Моя богиня

И вдруг меня охватывает несказанная печаль, которую несёт в себе время; оно течёт и течёт, и меняется, а когда оглянешься, ничего от прежнего уже не осталось. Да, прощание всегда тяжело, но возвращение иной раз ещё тяжелее.

Эрих Мария Ремарк. Возвращение

У Бендзайтен неистово дрожали руки. Она схватилась ими за подол, чтобы унять себя, и не мигая следила за Зевсом сухими глазами: за тем, как вздуваются его мышцы, когда он поднимает и накручивает на локоть золотую цепь, за тем, как властно он опоясывает ими шар из металлических прутьев и затягивает, точно паук паутину. Деметра мягко провела рукой по побелевшему кулаку служительницы. Жрица не хотела смотреть в центр шара, но глаза ее сами тянулись к обессиленно повисшей на цепях и прутьях, будто распятой, фигуре. Девушка щурилась и видела, как безжизненно лежит его голова на груди, как от каждого движения Зевса его подкидывает вверх, выбивая остатки крови из ее сердца. Громовержец раздвинул прутья и шагнул внутрь. В его руках оставались два конца цепи. Он поднял голову Гелиоса за подбородок и схватился огромными ладонями за его шею. Гелиос вскрикнул и захрипел. Засверкали молнии. Зловонным облаком расплылся запах горящей плоти и плавленого металла. Царь Олимпа нарочно резко отпустил мученика – все его тело подпрыгнуло на цепях и закачалось. Цепь на шее бога сплавилась в обруч. Зевс вышел и ударил по шару – он загорелся. Бендзайтен перевела воспаленный взгляд на лицо Деметры. Богиня улыбалась, в глазах ее отражалась фигура объятая пламенем. Девушка выдохнула, пытаясь затушить несправедливое чувство вины. В конце концов, он же это заслужил. – Отныне и вовек ты будешь узником собственного шара, но тебе ли не привыкать, раб плоти. Днем ты будешь гореть в небе, а ночью прозябать в своем храме. В одиночестве. Пафосные слова, сказанные в самодовольной и угрожающей манере, вышибли из жрицы дух. Ее сухие глаза наполнились слезами, которые она живо вытерла. – Разумеется, если никто не будет так уж милосерден, чтобы скрасить его, – громовержец схватился за шар, сжав челюсти, поднял его, раскрутил, и забросил в небо. Зевс стер со лба пот, обернулся к толпе богов и продолжил говорить на сей раз с ними. – Не угодно ли вам пояснить мне, что в храме самое важное? – сквозь обездвиживающую тишину прорезались шепотки, чьи владельцы не решились взрастить их до голосов. – Самое важное в храме – это не стены, не колонны, не крыша и даже не алтари, – он выдержал многозначительную паузу, смерив всех слушающих строгим взглядом поучающего родителя. – Самое важное в храме – это фундамент, ведь без него не удержалось бы и все остальное. Оно бы рухнуло. Рухнуло под тяжестью своей же силы. А что есть наш фундамент? – из сотен уставившихся на него глаз он вычленил ее. – Ответишь, Бендзайтен? – Правила, – сказала жрица, заикнувшись в самом начале, будто от исходящего от него напряжения ее закоротило. Меньше секунды спустя она корила себя за вопросительную интонацию, за несобранность и глупый ответ. – Закон, – снисходительно поправил ее Зевс. – Без закона наша сила, наши желания и амбиции погубят нас. Закон един для всего мира богов. Недавнее происшествие доказало, что существующий порядок нуждается в доработке. Сколько раз боги теряли головы, повинуясь своим страстям, падким на смертных? Теперь все мы знаем, к каким последствиям это может привести. Впредь наша опора окрепнет. Внимайте новому закону: сношения смертных и бессмертных – недопустимы, ядовитые плоды таких союзов – недопустимы, покрывания нарушающих этот закон – недопустимы. Нарушителей ждет заслуженная божественная кара. Все миры меня услышали? – греки покорно склонили головы в ту же секунду, остальные кивнули, когда им перевели смысл вышесказанных слов. – Прекрасно. Оставим же столь неприятные поучения, раз у нас есть гораздо более важные поводы для радости, – он нашел в первых рядах дочь и протянул ей ладонь. – Подойди, – Зевс мягко улыбнулся, стоило белой руке Афины (размер кистей которой был отнюдь не мал) утонуть в его. Он возвел ее на подготовленный пьедестал. – Сегодня наш пантеон пополнится еще одним старшим богом, – из-за трона вышла очаровательная девушка с чашей в руках. Внутри чаши была красная жидкость, источающая золотой свет. – Испей амброзию, Афина, старшая богиня мудрости, – Афина осторожно, кончиками пальцев, взяла протянутую чашу и припала губами к краю. Даже сквозь веки было видно, как засияли ее глаза, как бронза в них накалилась от силы и обратилась медью. Зевс наклонился к ней, прошептал что-то на ухо, отчего богиня заулыбалась и посмотрела на него влажными глазами. Отец быстро приобнял ее за плечи, поправил волосы и отпустил с пьедестала. Он ударил по нему молнией, и вместо возвышения перед ним стоял трон. Прибежали слуги и оттащили его в дальнюю залу, где за столом по важным вопросам восседали старшие боги. – А теперь самое важное для нас всех. Всежрица Всемиров, подойди, – Деметра подтолкнула девушку вперед. Она поднялась по лестнице, задержав дыхание, надеясь, что никому невдомек то, как она волнуется. – Ты прошла долгий путь, но ждет тебя дорога в десятки раз более долгая, и ты обязана будешь ее пройти. Боишься? – этот вопрос поверг ее врасплох. – Я? – сердце ее колотилось в горле, рот дрожал, при всем желании, она не смогла бы произнести ничего длиннее простой и заученной фразы. – Я ждала... Я ждала и желала этого слишком долго... – голос ее подскочил вверх и сорвался. Бог ответил удовлетворенным кивком. – Ты будешь нести во все миры наши закон и порядок, ты станешь их вместилищем, их лицом, их ртом, глазами и ушами. Ты готова служить богам, служить закону и порядку до смерти мира, брать на себя их тяжбы, решать их проблемы, не отступая и не сдаваясь, идя на поводу собственных бессилий? – Готова, – твердо сказала жрица. Бог вцепился пальцами в собственную кожу и отодрал ее от подушечек пальцев до запястья. Свет его крови ослепил служительницу. Он протянул ей ладонь для рукопожатия, которое должно скрепить их союз. Девушка содрогнулась. Из тьмы её памяти всплыли слова:

Глотка достаточно, чтобы умереть, капли – чтобы обезуметь.

Она решительно посмотрела в глаза Зевсу и с готовностью протянула свою ладонь. Стоило крови бога коснуться демонической плоти, как та взбунтовалась и запузырилась. В ушах раздался невыносимый звон. Девушка прокусила губы и почти расплакалась от боли, глядя на то, как ее рука превращается в месиво алой кипящей смолы. В глазах потемнело. Жрица отчаянно хватала ртом воздух, но почувствовала, что не было больше ни легких, чтобы вдыхать, ни пространства, чтобы выдыхать. Она закричала так пронзительно и громко, как могла. Ни писка не донеслось до ее ушей. Исчезли звуки. Руками она схватилась за горло и не нащупала его. У нее не было ни рук, ни осязания, ни горла. Ни слов. Ни мыслей… Яркой вспышкой, жестокой ударной волной на нее обрушилось буйство сияния белого мрамора, шум дыхания, осязание волос на теле, запах ветра. Оно задавило ее. И не только ее. Что-то еще. Что-то новое поселилось в ее теле, будто она моргнула в пустой комнате, и прямо перед ее глазами появилась заколоченная коробка. Она не знала, что в ней, но слышала скрежет.

...онсет каК

Теперь Закон тек по ее венам, и именно его она понесет богам, духам, людям и прочим существам, до которых дотянется властная рука её повелителей. Зевс отнял руку и брезгливо стряхнул ошметки смертной плоти. Бендзайтен осмотрела рану: конечность обрела привычный вид, покрывшись крохотными чешуйками. Боль стала терпимой. Звон поунялся, но не затих, скорее, приобрел более осмысленную форму. Закон прижился и довольным зверем заурчал, устраиваясь поудобнее внутри дощатых стен нового дома. Он заговорил.

огесв юогулс ьшенатс онтарвзовзеб ыт янд огеншартваз С

...а ,ун ,вогоб оге хесв и арим

– ... сегодня у нас день вечности, ведь отныне и навсегда закрепляется наш общий фундамент. Я поздравляю вас всех, божества всех миров, мы с вами обрели начало общего храма! Довольно церемоний! Празднуем! Вмиг в зале появились столы с едой и питьем, заиграла музыка, вечерние красные лучи просочились внутрь. Боги оживились и мало помалу начали подавать голоса. Бендзайтен окинула быстрым взглядом все помещение: божества разбились на небольшие группы, которые почти не контактировали между собой. Девушка задумалась: сегодня же прибыли гости из иных миров, от богов до самых мелкосортных существ. Перед ней всплыли нечеткие лица богов, с которыми она росла и взрослела, которые стали ей друзьями; за ней прозвучали мысли, чуть не столкнувшие ее в бездну. Руки снова затряслись. Ей было стыдно за себя в прошлом. Ей было стыдно за себя сейчас. Жрице выпал шанс увидеть тех, кто заменил ей семью, почему же ей так страшно? Почему ей хочется быть где угодно, но не здесь? Должно быть, это все просто нервы. Должно быть, их накалил страх от одного только вида Гелиоса, закованного в цепи. Внутри что-то заклокотало.

