся. Хоть один из двух послушный. Первый таким не был, и теперь от него ничего не осталось. Только памятник. *** Дионис рос и креп с каждым днем. Ему все казалось интересным. Малышу нравилось это место. Едва встав на ноги, он принялся бегать по этажам храма: то за Инари, то за Бендзайтен, то за Удзуме. Один не хотел оставаться ни в коем случае, не зная, что ему и не позволили бы; увязывался хвостом да ходил за кем-то. Дошло до того, что он поклонился Дзидзо, когда тот вернулся с очередной вылазки. Хозяева это не одобрили. Их беспокоило и то, что ребенок говорил, и говорил на их языке больше, чем на родном. Постепенно подходило время для него отправиться обратно, на свои земли. Инари взгрустнула: ей нравилось возиться с детьми, а вот Удзумэ почти обрадовалась – ее ревность к другому маленькому богу пошла на убыль. Дзюродзин, уверенный в том, что ребенка уже разбаловали женщины, которые не спускали его с рук, подошел к вопросу философски: им в храме хватало и одного лентяя, поэтому если они хотят подложить свинью западным богам, то могут забрать и Дайкоку. Жрица же грустила. Она понимала, что ей нужно отпустить его, пока Дионис еще не уверился в том, что меж ними есть родство, но сама это родство уже почти ощущала. С грустной улыбкой она оборвала эту нить со своей стороны. Бендзайтен написала письмо Афине и Аресу, чтобы в скором времени помогли ей тайно перенести их брата. Дзидзо передал. Она уже пыталась описать им все то, что случилось, в письмах, но получалось скверно. Тогда богиня не выдержала недомолвок, сама явилась в храм. Она все поняла еще до того, как они успели поздороваться, по лицу Диониса на руках служительницы. А семья-то растет. Арес впервые за долгое время воодушевился. Он часто залетал в храм, чтобы увидеться с Бэнтэн, даже успел подучить несколько восточных слов, чем часто хвастался перед сестрой; но теперь бывал здесь через день. Арес мог возиться с братом вечность. Дионис казался ему таким смешным и милым, что как только он видел брата, тот тут же оказывался на его плечах. Бог не привык в себе копаться, боясь однажды раскопать что-то такое, что ему не понравится, но Бендзайтен даже копать не надо было. Пережив столько горя, Арес никому не желал пройти через такое же, особенно своим братьям. Гефест не шел с ним на сближение, и сам бог войны к нему не стремился. Его не оттолкнули ни внешность, ни женитьба, ни даже близость Гефеста к отцу. Сам кузнец оказался чужд Аресу. Он был наивен, даже чем-то мил в своей наивности, добродушен и бесхитростен, как дитя, но было в нем нечто такое, что почти пугало Ареса: Гефест смотрел на богов, как на механизмы. Он будто не считал их за живых. Столько лет кузнец провел под толщей воды, в окружении лишь статуй, молота да наковальни, но он будто отказывался меняться. Живыми для него остались Зевс и Посейдон, даже на мать он смотрел, бывало, так, будто перед ним не богиня, а изваяние, принадлежащее храму Зевса. Арес не осуждал его за это, просто не понимал, немного злился, что под его эгидой Афродита не покидала дома, но осознавал, что муж имел на то полное право. Раз она не бежит от него, не пишет никому писем, наверное, она счастлива. Ему хотелось в это верить. Дионис же был другим, он сам тянулся к Аресу, будто чувствуя под кожей родную кровь. Бог знал, что мог помочь, мог стать такой опорой или ее частью, какой была для него Афина. Ему хотелось счастья для него, хотелось научить тому, с чем сложно было справляться самому, без отца: хотелось научить его охоте, научить брить лицо, а не сдирать с него кожу, научить быть сильным и слабостей своих не бояться, лишить тех бед, которым он подвергся сам. Семья для Ареса была всем, пусть членов в ней можно было пересчитать по пальцам одной руки самого неудавшегося гладиатора, это были его любимые пальцы. Они согласились придержать у себя маленького Диониса, пока жрица попытается уговорить Афродиту помочь. А это было сложно. К ней невозможно было подступиться: Гефест никого не впускал в дом, все письма читал сам, а дело было столь секретным, что и ему нельзя знать ничего лишнего. Надавить сверху можно было только через царскую чету. Зевс заподозрит, если она к нему вдруг обратится. Он мог помочь, а мог опять пасть в бездну, а мог помочь и пасть в нее чуть позже. Тогда она решилась на отчаянный шаг и написала Гере. Девушка давно поняла, что ошибалась в ней. Пусть высокомерна и холодна эта богиня, но был в ней принцип, что заставлял Бэнтэн склонить голову в уважении. Для Геры не было чужих детей. Даже внебрачного ребенка мужа она пыталась спасти, хоть и сама могла попасть под удар. Жрица искренне надеялась на то, что не прогадала, что поняла царицу правильно. Дрожащими руками она передавала письмо от лица Афины, в котором ничего не говорилось напрямую. Она должна догадаться от кого оно и зачем. Ответа не было. Пару дней спустя явился слуга Гермеса со свитком из храма Кузнеца. Ее там ожидали. Афродита не сразу узнала Бендзайтен. Ее глаза долго не могли привыкнуть к тому, что девушка дышала, двигалась. Живая жрица смотрелась инородно. Богиня внимательно ее выслушала, дала согласие и замолчала, ожидая, что служительница уйдет сама. Бэнтэн же старалась не выдавать своего ужаса. Перед ней сидела не Афродита. Это не была она. Складывалось ощущение, что настоящая богиня где-то в этом храме, прячется от нее, а это просто очередная поделка Гефеста. Но в этот момент муж женщины вынырнул из коридора, поцеловал ее в висок, поправил волосы на неподвижных плечах и смерил жрицу взглядом добродушным, но недовольным. Ее скоро погонят. Служительница вгляделась в глаза бывшей эгиды и нашла в их пустоте огонек, едва вспыхнувший на тлеющих углях. Девушка вцепилась в руку Афродиты и заговорила самым убедительным голосом, на который была способна. «Гера попросила, чтобы Афродита за своими нимфами проследила. Меня они не слушают», – она и не знала, что способна так нагло врать и льстить, но Гефест был простодушен. Нехотя, он отпустил Афродиту со жрицей. Если это и было проклятие, то наложили его на саму Афродиту, а не на храм, ведь за его пределами она все еще напоминала ожившую скульптуру. Богиня лично занялась этим делом: нашла и место в мире смертных, и самых заботливых из своих нимф туда отправила. Она уже собиралась возвращаться, как эта упрямая Бендайтен преградила путь и заставила ее убедиться в том, что их затея не обернется неудачей в самом конце. – Святилище маленькое, тихое, никто его тут не найдет, – богиня шла по траве очень опасливо – за три года ее ноги отвыкли от иной поверхности, кроме холодных золота да мрамора. Земля была теплой и мягкой. Вокруг очень много зеленого. И солнца. – Отлично. Скоро и моего божонка доставят, – усмехнулась Бендзайтен. Афродита никак не отреагировала. – Как ты? Я побоялась при Гефесте спрашивать. – Как я? – удивилась Афродита. Это была первая эмоция, промелькнувшая на ее лице за весь день. – Не надо. – Что не надо? – Я вернусь. Я не могу не вернуться. Если ты не хочешь, чтобы я окончательно сломалась, не доставай меня отсюда, – в глазах богини промелькнула мольба, а жрица поняла, что с ней произошло что-то очень нехорошее, и она просто не может теперь оставить ее так. – Афродита? В ней снова стало пусто. Даже зрачки не фокусировались на служительнице. – Дита, – мягко сказала служительница. Старое обращение на мгновение вернуло ее в мир, – ты мне ничего не расскажешь, так? – богиня немо согласилась. – Хорошо, я тебя поняла. Я отстану от тебя при одном условии: если ты до вечера останешься с нами, – Бэнтэн понимала, что пустую оболочку расспрашивать бесполезно, сначала ее нужно оживить. Афродита не противилась и попалась в сеть жрицы. Они ждали в святилище, сидя в общей зале друг напротив друга. Вскоре в дверь их маленького святилища постучали. Жрица подскочила отпереть вход. «Это мы!» – прозвучал знакомый голос. Афродита встала и из любопытства пошла за жрицей. Как непривычно это было, идти куда-то по своему желанию, потому что сама захотела. В проходе стоял Арес с мальчишкой лет двух-трех, устроившимся на его плечах. Он спустил ребенка на землю и радостно обнял Бендзайтен. – Долго ждали? – рассмеялся мужчина. Богиня остолбенела от того, как он изменился. И до этого высокий бог теперь едва не задевал головой потолок. Жилистые руки наконец смотрелись симметрично, не волочились по земле. Лицо его тоже совсем возмужало. Все, кроме детских глаз, вовсе не подходящих телу воина: слишком светлых. Статичный Арес теперь не казался неловким, но в движении все в нем выдавало того самого мальчика, который был ей хорошо знаком. – Здравствуй, Афродита, – он заметил женщину и подошел к ней, – еще помнишь меня? – бог улыбнулся ей и запустил руку в волосы на затылке. Она промолчала, хоть Бендзайтен заметила в ней легкое колебание. Девушка подала знак Аресу, чтобы не удивлялся, не расспрашивал пока и стер эту обеспокоенную мину со своего лица. – Дионис, – он хлопнул брата по плечу, – отлипни от Бэнтэн и познакомься с Афродитой, она, между прочим, жена твоего брата, – жрица дала ему мягкий подзатыльник, но он не понял, за что именно. – Здравствуйте, – он нехотя отпустил колени служительницы, в которые влетел, как только оказался на полу, и подошел к богине. – Здравствуй, – выдавила из себя Афродита. Ее на секунду накрыла дрожь и тут же отпустила. – А вы жена Ареса? – Нет, Гефеста. Мальчик нахмурился её ответу: опять ему говорят о многочисленной семье, которая палец о палец не ударила, чтобы познакомиться с ним. Он вернулся к жрице, ухватился за ее ногу и даже немного отпихнул Ареса от Бэнтэн. – Я могу идти? – подала голос Афродита. – Нет, где там твои нимфы? Пусть встретятся с божонком, а мы пока былое вспомним, сыграть успеем пару раз. Не верится, что уж прошло четыре года, – Бендзайтен вцепилась в нее слишком крепко, она держала ее с невиданным упорством. – Или ты боишься снова проиграть? – Ни в жизнь, – огонек былой гордости зажегся в зрачках Афродиты. У нее уже не было выбора: Бэнтэн нащупала след, и она найдет ее в этом стеклянном лабиринте неживых кукольных глаз. – Отлично, у меня как раз чай с собой остался. Тот самый каркаде, – засмеялась девушка, увлекая ее за собой. Через полчаса смеялась и Афродита. Сначала совсем тихо, потом в голос. Медные глаза зажигались, оживали, становились такими же яркими и прекрасными, какими были тогда, до свадьбы. Они играли в петтейю, пародировали знакомых и делились всем забавным, что произошло с ними за прошедшее время, точнее, Арес и Бендзайтен делились. За окном смеркалось, небо становилось все темнее и темнее, и тогда Афродита загрустила. Она не могла оторвать взгляд от луны, сияющей на небосводе серебром. – Что же вы наделали, – девушка уронила свои руки вдоль тела и закрыла глаза. – Я же теперь не смогу жить, – неожиданно спокойно произнесла она. – А что же еще мы могли сделать? – призналась жрица. – Когда я увидела тебя там, мне показалось, что это твоя статуя, которую ради шутки усадили на диван. Я знаю, что ты не расскажешь, – понимающе добавила служительница, – но так, между делом говоря, если ты вдруг, я не знаю, с чего-то захочешь внезапно развеяться, прийти сюда и отдохнуть от храма Кузнеца (и от самого кузнеца), то мы против не будем, – Афродита уже хотела сказать, что против будет кое-кто другой, – а те, кто ничего не знают, против ничего не имеют. – Да и если узнают, мы скажем, что ты нам понадобилась ужасно срочно, – закивал Арес. – И когда? – Хоть каждый день, а дальше – решай сама, – сказала жрица. Они вышли подышать свежим воздухом. Богиня понимала, что ей пора возвращаться. Это был крайний срок. Она с боязнью и в метаниях смотрела в небо. На ее голову что-то опустилось. «Не беспокойся, тебя уже мне поздно проклинать», – улыбнулась Бэнтэн. Только в храме Кузнеца Афродита сняла с себя венок из белых однодневных цветов. Она прикоснулась к лепесткам дрожащими пальцами. Один из них опал. Девушка вдохнула сладкий запах, наполненный свежестью, солнцем, свободой. Ее сердце сдавили тиски. Нет, это был всего лишь один день, один праздник, вспомнила о счастье, и хватит. Если она и в самом деле будет убегать из храма, то Гефест прознает. Будет больно, возможно, и не ей одной. Как только Афродита услышала тяжелые шаги, девушка мигом спрятала венок в вазу. Ему нельзя знать и об этом. Ему вообще ничего нельзя знать. «Здравствуй», – сказал ей муж, целуя в висок сидящую на ложе богиню. «Здравствуй», – ответила Дита. Он посмотрел на нее, приметил что-то. Какая-то черта в ней изменилась, или струна расстроилась, механизмы раскрутились. Другой она стала. Ему не понравилось. Утром, проводив Гефеста, девушка достала из вазы мертвые цветы и подошла с ними к открытому окну первого этажа. Надо выбросить. Надо выбросить, чтобы не терзали. Она ждала, когда заживет вывих, чтобы цветы улетели подальше. Ждала, наблюдала за тем, как светлеют синяки. Афродита бросила венок, а потом перелезла через подоконник, через стену из статуй и побежала так быстро, как могла. Потом она поймет, через какое же окно удобнее всего сбегать и по какой бежать тропе, как возвращаться быстро, незаметно, а пока она ступала по наитию, как мышка, что пытается запутать следы для своей кошки. Бендзайтен радовалась тому, что теперь святилище – убежище для двух богов, если не трех, поскольку и Арес залетал довольно часто. Афродита по прежнему ничего не говорила. Она отмалчивалась и отговаривалась тем, что ничего, что было бы не по закону, не происходит. Девушка не наседала. Бэнтэн понимала, что настанет время, и богиня все расскажет. Ей нужно все обдумать, все решить. Тем более, что у самой жрицы своих дел было немало. Дионису особенно тяжело давалось расставание с Бендзайтен. В нем пробуждался характер, и мальчик ходил вечно недовольный. Его могло окружать десять нимф, сто, но он упорно гнул свое. Ему не нужно много, ему нужно только то, что ему нужно, и он искренне не понимал, почему это так сложно для остальных. Жрица навещала его пару раз в неделю, и в это время ребенок от нее не отлипал. Дионис даже отталкивал Ареса, когда тот хотел поприветствовать свою небожественную сестру, ведь времени мало, так пусть оно достается только ему. Бэнтэн такой подход не разделяла и частенько вступала в споры с маленьким богом, в которых выигрывала зачастую, не потому что была права, а просто из-за куда большего опыта. Оттого он просто перестал с ней спорить и уходил дуться, считая, что его обидели. Ему хотелось, чтобы она пришла сама и обняла его, чтобы посмотрела на него и приласкала, но и такое проходило не всегда. Однажды они не очень хорошо расстались. А потом она просто не пришла. Ее не было неделю, две, месяц, два, три… Он начал верить, что она настолько разозлилась на него, что ушла навсегда. Брат заверял его, что такого быть не может, и у жрицы просто есть другие боги, которые живут далеко на великом Севере, и им тоже нужна помощь. Дионис упорно не хотел осознавать тот факт, что Бендзайтен нужно делиться, и пришел в ужас, узнав, что богов еще больше, чем он привык думать. Зато с ним всегда был Арес. Он гордился братом. Бог войны был такой высокий, сильный и веселый, что Дионис не мог устоять перед соблазном все повторять за ним, а Ареса это умиляло. Он и сам не всегда мог удержаться, чтобы не потрепать его темные мягкие кудряшки. Арес не только играл с ним, но и учил всему такому, что могло бы пригодиться в жизни: учил ходить по лесу так, чтобы запоминать дорогу, учил читать звезды, не все, только самые важные, учил играть в петтейю и, разумеется, спорить, чтобы хоть как-то мог он противостоять Бэнтэн, не опускаясь до обиды. Мальчишка очень любил брата, но ничего не мог с собой поделать, когда видел, что Арес относился к его жрице очень тепло, а она отвечала ему тем же. Даже тогда, когда служительница вернулась, вся пропахшая костром и морозом, с потрескавшимися руками, первым она обняла Ареса. Дионису