.лункилко ен ябет откин акоП .ясьтатярпс онжуН

Она отошла ближе к выходу и притаилась там, за горшками с цветами. Служительница села в тени и поджала ноги так, чтобы красный свет огненного шара не касался ее. Он все еще был в небе, а девушка все еще боялась на него смотреть, будто ожидала наткнуться на горящие глаза, будто даже сейчас он все еще смотрит на нее. Позади послышались легкие, но нарочито топающие шаги, точно кто-то пытается разбить клубок шерсти о мраморный пол. Бэнтэн сильнее вжалась в листву и закрыла рот рукой, приглушая дыхание. Этот кто-то с презрением и ядом хмыкал каждый раз, когда оборачивался на зал. Яд наполнял чашу до краев и расплескивался от малейшего движения, окропляя стены при перезвоне браслетов на тонкой кисти, окрашивая пол при легком повороте головы, привлекая внимание любым доступным образом. – Уже уходишь, Афродита? – повеяло холодом. Мурашки пробежались по спине жрицы. Гера негодовала. – А что мне еще тут делать? Я не соглашалась на участие в этом параде лицемерия. – Это не увеселительный парад, а важный для всех нас день. Прояви уважение к другим и останься, как поступают все мудрые старшие боги, – эта острота ужалила больно и еще больше взбесила Афродиту. – Я не все. Я не собираюсь терпеть, а потом вымывать пыль из глаз. Вы ее пустили всем, даже самим себе. – И чем думал Зевс, когда возводил тебя на пьедестал старшей? В тебе еще играет вольная кровь, обступает твой разум водоворотом и заглушает все его доводы, – с пренебрежительным снисхождением бросила ей Гера, собираясь вернуться к гостям. – Я здесь больше всех достойна носить звание старшей, – все же молодая богиня не стерпела такого оскорбления. – Я дочь самого Урана, выношенная первозданным морем, я ближе, чем кто бы то ни был стою к началу, – ее длинные ногти со звоном пробежались по металлическому предмету на поясе. Бэнтэн не поняла, что это. – С рождения я смотрю на мир медью, не бронзой. – Ты рождена лишь Ураном, Гея не приняла тебя в свою утробу и не выносила. Нет в тебе ни ее силы, ни мудрости, только ветреность и самолюбие лишь одного родителя. Да и появилась ты на свет едва ли ранее наших младших. Не потому ли, что море тебя отвергало? Воистину, вы с Ним потерянное поколение, не знающее ни отца, ни матери. Воспитанные в кровавые годы без принципов, без любви, без правды. – Хочешь сказать, вы лучше? – Афродита издевательски звонко рассмеялась. – Вы хуже нас лжецы и беспринципники, а хуже всех Зевс, великий законотворец и такой же законокладец. За что он обрекает Гелиоса на страдания? За его страсть к смертной потаскухе. Тогда пусть и сам себя заковывает в цепи: тебе ли не знать, скольких он переимел, – от злости богиня перестала выбирать слова и просто говорила все, что думала. – Что? Не нравится? Неприятно? Стоило один раз повисеть закованной в небе, как рот онемел? А Гелиос ведь за тебя тогда вступился, и где твоя ему благодарность? Ты будто только и ждала, чтобы его отослали подальше. А сейчас ты снова замолчишь и пойдешь, сядешь подле нашего наисвятейшего царя на свой трон и будешь праздновать восшествие еще одной наисвятейшей ублюдины, которую ненавидишь, которую Зевс заделал, когда ты еще в подвенечном платье ходила, будешь праздновать это ваше “образование фундамента” и будешь действительно счастлива, что наконец демонический выродок перестанет маячить перед глазами, что семья твоя заживет счастливо, но только нет у тебя никакой семьи! Где муж твой, богиня брака? Он развлекается со смертными. Где дети твои, богиня семьи? Ты прогнала их всех так далеко, что они тебя и не вспомнят. Одна корона у тебя осталась, ну и держись за нее, – язык богини жалил Геру беспощадно.