же захотелось плакать от вида ее покалеченных пальцев. Он не мог отпустить ее от себя, пока не залил слезами каждую царапину. Бэнтэн удивленно уставилась на свои руки. «Бог жизни, сразу видно», – и ни единой раны. Дионис еще никогда себя таким довольным и гордым не ощущал. Потом он понял, что встревать между Аресом и жрицей – дело неблагодарное и бесполезное. Да и Ареса частенько увлекала другая богиня. Афродита ему сначала не понравилась. Он не понимал, почему она вечно на всех ругается и обзывается, почему все над этим смеются, почему ей все спускают с рук. Лишь со временем до него дошло, что в ее шутливых перебранках, в ее легких уколах и заключалась крепкая привязанность. Она дразнилась, не упускала возможности поддеть его, но тут же переставала и извинялась, если случайно заигрывалась слишком сильно. В ней крылось очень много тепла, о котором она сама не всегда знала. Дионис думал, что раз уж жена его брата такая хорошая богиня, то и сам Гефест придется ему по душе. Афродита прибегала к нему почти каждый день. Вся подорванная и до жути шальная. Она учила его тому, что пригодится потом. Ее уроки навязчивыми воспоминаниями будут преследовать его почти всю жизнь. Год за годом Дионис прикипал к ним, ко всем трем. Даже Афродита станет ему чуть ли не сестрой, пусть гораздо старшей. При всем таком, назвать сестрой Бэнтэн у него не получалось. Особое сохранилось у него к ней отношение. Богиня это видела и посмеивалась то над ним, то над жрицей. Он не всегда понимал её шутки, однажды жутко на нее вспылил и даже хлопнул по колену. Девушка чуть не упала. Она осела, сжимаясь от боли, тут же улыбнулась и попросила никому об этом не говорить. Осознание всего происходящего добиралось до него семимильными шагами, но добиралось неумолимо. Постепенно Дионис взрослел, рос и видел чуть больше с новой точки зрения. Ему потихоньку рассказывали, что же его ждет. Быть настоящим богом ему хотелось, но не сильно, скорее, чтобы больше походить на Ареса. Мир открывался ему с новой стороны, когда даже него долетали такие разговоры, которые ему не предназначались. И они закалили его решение. Стать богом он обязан. *** Бендзайтен и Афродита заперлись на кухне, понадеялись, что маленький божонок еще спит в такую рань, и просто сидели молча. Дионису за дверью показалось, будто между ними происходил бессловесный разговор. Насколько он мог понять их обоюдную неловкость, служительница что-то заметила на теле Афродиты, и это потянуло за собой серьезное разбирательство. Первой заговорила жрица. – И как давно? – по ней было видно, что она не хотела говорить это с жалостью, но так уж получилось, и такой тон здорово ударил по гордости Афродиты. – С самого первого дня, – призналась богиня. – И так почти каждую ночь. Иногда у него хорошее настроение, и мне почти не больно. – Почти не больно? И как же часто тебе ломают ноги? – Тише, разбудишь нашего божонка, – она сделала глоток из кружки. – Частенько он ломал мне нос, руки выворачивал и изнутри все рвал, – говорила Афродита, как ни в чем не бывало. – Я же особенная, я заживаю за день. – И ничего…? – Я его жена, Бэнтэн, – она пристукнула кружкой по столу. – Я ничего не могу. Пока он несет надо мной эгиду, он может хоть убить меня, если посчитает нужным, хоть подвесить в небе на цепях, как его долбанный папаша, чтоб их обоих, – она успокоилась быстрее, чем завелась. – Мне в зеркало и так смотреть противно, – она схватилась за зеркальце на поясе, но только схватилась – не посмотрелась, точно боясь своего отражения. – Дита, – с надеждой протянула Бендзайтен, – есть ли хоть что-то, что я могу сделать для тебя? – Боюсь ты уже сделала все так, что я задумываюсь и об убийстве, и о самоубийстве гораздо чаще прежнего, а самое смешное в том, что я тебе за это благодарна. Пока наш малыш подрастает, пока я еще могу дышать здесь, я живу, но что будет потом, я не знаю. – Но я… – Не вмешивайся. Чтобы ни тебя, ни Ареса я в своей супружеской жизни не видела, поняла меня? Все будет хорошо. Она сказала свою угрозу с такой заботой в голосе, что даже Дионис осознал: богиня успокаивает Бэнтэн. Она как будто понимала, что перешагни они черту – их всех прихлопнут молотом на наковальне. Одной погибать не так страшно, как тянуть на дно других. И все же, как видел маленьких бог, тяжелее всего приходилось именно Аресу. Дионис не помнил, когда это все началось. Эта точка в его сознании размазывалась на несколько месяцев, если не на год. Арес в его глазах выглядел так, словно сидел на измене. Он вечно колебался, потом краснел, затем ходил весь хмурый и сам на себя злой. Бродить по лесу мог часами с миной кислее лимона. Бэнтэн на это понимающе кивала, а Афродита от Ареса отличалась мало. Временами с ними двумя невозможно было находиться рядом. Дионис точно попадал в реку, где было сразу два течения: одно относило его в одну сторону, другое – в другую, а по итогу тело просто разрывало. Ему и себя хватало. Гулять по лесу мальчик любил. Его спокойно отпускали на все четыре стороны с тех пор, как стукнул первый десяток. Он с раннего детства знал, что лес вреда ему не причинит. Растения тянулись к его рукам, хищные животные чуяли божественную кровь обходили стороной. Тут было безмятежно и спокойно. Дионис мог лежать в тени ветвей, мог бродить и забираться на деревья, играть в прятки с феями. Увидев брата, он обычно с криком бросался вперед, но в этот раз не стал. Что-то напряженное было в лице Ареса. Мальчик побоялся, что сейчас может нечаянно отвлечь его от чего-то важного и этим разозлить. Бог войны шел вдоль линии озерных кустарников, старался держать голову прямо, но все равно косился на звуки плеска воды, потом отворачивался с таким выражением, точно виновен в чем-то, и снова обращал свой взгляд туда же. Он остановился, присмотрелся, сжал губы и часто задышал, потом его как будто окатили красной краской с головы до ног, и быстрым шагом бог прошел мимо Диониса, не заметив его. Мальчишка подошел к озеру настороженно, ожидая, что там будет чудовище или огромная рыба. Все оказалось прозаичнее. Жрица и Афродита нашли логово дриад – озеро с теплой водой, окруженное деревьями. Он уже видел, что тут было: одна решила искупаться, ну, а другую просто взяла на спор. Афродита уже сбросила одежду и добежала до середины, подначивая Бендзайтен быстрее догонять ее. Жрица возмущалась ее наглости со скрытой улыбкой и грозилась утопить. Она скинула тунику на берегу и со смехом бросилась в воду. Дионис подкрался к светлой тунике жрицы, глянул, смотрит ли она, и одним рывком стащил. Мальчик приложился спиной к дереву и сполз вниз с тихим хихиканьем. Победа! Он стыдливо, словно прямо сейчас его поймают за руку, прижал находку к сердцу. Пусть разозлится, пусть отчитает и лишит сладкого, пусть нажалуется на него Аресу, но думать и говорить всё это время будет лишь о нем, о других богах не заикаясь и не ведая. Дионис глянул через плечо на озеро и побежал в чащу, уверенный, что его не заметили. Ему долгое время оставалось неведомо, что же он хотел от своей жрицы. Он все понял, лишь когда воочию увидел. То напряжение между Аресом и Афродитой не прошло бесследно. Раньше они могли вдвоем провести хоть целый день, играть могли, болтать могли и спорить. Им вообще было очень весело друг с другом до сего момента: во многом похожие своими колкостями и ужимками, с одной стороны, совсем отличные, с другой, они дополняли друг друга лучше луны и солнца. Теперь же стоило одному войти в комнату, как другой тут же сбегал чуть ни в окно. Сторониться друг друга стали страшно. Дионис думал, что они просто поссорились, и никак не могут помириться, уже хотел их лично об этом попросить, но трогать Ареса в таком состоянии не хотел, а Афродита день ото дня выглядела все несчастнее. Дионис не был глуп. Мал и неопытен, но не глуп. Он смог догадаться, что богиня мужа не особо любит, смог догадаться и о том, почему же. Тогда впервые всплыла в его голове фраза Афродиты.

Ох, Дионис, заканчивай ты обижаться и молчать. Ты тем самым ее терзаешь больше. Нельзя заставить полюбить, причиняя боль. Вообще нельзя заставить полюбить. Заставить можно только ненавидеть и бояться, а этому тебя пусть учат другие боги, но не мы…

Да и строить догадки не особо нужно было – только рано вставать, чтобы видеть медленно светлеющие синие отпечатки чудовищных ладоней на шее, руках, ногах девушки. Другого, второго брата, он не знал, но уже его ненавидел. Он не понимал, почему же она просто не уйдет от него, не поселится здесь, с ним. Дионис же ее не выгонит. Однако мальчишка понимал, что если такое всезнающее и всесильное в его глазах существо, как Бендзайтен, не может ничего сделать, то всё действительно слишком сложно. В тот день она подзадержалась, зато Афродита снова пришла очень рано, а братец и не уходил, оставшись ночевать. Они с ним разлеглись на полу в общей комнате, головами к окну, и всю ночь Арес рассказывал ему истории об их отце и им порожденных созвездиях. Напрасная попытка вызвать любовь к царю Олимпа, из-за которого ему ни слова на рассказывали о матери. Афродита тихо вошла, когда Арес уже проснулся. Он попытался улыбнуться и кивнул ей. Едва богиня заметила его, как мельком двинулась на кухню. Мужчина почему-то очень быстро встал и пошел за ней. Дионис услышал, как Арес попытался ее остановить, но девушка хлопнула его по руке. Мальчик приоткрыл один глаз и увидел, что в этот раз «следов» на теле Афродиты было гораздо больше обычного, а для Ареса пока и «обычного» не существовало. Они начали о чем-то говорить и спорить, почти ругаться, но осеклись на Диониса. Мальчик притворился, что спит. Боги вышли из домика на воздух. Он подскочил и побежал за ними. – Почему вы мне не сказали? – Знали, что тебе это не понравится. И были правы. – Да какая разница, понравится мне это или нет! – прикрикнул Арес. Он тут же спохватился. Ему не хотелось повышать на нее голос, просто в этот момент он был так зол на всех и вся, что трудно описать. – Давай, я посмотрю. Сильно болит? Она ударила его по рукам. – А как ты думаешь? Это всего лишь пара ребер, – сорвалась Афродита. – Не трогай меня. Не прикасайся даже. Не смотри, – девушка отошла от него. – Но вдруг у тебя что-то серьезное? – он сделал шаг навстречу. – Серьезное? – она тихо и хрипло засмеялась, качая головой. – Так на тело мое посмотреть хочешь? Потрогать хочешь? Будто я не знаю, – ее трясло от гнева. – Что же, смотри, – богиня сбросила с себя тунику и накидку, представ перед Аресом обнаженной. Ее любимое зеркало отлетело в высокую траву. – Разве не прекраснейшее тело? – на ней не было живого места, на шкуре леопарда меньше пятен. Кругом кровоподтеки, будто Гефест догадывался, что его жена не сидит дома, будто думал, что это какой-то дефект и его можно исправить, сломав руку или ногу, исколотив неровный слиток кувалдой. – Как же я это все ненавижу! – она все отталкивала и отталкивала Ареса. – Не трогай меня! Не трогай! – бог опустил глаза и руки. На лице его беспокойство приняло оттенок страха. Как можно понять руку на такое неземное существо, как Афродита? На такую ласковую и нежную богиню, что без промедления откликнулась на их зов о помощи, что нимф своих не бросила и слушалась приказов. Как сил ему хватило подумать о таком? – Как он может...? – Все он может, – она повернулась к нему спиной и обняла себя за плечи. – Поверь мне, все он может. Каждую ночь может. Душить меня руками иль подушками. Откручивать кисти, что игрушке. И рвать меня изнутри так, что внутренности на место встать не могут! – под его взглядом ей захотелось содрать с себя кожу, стереть все отпечатки, но они давно въелись в нее и стали ее частью. Она боялась, что однажды он все же увидит ее такой, увидит отвратительной и покалеченной, какой она сама себя всегда видела в огромных зеркалах храма Кузнеца. – Дита, – он посмотрел на ее спину, считая следы Гефестовых ладоней, – как ты можешь позволять ему так обращаться с собой? – А что же я могу? Он делает все по Закону. Держу пари, что Зевс и сам так Геру колотил, что один родился хромой, а другой в крови купался, точно в море, – она виновато замолчала. – Я сама себя продала. Это мое решение было. Теперь смотрю на вас и понимаю, что сделку бы не поменяла. Я с самого начала в договоре значилась, как вещь. В том храме… Там все иначе. Я там совсем и не жива. Арес, меня ковали, исправляли, переплавляли так, чтобы я идеально подходила, чтобы мой муж был доволен, рад. Не смотри на меня, прошу тебя… Там я просто статуя. Я и рта открыть не могу, и пальцем пошевелить… А быть может, и не только там. Придет день. Тот самый, когда и божонок наш дозреет, я не смогу сбегать без оправдания. Тогда я полностью окаменею. Я надеюсь, – она судорожно вздохнула. – Я не смогу там жить. Арес… – выдохнула и заговорила неровно, сбивчиво. – Я же все вижу. Теперь ты понял? Я всего лишь вещь. Не нужно на меня смотреть так, как ты смотришь. Тебе это во вред. Моя жизнь кончена, и мне ее не жаль уже, а твою – наоборот. И тела ненавистного мне не жаль. – Не уходи, – мужчина обнял ее со спины, едва касаясь, чтобы не тревожить заживающие раны. – Не возвращайся к нему. Я не пущу тебя. – Не смей меня останавливать! Ты хоть можешь себе представить, какой скандал тогда поднимется? Он прав со всех сторон, бесчеловечен, но прав. Ты знаешь, что будет с тобой? Тебя изгонят, тебя казнят, возможно сошлют в Тартар. А Зевс и рад будет такой возможности. Что с Бэнтэн станет? Вас могут лишить над ней эгиды. Она совсем останется без крова на Олимпе, и каждый будет волен делать с ней все то, через что я прохожу одна. И каково без вас будет Дионису? – Разве это повод выбрасывать тебя ему на растерзание? – Мне это тело никчемное и грязное не жалко. Не понимаю, почему ты жалеешь его. – Не говори так. Идем в дом, ты совсем продрогнешь. А там и восстановишься быстрее, – но Афродита не двигалась с места. – Хорошо, я сам, – он бережно взял ее на руки за те места, которые остались нетронутыми, и понес в дом. Арес наложил припарки туда, куда мог, вернулся за одеждой Афродиты и протянул ей. Девушка отмахнулась. Тогда он положил перед ней на стол зеркальце. Она перевернула его отражением вниз и только потом забрала. Арес сел напротив нее. – Может мне поговорить с ним? – Не смей. – Я ему доходчиво все объясню. – Не объяснишь. – Хочешь, я убью его? – со всей серьезностью спросил Арес. – Не вздумай ломать себе жизнь из-за меня, мальчишка! – Почему я не могу сломать свою и без того изломанную жизнь ради тебя, когда ты свою ломаешь каждый день? – Дионис перестал дышать от напряжения. – Поверь мне, это не так страшно. А что насчет жизни, так я ее сломала, когда вышла замуж. Мне уже не больно почти. Там я ничего не чувствую. Я оживаю здесь. Ему я статуя, ему я безделушка, которую можно швырять о стенку до посинения. А мне уже и все равно. Я и сама чувствую, что золото это мне к горлу подступает. И тогда он прав становится. Я просто «чем-то» становлюсь. – Не говори так про себя в моем присутствии. – А кто ты мне, чтобы запрещать? Над этой тушей лишь один хозяин. – И про свое тело – тоже. Я не приказываю, я прошу. – Какое тебе дело? – Ты хорошая, и тело у тебя хорошее, и вся ты замечательная, по крайней мере, для меня, – сказал Арес. Он встал, подошел к Афродите, сел перед ней так, чтобы она наконец посмотрела на него. – Дита, я тебя счастливой хочу видеть. Ты быть такой заслуживаешь. Мне всё равно, что он мой брат. Я бы ему руки отрубил за то, что он с тобою сделал. И мне не важно, пусть хоть в Тартар. Если тебе он больше не грозит, то буду счастлив. Мне лишь бы ты жила, – с каждым его словом золото и серебро Гефеста теряли над ней власть. Девушка смотрела на него и думала: «Какой же ты хороший… – рука сама потянулась убрать его красные кудри с лица. – Какой же ты красивый», – в ней зашевелилось что-то теплое, что она упорно в себе душила все время при виде этого мальчишки. – Арес… не нужно. Найди себе хорошую. Найди такую, чтобы с тобой осталась, чтобы твоей была, любила и не губила то немногое, что еще есть, – говорила богиня, подаваясь вперед. – Ты хорошая, – бесхитростно ответил бог. Афродита наклонилась и поцеловала его. Арес поддался искушению. Он всеми силами пытался остаться в стороне, а по итогам сам склонил ее к измене. Дита сказала: «Это же всего лишь поцелуи …» – словно это разом делает их невиновными ни в чем. Богиня повалила его на пол и делала то, что уже давно хотела. Целовала, целовала, целовала. Всё! Губы, лицо, шею. Как будто он своей любовью ее возвращал в этот живой мир. Арес сначала терзался, попросту не мог самостоятельно и прикоснуться к ней, потом не выдержал. Он ее обнял. Афродита даже замерла: не раздел, не распустил руки, не ударил, а обхватил жилистыми руками и прижал к себе так сильно, что под ее щекой трепетало его сердце. И только потом ответил на ее ласки своими. Совсем невинный в плотских вещах Арес вызывал у Диты умиление и мысли крайне непристойные. Его неумелые поцелуи казались ей такими сладкими, а руки теплыми. Впервые за долгое время ей хотелось кого-то. Хотелось Ареса. Его неловких ласк и поцелуев. Хотелось искусать и исцеловать этого мальчишку. Она хитро и туманно посмотрела на него из-под ресниц, потянулась к губам и поцеловала не невинно, а глубоко, почти вжимая в пол. И он ответил. Арес задышал судорожно, почти болезненно. Ему все еще страшно было дать волю рукам: по своей неуклюжести он точно бы случайно надавил на рану. Он терпел и сдерживал позывы. Но Афродите нужен был решительный ответ. Она приподнялась и села ему на живот, ожидая, потянется ли он за ней, согласится ли взять и на себя ответственность за то, куда все завернуло. Он не потянулся. Мужчина подхватил ее за бедра, встал и посадил на стол. Арес подался вперед, целуя ее шею, ключицы, но дальше не заходил. «Не нравится? Не хочешь?» – прошептала Афродита, спустив лямки. «Я бы тебя всю целовал», – она почувствовала его губы на своей груди и запустила в красные кудри руки. Девушка томно выдыхала, прижимаясь к нему, выгибаясь к его рукам. Внезапно и собственное тело перестало казаться ей никчемным. Как может оно быть никчемным, когда его касаются так, с такой нежностью и заботой. Бэнтэн была права. Ничего она не знала о любви! Так ее никто не любил! Так, чтобы ей самой хотелось просить его позабыть обо всем, кроме нее. А Арес касался любимого тела, прижимал к себе лучшую из всех богинь. Самую прекрасную без всяких глупых яблок. Он не умел по-другому, не умел неполностью: если любил, то всем сердцем и телом любил все ее сердце и все ее тело. Глядя на них, и самому Дионису стало нестерпимо жарко. Он побоялся, что его заметят и перестал смотреть на кухню, прислонившись затылком к стене. Мальчик глядел в окно и тяжело дышал. Невдалеке он заметил знакомую темную голову. Дионис сделал вид, что все это время проспал, и только сейчас решил проснуться с невероятно громкими зевками и вздохами. Он вновь заглянул на кухню. Боги будто протрезвели. Они посмотрели друг на друга с разочарованием в собственных судьбах. «Это было один раз», – сказала Афродита, и Арес согласился. Дионис понял – они врут, причем очень нагло. Зато ему стало понятно, чего же он хочет. Ему хотелось поцеловать Бендзайтен, и чтобы она его поцеловала. Уже от таких мыслей в нем что-то горячело. Ему было невдомек, как принято начинать подобные разговоры и просьбы, поэтому однажды он просто обратился к жрице и спросил ее об