?отк ьтсе отК .алечП и асО

Мрамор стал таким холодным, что ноги жрицы почти примерзли к полу. – Все, что у тебя есть, это глупая дерзость и пустая красота. Интересно, будешь ли ты так же дерзка, Когда красота тебя покинет. Растратив весь свой запал на страстную речь, юная богиня не знала, что сказать, она застыла с приоткрытыми губами, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Гера отвела глаза и закивала головой, понимая, что уже достаточно задела чувства собеседницы, можно не марать язык лишний раз. – Лучше быть глупой, – еще раз хмыкнула Афродита, пытаясь заглушить икоту от сдерживаемых чувств. – Будь ты глупее, не позволила бы отнять родного сына из прихоти мужа. Тогда рядом с тобой бы хоть кто-то остался, но нет... Ты у нас умная статуя. Может именно поэтому Зевс забывает, что женат? Решил, что ты просто еще одна колонна его храма? Ну и как тебе живется с таким фундаментом? Не падаешь? Божественная кровь в руке Бендзайтен забурлила от энергии, что источала Гера. Она пискнула и укусила ладонь, проглотив более громкие звуки. Как будто по единому течению ветра, богини повернулись к выходу. Жрица сидела и не могла решиться выйти, оттягивая момент позора. Она надеялась на чудо. – Рад видеть вас, матушка, – Арес вбежал почти без отдышки, хотя одним из главных богатств храма Зевса было число ступеней. – Афродита, – он кивнул обеим богиням, стягивая шлем. Его перемазанное в копоти и дорожной пыли лицо растянулось в обреченной улыбке, а глаза старательно обходили кусты, где притаилась жрица, боясь навести подозрения. Гера тут же метнула на него все еще наточенный взгляд. – Я припозднился, понимаю, но должен же был хоть кто-то закрепить шар на небе, – он пропустил пару сальных прядей сквозь пальцы и достал красно-коричневые перья. Бог ругнулся, затрясся, как вышедшая из воды собака, и с силой вытряхнул остатки ястребиного облачения из своих кудрей. Гера брезгливо поморщила нос, ее верхняя губа приподнялась, обнажая маленькие острые зубки, она отвернулась от сына, не удостоив его ничем, даже жестом, задержала прощальный взгляд победительницы над Афродитой и вернулась к остальным. – Какой ужас, – презрительно протянула Афродита, оглядывая бога с головы до ног. – Отойди от меня подальше, мальчик, от тебя потом смердит, – она для вида зажала нос двумя пальцами. – Ничего, потерпишь, ты все равно собралась уходить. Мать я прогнал, так что вперед, на волю, – Арес шуточно поклонился, указывая своими нескладными длинными руками на выход. – Не думала, что такого, как ты, пригласили, – нервозность в голосе богини улеглась, теперь торжествовало ее горделивое начало, которому не терпелось отыграться, и сдерживал его всего-навсего один факт, следствием которого были кроваво-красные волосы, перемазанные пеплом и копотью. – Я здесь не по приглашению отца или матери, я пришел поздравить любимую сестру и добрую подругу. Понимаю, меня тут побаиваются, но в такой-то знаменательный день можно обойтись и без жертв. Для разнообразия, – на грязном лице появилась такая чистая и светлая улыбка, что она выбила почву высокомерия из-под ног Афродиты. Богиня выглядела странным образом расстроенной. Желание язвить пропало. Она еще раз метнула в него взгляд: высокий и жилистый мальчишка с несформировавшимся телом и жалким красным пушком на чумазом лице. И его боится весь Олимп? И его боится она? “Ужасно жалкое зрелище”, – Афродита хмыкнула своим же мыслям и оттолкнула его бедрами, побрезговав использовать руки. – А жаль, произошло бы хоть что-то интересное. Посторонись, мальчик, – она посмотрела на горящий шар, который уже начал затухать, оказавшись подле башни храма Гелиоса. Путь неблизкий и даже ухабистый. Девушка выдохнула, понимая, что придется запачкать подол хитона, и зашагала туда. – Едва успел, – хихикнул Арес, небрежно отодвигая растения и помогая жрице встать. – Слушай, а все старшие богини – высокомерные стервы, или это только у нас так? – Я бы сказала, что у вас есть парочка особых случаев, – она посмотрела на грязные следы от касаний Ареса и закатила глаза. – Ужасно? – бог привычным движением потер нос угольными пальцами и тут же осекся. К сожалению или к счастью, общую картину трудно было испортить еще сильнее. – Просто кошмарно, – сквозь хохот ответила девушка. – Идем к баням, а не то решат, что черт из Аидовой преисподней вылез, – жрица потянула его за собой на улицу, радуясь, что теперь обречена провести этот вечер не в одиночестве. – А тебе вообще можно уходить? Ты же вроде бы должна сейчас быть там, с богами, – застопорился Арес, не решаясь выпускать служительницу из храма. – Да ладно, – она ребячески пожала плечами, – будто без меня не разберутся, в какую глотку сваливать еду и пиво. К тому же богов я не покинула: я с тобой, а не сама по себе убегаю, то есть не убегаю вовсе, – она засмеялась тому, как легко ей удалось обставить свой побег, но Арес ее радости не разделял. Он поджал губы и переводил взгляд с нее на залу, где сновали тени божеств, где недвижно устроилась одна непоколебимая тень, которую Бендзайтен поймала в бронзовом ореоле глаз Ареса еще до того, как он открыл рот. – Не думаю, что Зевс будет этому рад. Для него не было секретом, что отец не считает его ни богом, ни сыном, и не только отец, но конкретно его отношение огорчало юношу больше всего. Былой настрой покинул жрицу. Ей в любом случае придется вернуться туда. – Хорошо, – она быстро кивнула, – мы вернемся. Никто и не заметит, что меня нет, – от Ареса не скрылось то, как виновато и обескураженно опустились ее глаза. – Эй, эй, – он хлопнул ее по плечу, – ты только не грусти, ладно? Я же с тобой буду, так что к тебе гарантированно никто не подойдет. Сегодня, мне кажется, слишком нервный для тебя день.