этом прямо. – А ты можешь меня поцеловать? Так, как Арес целует Афродиту, – на мгновение ему показалось, что она ударит его по губам. – Никогда не говори об этом. Никогда, – прошептала служительница. Он тогда испугался ее, испугался, что предложил что-то постыдное или того хуже, грешное. Но ведь Бэнтэн не была замужем, не была богиней, так почему же Аресу можно целовать Афродиту, а ему Бендзайтен – нет? Его выгнали гулять в лес, а сама жрица осталась с ними для какого-то очень серьезного обсуждения. Дионис знал, что к тому времени боги уже не только целовались, и подозревал, что разговор будет об этом. Когда он вернулся, жрица выглядела подавленной и смирившейся. Она будто знала, что грядет ужасное, но осознанно решила не противиться этому. Оба бога потянулись к ней и обняли, приговаривая, что в том вины ее нет и не будет, они ни в коем случае не заставят ее брать на себя ответственность за их поступки. Дионис усмехнулся: они будто забыли, с кем говорят. Ответственность за любой проступок рано или поздно всё равно оказывалась на её плечах. С тех пор все стало даже лучше, чем раньше. Их маленькое святилище потеплело, обретя уют. Но взрослея, Дионис и сам ощущал то, что на них надвигается буря. Афродита приходила реже. Еще более побитая, чем прежде. Понятное дело: после прикосновений Ареса, после его чувственных и мягких поцелуев, как можно было не испытывать отвращения к Гефесту. Расцветя, наполнившись силами из-за бережного отношения, Афродита не могла вновь сносить удары безмолвно. Однажды она так рассердилась, что запустила в мужа вазой. Гефест не побил ее в ответ. Он просто ушел в раздумьях, что же сделал не так. Когда Посейдон нисходил к нему с кнутом ли, с пряником – не важно, он трепетал от счастья и сам бросался под удар. Так видел он любовь. В таком лишь свете. И не мог понять, почему его жена не была такой же. Они стали ругаться. Ее рот произносил страшные слова. Громкие слова. Тогда он бил. Бил руками-молотами. Боялся за нее. Хотел исправить. Все же было хорошо. А богиня смеялась и продолжала выливать на него гадости. У богов все быстро заживает. У старших богов особенно быстро. В этом была проблема. Гефест искал решение. Он искал способ навсегда ее исправить, чтобы идеал ее красоты остался таковым с ним навсегда. Дионис медленно подбирался к «одиозному» периоду, который либо ждал своего часа в крови матери, либо свойственен не только людям. Бендзайтен не знала, что и делать. Его капризы в раннем детстве оставались невинными и даже смешными. Теперь его все время колотило. Временами милый и послушный, временами взрывной и несносный. Она не знала, как бороться с его волеизъявлениями иначе, кроме как подавлением. Парнишка в самом деле мог переходить границы из бунта или собственных желаний. Тогда она не знала, как с ним быть: на попытки успокоить и приголубить – злится, а на ругань ни с того ни с сего теплеет. Затем становится нормальным. Проходит время – все сначала. Жрица старалась быть с ним нежной и понимающей, чем лишний раз давила на больное. Стоило ей подойти к нему, когда не ожидает, так юноша краснел от злости, выгонял. Она тянула к нему руки, целовала лоб – за радостью и теплотой у него следовала непредсказуемая злоба. Но так или иначе он взрослел. Вскоре служительница стала тихо отстраняться: не давала лежать рядом, не целовала, не ласкала. И злиться стал парнишка реже – грустил больше. Афродита тогда нашептала нимфам приволочь вино на его шестнадцатилетие, сказала, что лучше уж дома, чем потом в смертном мире неподготовленным. Вино ему понравилось. Не понравилось только то, что развезло его уж больно быстро. Ох, никто богиню за язык-то не тянул. Дорогих нимф подговорить было не сложно, а найти вино на рынке смертных – тем более. Оно разбавлял его водой и мог пить хоть целый день. Так он не пьянел, лишь оставался в блаженном спокойствии и веселом расположении. Вино стирало неприятные мысли, стирало глупую ревность и нелепые желания, главное – знать меру, чтобы не вышло наоборот. Затем Дионис сам научился его делать и угощал своих. Бендзайтен стала пропадать из поля его зрения чаще. Конечно, у нее же были «другие» боги. Он богом не был и видел в том проблему. Обретя статус хоть самого младшего бога, он мог бы помочь, мог бы вступиться за Афродиту перед ее мужем, мог бы вступиться за Ареса, мог бы стать не эгидой, но поддержкой для Бэнтэн, а она бы наконец задержала на нем свой взгляд и, возможно, что-то разглядела. С детства он был уверен, что жрица – самое сильное существо во всем мире, что она всегда таковым для него останется. С каждым годом Дионис удивлялся тому, что служительница точно становилась меньше, росла вниз и к его двадцати годам казалась совсем хрупкой и маленькой. Если раньше он был уверен, что она на своих плечах могла поднять и гору, то теперь понимал – не каждая стопка книг ей дастся, не каждый щит и меч. И все равно девушка упорно взваливала на себя все, что могла, не в силах усидеть на месте. В движении ее тяготы по инерции толкали Бендзайтен вперед, но стоило остановиться – тянули вниз. Так было не всегда. Он помнил, что раньше она была иной, а потом как с цепи сорвалась. Просто вернулась однажды в платье из подземного мира, вся пропахшая мертвой водой и сыростью, с рваными волосами, цветами и перьями в них. Изменилась. Отказалась от того, в какую сторону менялась раньше. Душой помолодела. Такой и осталась. Невзрослеющей. От той жрицы, что могла часами задумываться над страшными и серьезными вещами осталось малое, но осталось. Сокрытое в глубине глаз. Спокойствие, столь ценное ему, она не воспринимала, ругалась с ним из-за этого. Тогда он пил свое вино, не разбавляя его, чтобы проснуться на следующий день и обо всем позабыть. Так было легче. Пусть многое он в ней не понимал, но знал ее, казалось, лучше всех других. Легко читал ее лицо, легко видел, когда и что ее тревожит. Даже гордая, даже крикливая, даже такая беспокойная она была для него лучшим человеком на земле. Идеалом с теми недостатками, которые делали его еще краше. Все трое были ему семьей, но Бендзайтен – особенно. Настал час, когда нельзя было больше оставлять его в святилище. Пора отправляться в путь. Нимфы отказались покидать молодого господина, они отпросились у Афродиты и навязались ему в свиту. Брат с гордостью похлопал его по плечу, в нем крепла уверенность в том, что в следующий раз они встретятся уже на Олимпе, пусть не так скоро, но встретятся. Богиня дала ему шуточный подзатыльник и потрепала по волосам: «Эх, самых красивых нимф себе забрал, выпивоха. Ладно, считай подарок тебе сделала. Ну, иди уже, попрощайся с мамочкой». Арес стоял с ней рядом и обнял за талию, пряча улыбку. Эта картина навсегда отпечаталась в нем. Они стали тем, чего он всегда хотел. Бендзайтен нарушила свои негласные правила и обняла его за плечи, как могла. Она подпрыгнула и тепло поцеловала его лоб, благословляя на путь. Это его и подтолкнуло. Он думал, что если вернется, если станет богом, то она снова найдет в себе силы шагнуть к нему навстречу, найдет в себе силы отказаться от той клетки, в которую сама себя загнала. И он ушел. Бродил так много лет. От города к городу, от деревни к деревне. И люди принимали доброго бога. Многие хотели подкупить его, предлагали в свиту своих женщины, чтобы обратились нимфами и молили бога за свой город. Он не любил продажность, но увидев темноволосых, темноглазых женщин, устоять не мог. Когда же отвергали Диониса, в нем просыпалась кровь. То была кровь его отца, и она была чрезвычайно щедра на расправу, хоть большую часть времени спала. Просыпалась кровь, когда задевали одну из трех пренеприятных тем: его мать, его нимф – звавшихся по его смертному имени вакханками – и жрицу. Тогда и только тогда пробуждалась в нем безграничная жестокость. Из крайности в крайность: люди любили доброго бога и покорялись ему, боялись злого бога и тоже покорялись. Дионис был близок смертным. Он нес им не вино и пляски, не плодородие и доступных женщин, не распущенность и разврат, а простую честность. С самим собой он честен был и желаний своих никогда не стеснялся. Это подкупало. Смертные подсознательно видели силу в том, кто не боялся собственного отражения. И однажды на его пути остался лишь последний город. Фивы. Бендзайтен следила. Старалась помогать, что не всегда давалось. Она была уверена, что вскоре полысеет от того, как часто хваталась за волосы. Голод вернулся. Терзания пробудили его. И снова пополам сама с собой. Она приняла любовь Афродиты и Ареса и была рада за них, несмотря ни на что, хоть понимала: такая любовь в корне своем гибельна. Жрица была права. Дионис ушел. Афродита больше не могла сбегать, ведь оправдания, защиты не было. Гефест исправно пропадал за молотом. Он ковал свое спасение, не зная, что в это время жена сидит у окна, выглядывает в окно, считая птиц. Арес не мог ее оставить. Он залетал к ней каждый день и каждый день уговаривал сбежать с ним. Бог был уверен в том, что защитить ее ему под силу, она не сомневалась, но боялась, что Арес о решении своем мог пожалеть, мог потерять и то немногое, что было у него, мог потерять своих сестер, да и сама Афродита о такой сестре переживала. Они расстались с ней без слез, но очень грустно. Богиня протянула ей свое зеркало: «Я себя люблю, хочу, чтобы и ты себя любила». Афродита не хотела скандала, понимала, что случится с Бэнтэн: она лишится эгиды. А другие старшие в лучшем случае ее себе не возьмут, в худшем – ее ждет судьба богини. Она никогда не говорила открыто, что любит. Просто не могла. Но понимание пришло без слов. Афродита в глазах Бендзайтен изменилась до неузнаваемости. В ней читалась воля поступиться самым дорогим ради ближнего, когда возможность есть. Сама же жрица себя не узнавала. Тогда, в самом начале их знакомства, она бы не раздумывая сдала ее и Зевсу, и Гефесту. Теперь все было сложно. Она чувствовала желание пожертвовать общим счастьем всех богов ради них, а значит и себя. Но был момент, когда Бэнтэн окончательно приняла свое решение. Забирая у Гефеста щит Афины, она краем глаза увидела страшную вещь. Клетку в форме сидящего женского тела, будто прутья подгоняли по манекену с точностью до миллиметра. В нос ударил запах гари, словно в огонь бросили волосы или перья. Тогда она поняла, что Гефест догадался обо всем. Он точно знал, что к жене кто-то залетает, но крылатых на Олимпе было многовато, поэтому он не решал причину, только придумал, как бороться со следствием. Девушка присмотрелась. В этом каркасе для тела были шипы. Они бы врезались в тело до костей и обездвижили его, как бабочку, приколотую иглой к бумаге. Ее пробил холодный пот. Рука сама потянулась к спице. Гефест был страшен в том, что подобное виделось ему благом, милосердием, как и его отец считал убийство сыновей – гуманнейшим из способов решения проблем. Правду тогда Афродита сказала. Все они какие-то больные. Сами искалеченные и других калечат под себя. Жрица предупредила Ареса о том, что видела. Он сказал, что все своими руками исправит. Бог знал, как дорожит его Бэнтэн своим нейтралитетом и не смел посягать на него. Однако жрица все равно терзалась. В такие моменты она смотрела в зеркало, обращалась мыслями к Дите и видела ее у окна. Зеркальце из солнечного золота и видело все, что им освещалось. Полезный дар. Он заставлял ее еще сильнее хотеть вытащить богиню, пока не стало слишком поздно, ведь клетка день за днем становилась все целее.

..?ьшечох амас отч ,от ыт ьталед ьшедуб еж адгоК

Она не знала, но соглашалась с голосом, уже не думая искоренять его. Они так долго жили единым целым, что не хотела прогонять постояльца. Это же была она сама, собою же отвергнутая. Договориться не получалось. Голодна. Для этого ему нужно дать пир. Каждый день она брала дар солнца в руки и глядела на храм Кузнеца, не находя в себе силы сорваться и просто сделать все по-своему. Пока не увидела в зеркале Гефеста, несущего в дом знакомые лозы. Такие были на троне Геры. Она выбежала из своей комнаты со скоростью света и со стуком пала на колени перед комнатой Тамотэна. Он все услышал и открыл. Девушка взмолилась. Ей нужен был самый крепкий меч из всех. Хозяин выслушал. И сказал одну фразу.

Хорошо, но отдав тебе меч, я не приму его обратно.

Девушка оторвала лоб от пола. Она сжала ткань на коленях до белых костяшек и кивнула. Мужчина отошел, взял что-то, что которую ночь подряд дотачивал у камня, и протянул ей самый настоящий меч. Жрица встала, согнулась пополам, вытянула руки и приняла его. И на поясе сидел ровно, и рукоять точно под нее ковали. «Возвращайся», – сказал Тамотэн напоследок. Она выпрыгнула из окна второго этажа, чтобы нагнать Дзидзо. *** В который раз они вот так сидели? Она, Афродита и темная зала где-то в маленьком помещении, вдали ото всех. В этот раз даже камина не было. В храме богини все так опустело. Когда они вошли, их встретили пыль и затхлый запах прошлого. Безэгидная жрица и изгнанная богиня просто не находили слов, но объяснять друг другу ничего и не нужно было. Хоть Ареса удалось спасти от гнева Зевса. Уже этому они обе радовались. Освободив своих богов из пут, жрица приказала обоим убираться. Гефеста она сама встретит и скажет, что жена сбежала по своему желанию. Кузнец ее чуть не убил. Такого балагана давно не было, с самого суда над Гелиосом. Афродиту чуть ли ни пытали, с кем сбежала, почему сбежала, почему предала такого верного и преданного мужа? Она молчала, хотя могла сказать одно лишь имя и бремя изгнания прошло бы мимо нее. Она смолчала. Никакие увещевания и угрозы не воздействовали на нее. Тогда все принялись за Бендзайтен. Впервые обе радовались, что Ареса не было. Никто не звал убийцу на суды. Они знали, он бы не выдержал. Ему бесконечно сложно давалось гнать от себя мысль о братоубийстве. Служительницу лишили защиты. Все знали о ее участии, но не могли добиться от нее ни слова. Зевс знал обо всем, Бэнтэн была в этом уверена. Он всегда с самого начала обо всем знает. Потому царь и злился, что она так покрывает его нелюбимого сына. Отныне ни один храм на Олимпе не был ей домом. Эгиды нет. Богиня же отделалась временным изгнанием. Гефест рвал и метал, но брак пришлось расторгнуть на то время, пока Афродита будет в мире смертных. Он понимал, что вновь она его не заключит. «Зачем ты меня таким сделал», – сказал он трону Зевса и пропал с Олимпа на долгое время. Поговаривали, что он ищет бывшую жену в мире смертных, поговаривали, что он вернулся к Посейдону. Никто ничего доподлинно не знал. Афина ужасно переживала утрату эгиды, но обо всем догадывалась с самого начала и решила, что если это был выбор Бендзайтен, то так тому и быть. *** Они не говорили, понимая переживания друг друга. Афродита встала, прошла в свою комнату и вернулась с маленькой коробочкой. Богиня поставила ее перед своей спутницей. Жрица открыла ее. Золотое яблоко.