...ьнед йинделсоП

Арес видел, как Бэнтэн всеми силами старается увильнуть, выбраться из храма, но лишь отдаленно понимал, почему, а спросить не решался. Юноша знал, что если она похожа на натянутую струну, то лучше бы ее не трогать, а то недалеко до того, что порвется и отскочит в глаз. Всю дорогу девушка отказывалась повернуться к обители богов чем угодно, кроме затылка, будто намагниченная так, чтобы отталкиваться от нее. Оставив Ареса в купальнях, она в потемках вышла на улицу к бочкам с холодной водой, чтобы отмыть его шлем от копоти. Удивительное дело: она боялась и ненавидела Гелиоса, бывало, желала ему смерти, но увидев то, чему подверг его Зевс, почувствовала вину, точно сама его [Гелиоса] заставила спалить рассудок. А ведь были моменты, когда он казался ей приземленным. Когда его солнечная, неземная суть теряла свой блеск, лежа на земле; когда его истинный облик оставался нагим и даже не пытался прикрыть свои несовершенства, тогда и только тогда он представлялся ей досягаемым, настоящим и даже приятным. Они могли бы быть друзьями. Ей виделось, что в нем сражались возвышенная плотскость и приземленная одухотворенность, которые под ее влиянием камня на камне не оставили от его внутреннего храма, фундамент которого был шаток под стать временам его возведения. “Имея такой фундамент, такую облицовку и такой приход, мог ли его храм рассчитывать на иную кончину?..” – думала служительница. Ей не хотелось быть причастной к его наказанию, но уже то, что она видела кару, постигшую его, связывало ее с этим событием. Это была грязная история. Неприглядная история. Копоть можно было смыть, но эта грязь навсегда останется на ее безукоризненно чистых рукавах, останется ее личным памятником неидеальности, смертности. В отражении мелькнуло то самое довольное лицо Деметры, что пробрало Бендзайтен до костей не хуже ледяной воды. Она ударила по глади рукой, и плеск отозвался в ушах голосом.

хянелок ан юобот дерп назябо но ,лижулсаз но ,тавонив нО адгокин отч ,еж ясйударзоВ ...линичирп отч ,от аз еинещорп ьтавиламыв ,ьтаверог меч а ,нешурзар икеван марх тотэ отч ,ьшидиву ен ешьлоб оге .еывон итсевзов алгомоп ыб ешчул

Не одного лишь Гелиоса она боялась. Посейдон был гораздо опаснее, гораздо свирепее. Она бы не выдержала ни секунды без Деметры, которая с теплотой и прямодушием матери взяла ее под свою эгиду с самого первого дня на поверхности. Афина была слишком занята своим пьедесталом, а Ареса никто бы не воспринимал за значимую фигуру вне их с сестрой храма – это многим развязывало руки, которые хотел бы заковать, да не мог Аид; мог бы связать, да не слишком хотел Зевс. Посейдон встретился ей только раз. Один раз. Когда она предстала на том треклятом суде. Царь морей не сказал ни слова, он лишь смотрел на нее своими медными глазами, что накалялись с каждым ее словом, а в конце, когда большинство богов и даже Гера поддержали демоницу, Посейдон встал и ушел. “Не думал я, что Наша справедливость однажды возвысит демона и уничтожит Бога”, – бросил он, исчезая за вратами. На празднике не было царя морей, но на то он и был старшим богом, что само наличие его гнева заставляло Бендзайтен содрогаться от ужаса.

...аробыв тедуб ен ябет у янд огеншартваз С ...юогулс ерем йонвар в месв ьшедуб ыТ

Золотой блеск шлема напомнил девушке о златовласой богине. Жрица не знала всех тонкостей их с Гелиосом взаимоотношений, подозревая в них то родственные души, то родственные связи, то просто связи, а то и все вместе. Она понимала, что совершенная дочь первобога этого просто так не оставит. Афродита была в бешенстве. Будь ее воля, богиня бы загрызла жрицу еще до того, как та открыла рот, чтобы поведать свою историю. Временами она была для Бендзайтен даже страшнее Посейдона, ведь от него всегда исходила одна лишь ярость, а чего ждать от Афродиты, девушка не знала. Арес нарочно долго не выходил из купален, чтобы дать служительнице как следует все обдумать и успокоиться. На выходе он получил свой отполированный шлем и плеск холодной воды в лицо за то, что не смыл сажу с бровей. На лестнице Арес уже было хотел спросить у подруги, все ли в порядке, как она сама сказала: “Я боюсь... Я подвергла сомнениям все, что знала до настоящего, все былое для меня серое и безликое. Я боюсь этих мыслей. Я боюсь того, что ошибалась в своих богах, но больше боюсь, что была права, когда в них ошибалась. Я боюсь их видеть и слышать, поэтому…” – не дослушав, юноша приобнял ее за плечо и встряхнул. Он будет здесь. Он настоящий, и теперь все ее будущее будет настоящим. Это же всего лишь один вечер из многих. Осталось разыскать Афину, чтобы быть полностью уверенными в лучшем из исходов. Богиню в последний раз видели за залой: она уходила туда с Зевсом, очевидно, в его кабинет. Арес и смертная решили дождаться ее и продолжить коротать вечер втроем. Они сели на лавки вдоль коридора и согласно вздохнули. Было так тихо, что говорить громче, чем шепотом, не хотелось. Странно. Общая зала не так далеко, да и боги тут шумные, но ничто не доходило до этого места, зато Бендзайтен точно помнила, какими громкими ей слышались шаги Геры, когда они ждали Афину в прошлый раз. “Если там самая дальняя часть храма, то это жилая зона со спальнями”, – рассуждала служительница. Ей стало жаль, что она не успела доучить на Юге трактаты о символах, ведь тогда она бы смогла разглядеть письмена на стенах и подтвердить свои догадки. Ей вдруг стало до смерти смешно, что верховный бог не так боится незваных гостей с пиров, как незваной жены из их спальни. Голоса из кабинета слышались мерным и даже радостным жужжанием. Боги влетели в кабинет, не уделив внимания двери, прикрыв ее, но не захлопнув. Должно быть, думали, поговорят совсем немного, обсудят самое важное и тут же вернутся к остальным, но заболтались. По коридору прошелся сквозняк, подергав все дверцы. Кабинет разомкнул свое деревянное веко, обнажив маленькую щелочку из света, выбивающегося из тусклого освещения коридора. “Я тихонько”, – сказала Бэнтэн, поднимаясь с насиженного места. Она уже протянула свою руку, чтобы закрыть потревоженную комнату, коснулась ручки и увидела Отца и Дочь. Они говорили очень тихо, так тихо, что иной на расстоянии в метр спустит их разговор на игры ветра. Зевс стоял, оперевшись бедром о стол позади себя, его руки не казались Бендзайтен такими жилистыми и массивными, как обычно. Теперь ей не казалось, что при падении эта статуя развалится на булыжники. В тот момент это была не статуя. Верховный бог в ее глазах обрел плоть и нечто теплое заструилось по его венам. Афина в хитоне устроилась возле него, а броня осталась сложена у входа. В такие редкие моменты жрица понимала, что богиня, какой бы мудрой и взрослой ни казалась им с Аресом, была все еще юной, ненамного их обогнав. Афина улыбалась, склонив голову вниз, воспринимая похвалу. Ее щеки зацвели алым, на них появились ямочки, а ресницы перекрывали новый цвет глаз, как стыдливые занавеси. Зевс шутя щелкнул ее по лбу, заставляя поднять взгляд. Девушка засмеялась. “Смейся-смейся! Ты еще будешь мною гордиться!” – озорничала дочь. Отец посмотрел не нее без снисхождения, но с доброй иронией. Он ничего не сказал, но Бендзайтен все поняла.

Ты самое ценное, что когда-либо было и будет у меня. Ты и представить не можешь, как я рад, что ты есть кровь от крови моей. Ты и есть моя гордость…

Афина в немом и беззаветном доверии уткнулась головой ему в плечо. Так просто, без доспехов и без оружия, разом растеряв все то, что делало ее в глазах других живым воплощением чего-то несгибаемого, чего-то бесстрастного и холодного. Отец усмехнулся и нежно прижал ее к сердцу в оберегающей ласке. Эта картина в теплом и ярком свете надолго отпечаталась в Бендзайтен. Она застыла и все никак не могла закрыть дверь. Эта искренность, что была меж ними показалась ей гораздо более священной, чем все реликвии и молитвы вместе взятые. Арес ничего не сказал. Он сделал вид, что не заметил, что ничего не понял. Ему был знаком вид поникших плеч при созерцании подобных картин.

Любимый ребенок, да?