Прекраснейшей

Афродита щелкнула пальцами – яблоко распалось на две половины. Она посмотрела на девушку. Служительница изогнула бровь – богиня ей кивнула. Она как будто признавала, что во всем мире равной ей по силе и по красоте нет и никогда не будет, никогда не родится даже та, кто хоть немного сможет с ней сравниться, кроме Бендзайтен. И это ее, богини, право – делиться или нет. Жрица кивнула, принимая дар. Они обе усмехнулись. Осталось дело за малым. Когда пришла пора служительнице уходить, Дита обняла ее. Она знала, куда пойдет Бэнтэн. Видела отражение ее зеркала на лице жрицы. Хороший ход. В раз сына Зевса на небеса вернуть, чтобы хоть на йоту вернуться к себе прежней. Без слов они простились, зная, что судьбы их уже переплелись и не раз еще сойдутся. Тогда пришел Арес. Он выглядел поникшим и радостным одновременно. Упав в объятия друг друга, они дышали тем, что теперь ничто их не удерживало. Богиня знала. Она сильная. Рано или поздно ее влияние вернется к ней. Ей не нужна была эгида, которую так жаждал предложить Арес. Он видел, что его слабость и несостоятельность сделали с его близкими. Пусть раньше все казалось невозможным, теперь ради нее мужчина будет биться с этим миром не покладая рук. Он станет старшим богом. Он станет сильнейшим из богов. Никто из его клана не пострадает больше по его вине. Их с Дитой дети будут расти, не зная нужды в любви и защите. – Арес, – сказала девушка, отдышавшись, кладя голову ему на грудь, – я больше никогда не выйду замуж, – она ждала реакции. Бог тяжело вздохнул. Все понял. Брак отпечатался в ней самым ужасным временем в ее жизни. – Хорошо, – он поймал ее руку и переплел их пальцы. – Тогда я попрошу от тебя другого. Пообещай мне никогда не выходить за меня замуж, – Арес поцеловал ее в висок. – Как там? В богатстве и в здравии, в болезни и в бедности, и никогда не носить обручальный браслет, пока смерть не разлучит нас. А там и ладно, можешь присмотреть себе какой, – она рассмеялась. Он всегда мог ее рассмешить. – Ох, ну, так и быть, уговорил, – они подняли сцепленные руки, как при брачном обряде, но без обручьев, без тяжестей условий брака. – И как мне устоять перед тобой? – она вновь начала покрывать поцелуями его лоб, глаза, щеки. – Как только вижу это сладкое лицо, не могу удержаться. – Не с этими шрамами, – он усмехнулся и попытался отстраниться от нее. – С шрамами, ранами, ожогами, чумой, проклятием, – говорила Дита в кратких перерывах, пока её губы не находили его кожу вновь, – это самое красивое лицо, – она тихо простонала, получив глубокий поцелуй в губы. Он учится. – Не уходи сегодня. Останься со мной. – Я и завтра никуда не планировал уходить. Теперь мой дом там, где ты. Там же моё счастье, – он обнял её крепко, как всегда обнимал. В ту ночь они оба приняли долгожданный обет безбрачия, пустились в обсуждение несемейной жизни и обустройство недомашнего быта. А потом Бендзайтен еще будет убеждать ее, что она не умеет проклинать. ***          Дионису не повезло с тем событием, что возвело его на Олимп. По крайней мере так считала жрица. Алые Фивы окончательно убедили всех богов, что Дионис был сыном своего отца, не матери. Количество живых в городе сократилось вдвое всего лишь за одну ночь.

Мы пришли совсем без задних мыслей. Я и подумать не мог, что по вакханкам и сатирам вздумают стрелять. Нас даже в город не пустили, едва узнав, чей я сын. Сестра матери прибрала всю власть к рукам, как и своего сына. Тоже мне царь. Едва заслышав имя моей матери, они бросились рубить нам головы, как будто я за троном пришел, а не за храмом. Агава эта… Сволочь редкостная. Тела вакханок даже похоронить не дали, они их изрубили и оставили так, перед стенами, а все лишь по ее приказу.

Я не лучше… Потом заставил ее отрубить голову собственному сыну и разорвать его на части.

А потом пришла Она. Мне стоит говорить, что все решили, перед ними бес? Вакханок жаль. Безумно жаль. Они все дороги мне были, но Бендзайтен мне в сотни раз дороже. И, как всегда, хотела лишь договориться. Потребовала саму Агаву, чтобы объяснить. Царица Персефону узнала. При Бендзайтен был меч. Я это помню. Она его не применила. Побоялась пролить кровь, говорила об обещании. Что ж, я сделал это за нее. Представить сложно? Хорошо. Представь себе, что Диту вдруг схватил Тифон. Что ты один стоишь вблизи и можешь ей помочь, пусть пострадают от спасения все. Я в жизни так не злился. Никогда больше. Не понимал, что я уж почти бог. Не понимал, что надо держать язык за зубами.

Я сказал, что если на земле окажется хоть капля ее крови, я пропитаю ее на метры вглубь их грязной, мелочной венозной дрянью. Я пожелал, чтобы они все друг друга искромсали, чтобы родители сожрали собственных детей, чтобы их кровь вскипела от безумия…

Я еще не знал, какой силой владею, а уже пользовался. Я тогда вообще всем пользовался без зазрения совести, когда представлялась возможность. С первого покорившегося города во мне росло мое высокомерие. У ворот Фив я смертных уже ни во что не ставил. Меня признали богом-покровителем. Старшим над городом. Эгидой. Те, кто остался, из страха не могли сказать и слова. Так я стал богом и оказался на Олимпе.

И это всё, что я хотел и мог сказать тебе, Арес. Ты примешь брата?