Чем больше они с Бэнтэн узнавали друг друга, тем сильнее он убеждался: они просто нелюбимые дети этого мира, которым остается лишь держаться друг друга и строить свой. Девушка закрыла дверь, вернулась на лавку и села рядом с ним на свое место. Пока что Арес не был старшим богом, он не был силен, не был могуч, он не мог подарить своей названной сестре таких же принимающих и защищающих объятий, как Зевс. Он не мог стать опорой, не мог стать несущей стеной для тех, кто был ему дорог. Пока что. Вскоре богиня вышла из кабинета. Она вновь была в доспехах, вновь даже воздух вокруг трепетал и холодел под ее волей. Они собрались уходить, как вдруг тень выросла за ними черной фигурой, заслонившей проход. “Бендзайтен, войди”, – по ее спине пробежали мурашки. Афина мягко подтолкнула ее с многозначительным блеском в глазах. Она указала на отражение Ареса на своем доспехе, и жрица сразу все поняла. Гефест. На ватных ногах девушка вошла внутрь, щурясь от обилия света. Зевс сел за свой стол и выжидающе на нее посмотрел. Она хорошо понимала характер высших богов, поэтому молчала до тех пор, пока ее не спросили. Зевс на это и рассчитывал. – Афина сказала, что у вас ко мне срочное дело, которое из твоих уст прозвучит более убедительно, чем из ее. Слушаю, – дверь за ней захлопнулась, и девушка испуганно вдохнула. – Чистое небо молний не боится, – добавил бог с закравшейся к нему на лицо почти лукавой улыбкой. Тут же служительнице стало так неприятно, что ее волнение посчитали за недобросовестность. Ее брови едва заметно стрельнули к переносице и вернулись обратно, точно отпущенная тетива. После выстрела она потеряла напряжение и со странным спокойствием начала говорить. – Как вам известно, мне не так давно довелось побывать в человеческом городе госпожи Афины, – он кивнул. – Там мы с ней обнаружили нечто удивительное, – она выждала совсем немного, чтобы поймать его взгляд. – Бога. – Кого-то из наших? – без особого интереса спросил Зевс. – И да, и нет. Это был подручный Посейдона, которого тот держал рабом с самого раннего детства. – И какие же вы можете предъявить доказательства? – Антанаклазис, – сказала она. На этом слове глаза громовержца блеснули ужасом и паникой. – Он все сказал. На бедного Гефеста наложили не одну дюжину заклинаний, чтобы привести его к такой ущербной форме, что он сейчас имеет, и все же зеркало показало нам правду. И эта правда очень смахивает на Ареса, – жрица наблюдала, как медные глаза испуганно расширились. – Вероятнее всего, он ваш сын, – каменная, обездвиженная высшею своею силою божественная фигура налилась движением, что кровью. Девушка могла видеть пульсацию всех вен его статичного тела. Горой он вырос над столом, уперевшись растопыренными пальцами в гладкую поверхность мрамора. Зевс выглядел больше напуганным, чем взволнованным. – Ты, – его громоздкая фигура растянулась над ней грозовым облаком, – почему ты не рассказала обо всем Мне? – Госпожа Афина велела сначала разобраться с ее возведением на престол старшей, чтобы она смогла защитить Гефеста, – как жрица и полагала, одно лишь упоминание дочери смягчило бога. – Расскажи мы раньше, у всех на глазах, найти всех виноватых не получилось бы. – А вы нашли? – Зевс мастерски ужалил её самолюбие, понимая, что никто ничего не успел сделать: тогда бы Афина не стала церемониться. – Начало – половина всего. Он успокоился, потер нос знакомым для служительницы движением и погрузился в размышления. Его глаза судорожно наматывали круги под веками. – Говоришь, – он усмехнулся, – мой сын? – его собеседница кивнула. – И на Ареса похож, значит, от Геры. Было... – закачал он головой. – Было дело. Ты знаешь, когда его выкрали с Олимпа? – Он был еще очень мал, Антанаклазис сказал, что он не успел еще открыть глаз. – Однажды, – неожиданно Зевс замялся, ведя рассказ о личном. На его мраморном лице проступили краски, – давно, Гера должна была родить мне наше первое общее дитя. Но случилось многое.... Тогда, – он издал смешок слишком похожий на истерический, чтобы не напугать Бэнтэн, – тогда у нас с ней были совсем другие отношения. Я решил, что не следует огорчать несостоявшуюся мать, и мы поклялись никогда больше об этом не говорить. – И до сих пор держите клятву? – Это слово бога, Бендзайтен, его не нарушают. Или ты забыла Суд? – от упоминания суда уголок губы жрицы дернулся. Бог покачал головой. – Хорошо, раз уж вы взялись за это дело, то расхлебывайте. Найдите способ привести его на Олимп и наказать виновного и... Бэнтэн, – его взгляд утерял божественный блеск, стал грустным. Перед ней было почти человеческое лицо, под которым чувствовалась плоть, – потом, после того, как твои восточные боги отпразднуют возвращение своей жрицы, ты уж соблаговоли найти время для меня. Есть очень серьезное дело, – девушка чинно кивнула с очень сухим и серьезным видом. Выйдя из кабинета в смешанных чувствах, она примкнула к своей стае, с которой не планировала расставаться все оставшееся время. Бэнтэн позволила себе пару колкостей в адрес Афины за такую бесцеремонную сдачу ее Зевсу, но быстро замяла свое недовольство. Они хотели схорониться в дальнем углу залы, едва видимые, предоставленные самим себе в своем маленьком мире. Со стороны послышалась арфа. Особая арфа. Такие звуки, гармонирующие с завываниями холодного северного ветра, выбивались своей инаковостью посреди жара и духоты. Жрица обернулась. Браги потеснил остальных богов, встав в самом центре залы, и настраивал любимый инструмент. Бог подмигнул Бендзайтен. Она медленно подошла к нему на ногах, которые каждый раз врастали в пол, и их приходилось вырывать с корнем. Его добрые глаза не оставили ни единого сомнения и даже смогли осветить бездну внутри нее, загнав это темное чудовище на задворки ее сознания. С особой любовью не отца, но лояльного дядюшки Браги обхватил руками ее голову и запечатлел на лбу щекотный от усов поцелуй. – Ну, как ты тут, волчонок? – усмехнулся бог, перебирая струны. – Скучала? – Очень, – запнувшись о ком в горле, ответила девушка на северном наречии. Она хотела обернуться, поискать взглядом еще кого-то, но ее опередили. Руки Фригг уже легли на ее плечи. Богиня обняла ее так крепко, как смогла: служительница могла слышать, как женщина подавляет в себе икоту от плача. Она и сама чуть не плакала. Жрица рьяно обернулась, выискивая еще кое-кого, не веря, что могла бы пропустить фигуру таких размеров, но Браги покачал головой: тут только они двое. Ее рот обескураженно округлился, глаза притянулись к полу, настроение праздника от одного вида знакомых лиц выветривалось, оставляя после себя чувство, похожее на разочарование, какое бывает, когда видишь кувшин, наполненный почти доверху: не хватило совсем немного. “Но, почему?” – прошептала Бэнтэн, оглядываясь на своих греков. Афина и Арес махнули руками, призывая уделить время не им, а старым друзьям. – Есть на то многие причины, – скупо отрезал Браги, упрямо делая вид, что причины эти не столь важны. Фригг на это выпрямилась, не соглашаясь с его поведением, и наконец заметила обращенные на них взоры. – Мда, лучше бы нам уединиться. – Трудновато будет, – заметила Бендзайтен: боги других земель здесь в новинку. С раннего детства живущие лишь “со своими” боги запада побаивались северян, как и любых “других” богов, и девушка могла сказать, что они не были в этом одиноки. С самого начала хозяева делали вид, что не замечают гостей, хотя вокруг, среди нимф и сатиров, сновали эйнхерии, валькирии, сфинксы и трехлапые вороны.