В тот вечер сам закат довершил его дело, и Фивы стали алыми от крыш до земли. Походная трость проваливалась в удобренную кровью почву. Она уже и не была ему нужна, но рука настолько привыкла сжимать рукоять, что расставаться с ней ему не хотелось. Омыв шокированной жрице лицо от крови, Дионис попытался ее утешить, а та вцепилась в меч, который не хватило мужества обнажить. «Тогда бы было меньше крови, несравнимо меньше», – сказала девушка. В ту ночь он не жалел о том, что сделал. Служительницу бог ценил гораздо выше смертных, о чем ей говорил не раз. Их много. Этих смертных тысячи, если не миллионы. Они смешны, милы и забавны, но ни ему, ни ей не ровня. Говорил и говорил Дионис ей о том, что за каких-то смертных переживать не стоит, тем более ей. Те нимфы и сатиры, что остались в живых принесли вина, принесли еды и устроили пир. Он протянул девушке кубок. Жрице стало легче, и она обо всем поведала ему. Бог понимал, к чему она клонит, и заранее был согласен. За все то время, что она держала над ним щит, это самое малое, что он мог для нее сделать. Пир закончился, и их немногочисленная свита разлеглась под открытым небом. Бендзайтен сидела на траве, положив голову на колени и смотрела на небо. Она немного захмелела, и ее красные щеки это выдавали. Дионис же почти всегда находился в подобном состоянии. Он видел, как ей грустно, почти больно. Такое с ней бывало. Под самый конец его воспитания она бывало пропадала где-то у себя. Слышала кого-то, кого рядом не было. В эти моменты девушка ничего не замечала. Дионис положил ей голову на плечо. Она выдохнула с легкой досадой. Не сейчас. Ему такое не понравилось. Он десять лет бродил от города к городу, чтобы сейчас она смотрела не него – не на небо. Ей стало больно – она вцепилась в живот. Дионис уже подумал, что ее и там успели ранить, но Бэнтэн его остановила. – Все хорошо. Это нормально. Мне просто нужно будет поесть. Он хотел возразить, что она при нем ела, но не стал действовать на нервы, хотя раздражать свою жрицу не перестал. Он с самого начала лез к ней со всех сторон. Она уже и колени к себе подтянула, чтобы не давать его рукам свободы. И так приходится тяжко. Хотелось есть. Без этого голос отказывался идти на диалог. Он занят был тем, что себя пожирал и ее за компанию. Крови пролилось много – не то была кровь смертных. Сущая безделица. Нет, он ест только свет богов, никого ниже. – Дионис, оставь меня. Самолюбие в нем столкнулось с сильнейшей привязанностью. Ослушаться ее он не мог, но и оставить – тоже. – А я надеялся, что стань я богом – ты позволишь себя не оставлять. – Ты уже завтра станешь богом, тогда я тебя уже никогда и не смогу оставить. Тем более, что ты теперь моя эгида, сам согласился, – хмыкнула девушка. – И все равно я буду лишь один из многих? – Дионис, к чему такая ревность? Я небесам нужна, а не тебе одному. – Мне ты нужна больше, чем небесам. Она наконец увидела, как его избаловала, всего-то пару раз пойдя на поводу. – Почему мне нельзя оставить тебя только себе? Я же тебе эгидой стану. – Станешь. Но это иная эгида. Я тебе не жена, не сестра, не мать, я смертная, Дионис, поэтому ты мне и нужен. В нем вспыхнул тихий гнев, клубящийся обидой. Она хотела от него эгиду и ничего за ней, ничего большего. Она не вкладывала в это понятие того, что вкладывал он. И внезапно до него дошло, что все это время Бэнтэн он смертной не считал. – Я всего лишь смертная, пусть и особенная. Бог думал, что она одна из нимф, из духов, из самых низших богинь, но только не смертная. – Смертная, – Дионису стало грустно, злостно, неприятно, его будто обманули. До него дошло, что то, к чему он стремился было заведомо ложным. Если он так хотел, чтобы она на него посмотрела, то ему нельзя было становиться богом. Теперь он сам навсегда замуровал ее для себя. И с завтрашнего дня все будет с этим кончено. С завтрашнего дня. В нем взыграли гордость отца и приземленность матери. Дионис поцеловал ее плечо. – Не надо, ты пьян, – она его тихонько оттолкнула. – И что? Какая разница? Трезв, пьян, но желания у меня одни и те же, – он поднялся выше и поцеловал ее шею, прошептав на ухо. – Скажи мне, я разве не красив? – Ты знаешь, что красив, – ее взгляд изменился ненамного. Дионис это заметил. Что-то мелькало в ее зрачках, так что-то ссорилось и спорило. – Разве я тебя предавал? Обманывал? Она повернулась к нему и ответила без раздражения, голосом другим, но знакомым. – Ни разу не было. Чего ты добиваешься? – она понимала, чего, но желала узнать другое. – Ты понимаешь, что никогда больше ты не сможешь так меня касаться? – Понимаю. И всё же я хочу тебя. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Не заставляю, но прошу. – Ты мне воспитанник, а я тебе что кормилица или тётушка. – Мы оба знаем, что это неправда. Я никогда не видел в тебе ни мать, ни тётю, ни сестру. Ты думаешь, я не вижу? Не знаю, чем ты голодна? Не видел твоего лица все эти годы? Я почту за великую честь, если позволишь накормить себя. Она всё еще металась. Он придвинулся и мягко накрыл её губы своими. Жрица ответила. Она улыбнулась сквозь поцелуй и села к нему ближе. Сегодня. Только сегодня. И больше никогда ему такой возможности не светит. Он медленно нависал над ней, целуя губы, щеки, в жрице же до сих пор было метание, среди глубоких поцелуев проскальзывали совсем целомудренные. Он оголил ее белую грудь. Под лунным светом она и сама казалась созданием неземным. Дионис смотрел на нее, гладил изгибы. Другого раза не будет. Он хотел запомнить, как можно больше. Девушка под его взглядом прикрыла шрамы, чешую на ранах, вся сковалась. – Целуй меня, а не смотри, – Бэнтэн отвела взгляд. – Любоваться будешь красивыми, здоровыми вакханками. – Красивая, – он поцеловал ее шрам на плече, ключице, чешую. – У тебя очень красивая кожа, – он оставил ей засос на шее. Девушка всхлипнула и горячо выдохнула. – И грудь красивая, – его пальцы очертили ее соски, едва касаясь их. Жрица закусила щеку изнутри. Юноша поцеловал её грудь, прикусил. Все медленно, томно. – И талия, и живот, – его теплые руки очертили изгибы талии и небольшого живота. Губами он спустился вниз, вдыхая запах ее молочной кожи. – И бедра, и колени, и даже пальцы на ногах, – он закинул ее колено себе на плечо и начал целовать икры, поднимаясь ко внутренней стороне бедра. – Ты вся красивая, – она откинулась на траву и не сводила с него огромных черных глаз. Ее невинное выражение лица его умилило. – И волосы, и ногти, даже заусеницы, – Дионис взял ее за руку, наклонился вперед и положил себе на щеку, покрывая поцелуями всё, до чего мог дотянуться. – Мне ты прекрасна и все в тебе прекрасно, – она смотрела на него с некой благодарностью. Девушка провела большим пальцем по его губам и потянула к себе. – Неужели ни разу тебе не говорили? – У меня «раз» до этого не было, – призналась жрица. Бог удивился. – Поцелуй меня, – теперь в ней все стало едино и повиновалось единому порыву. – Будь со мною нежен, какими не были ни смертные, ни боги. Он знал, что такое женское тело и как с ним обращаться, чтобы оно тебя принимало, чтобы оно поддавалось и таяло от неги. Почувствовав его пальцы, Бэнтэн тихо застонала на грани со вздохами. Почувствовав язык – почти закричала. – И голос у тебя красивый, – сказал Дионис, наблюдая за тем, как меняется ее взор, становится мутным и расплывчатым. Он был с ней нежен, как с никакой другой, следил за выражением лица, чтобы не сделать больно, но ее тело быстро приняло его. Она к нему сама вдруг потянулась с диким блеском в глазах, и голова его была потеряна. Какая нежность? Ему так захотелось укусить ее, зализать раны и снова укусить. Такого раньше не было, чтоб все вокруг заволокло неведомым туманом. Но стало хорошо. Вся кровь его горела, плавилась и в этом нечто разливалось первобытное блаженство. Он хотел еще, а она давала. Бэнтэн его столкнула и нависла сверху. Ее губы впились в его шею в дикой, почти кровавой ласке. Она царапалась и восседала на нем богиней смерти при лунном свете. Девушка билась в яростном припадке, забыв о том, что сама просила о нежности. Ей все равно было на свидетелей, на непристойные звуки, на все вокруг. И ему тоже. Блаженство на ее лице граничило с агонией. Тела их полыхали. Дионис отдаленно понимал, что это было нечто запретное. Не могла она быть смертной. Она кусала его и слизывала кровь, и раны те горели наслаждением. Он захотел, чтобы она всего его изрезала, всего его искусала и выпила. Бэнтэн задрожала и закатила глаза. Ему показалось, что если она сейчас убьет его, то впадет в высшую точку своего исступления. Девушка обессиленно легла ему на грудь, сыто облизнувшись. Договорилась. Приняла. Она склонилась над ним и поцеловала бога в последний раз, унося с этим поцелуем остатки его сознания. Она им воспользовалась, как никто и никогда себе не возволял, и он сам же на это напросился. На следующий день он взошел на Олимп, взял эгиду над жрицей, получил свой храм вблизи Деметры. Он знал это, но не помнил. Первые недели Дионис пил вино, не разбавляя его водой, лакал целыми кувшинами. Он будто что-то этим топил в себе, заливал, как мог, пытался забыть, а трезвым и вовсе не появлялся почти никогда, даже много позже. Зато такой простой и веселый бог всем нравился. Все свои чувства, все переживания и страсти он притупил, низвел до добродушия, которое нарушалось редко, тогда он заливал их опять. И так всю свою жизнь. Когда он чувствовал, что горлу подступает всё невысказанное море упреков, надежд и обид, Дионис прикладывался к кувшину. И все заканчивалось. И ему казалось, что всегда так будет, что закончилась его история. Но однажды даже он, даже Аид в своем царстве, даже Зевс и Гера во дворце – весь Олимп почувствовал, что что-то начинается. Крик волной пронесся по их земле, вспышка осветила все небо. Ее крик он узнал. Среди общей неразберихи Дионис понял, что Зеркала Пространства треснули, а жрицы нигде не было. ***

Покоя тебе, сын моего отца.

         Хозяин Востока учил меня, что нужно знать больше своего противника. Отцеубийца на троне Олимпа постиг это на своем опыте. Зевс знает о тебе всё, всегда. Противостоять ему возможно лишь в одном случае: если тебе самому не известно о собственном преимуществе. Это спасло меня. Это спасло Диониса.          Не знаю, как объяснить тебе, что есть Закон. Полагаю, Зевс надеялся навесить на меня еще одни кандалы, верил, что божественная кровь в теле демона сможет дать ему больше контроля. Он ведь знал всем известную истину, знал, что может убить меня. Боги теряли рассудок от демонической крови, но каково же было демонам? Что ж, теперь я знаю ответ. То ли кровь богов не столь ядовита для демонов, то ли Зевс всё же решил пожалеть меня, но я смогла сохранить ясность мыслей. Где-то меж моих ушей сидит Закон, плод черной и светлой крови, сидит обвившись терновником вокруг сердца и артерий. Иногда он дает мне страшную силу. Страшную волю, способную противостоять старшей меди и младшей бронзе. Забирает же он сполна. Каждое прошение может обойтись мне голодом, а может и жизнью. Для каждого прошения нужна кровь или нечто более грязное. Он знает больше меня. Иногда мне кажется, что даже больше богов. Может, как во мне поселился старший глас, так и в обезумевших богах оживало новое существо, столь сильное и кровожадное, что их души не выдерживали напряжения?          Я не распространяюсь о Законе. Не всем нужно знать о скрипучем голосе в моей голове, а тем, кто знает, не следует слышать обо всех его речах. Мне хочется верить, что он защищает меня, что он помогает мне, ведь никуда ему не деться из смертного тела.       Как мне надоело, что после стольких лет службы я всё еще не достаточно хорошая жрица, чтобы знать всё, всё еще не достаточно безопасная, чтобы рассказать мне о больших планах и малых проблемах. Трусы – самые жестокие из всех тиранов. Я притворяюсь глухой и тупой, как животное, но всё больше вопросов обуревают мою голову. Теперь Зевс лишен своего главного сообщника. Собственноручно царь Олимпа запустил того в небо, надеясь похоронить с ним все свои мерзкие тайны. Он не знает про зеркало, не знает, почему Афродита не спустила ему ни единого греха. Зеркало из солнечного золота отражает истину и показывает все, до чего смогли дотянуться лучи.       Пусть не сейчас, пусть много позже, но я буду знать больше. Наш с тобой отец часто говорит, что вкладывающий всю душу в свое дело, расшевелит и небо, и землю, не удержат его порыв ни металл, ни камень. Пусть же цари плетут свои интриги – я буду знать о них всё. И когда они вновь обратят на меня свой горящий взор, я не буду столь беззащитна.