.ысил йондо ин ,ьтемаз ,И

Однако же взгляды в их сторону обращались постоянно. – Тут, – ответила она после раздумий, – тут есть балкон, думаю, там будет лучше. Она отвела их туда, где сама пряталась от всеобщего внимания в свой самый первый день. Служительница облокотилась о перила огромного балкона и посмотрела на праздник со стороны: десяти лет как не бывало. Ей захотелось удивить своих друзей. Бэнтэн огляделась, нашла камешек и бросила его как можно выше, прямо в фронтон. Фригг испугалась, когда сверху на нее посыпались пыль и песок. Человечки на крыше принялись зажигать свои факелы и костерочки, переговариваться друг с другом ничего не значащими словами и недовольно поглядывать на пришельцев. Фригг изумленно застыла, прикрыв ладонями рот, а Браги покивал головой с очень довольным видом, но все еще поглядывал на свою арфу, стоящую в центре залы, будто боялся что ее кто-то умыкнет. – У нас тоже есть такая, – сказала царица Асгарда, указывая на Гею, восседающую в самом начале. Смертная непонимающе изогнула бровь. – Все ваны считают, что они произошли от Великой Матери, которая дала жизнь всему миру, а свои творения наделила особой чуткостью к плодородию, – пояснила богиня. – Она породила ванов, посадив их в землю, как зернышки, холила и лелеяла их, пока те не расцвели, обратившись богами. Одним из них был Ньерд, а другой – Нерта. Мои родители. – То есть ты у нас внучка Великой Матери, – сказала Бендзайтен, присматриваясь к Гее. – Не такие уж вы все и разные. Одни и те же боги на одних и тех же местах. – Асы вообще верят в то, что Бури (дед Одина) родился, когда корова полизала соленые ледяные глыбы, а потом создал себе сына, который женился на “иноземельной” женщине, которая и родила Одина, Вили и Ве, – увидев две пары глаз, что были не вполне удовлетворены его коротким рассказом, Браги шутливо добавил пару слов. – Теперь можете поддевать нашего царя тем, что он произошел от коровы. – Я так редко задумывалась об истоках нашего мира, что начала думать, будто все было, есть и будет только так, как происходит сейчас, – сказала Бэнтэн почти замученно. – Все с чего-то начинается и чем-то кончается, чтобы дать место новому началу. Это великий закон жизни – круговорот и изменение. Рассвет и закат, – попыталась утешить её Фригг. Девушка вздрогнула и покосилась на горизонт. Темно. – Как-нибудь надо уличить момент и показать тебе гобелены Севера. Очень старые. Там все вот эти, – Браги обвел взглядом фигурки божеств, – только с принадлежащих Асгарду территорий. И асы есть, и ваны... а скоро и ётуны присоединятся. – В смысле? – жрица резко обернулась к Браги и метнула в него своими зрачками так быстро, что тот не успел защититься. Она обо всем догадалась. В ее голове раздался звонкий смех, переходящий в рычание. – Так вот в чем все дело. И как давно? – Уже десять лет, – Фригг опустила глаза в пол, как будто была тут самой виноватой. – Мы не хотели тебя беспокоить своими проблемами, когда у тебя полным полно своих. – Но уж о войне-то вы могли мне сообщить! – Бэнтэн всплеснула руками, но быстро себя успокоила, и гнев ее перетек в грусть, а сокрытый ото всех смех – в плач. – Неужели я не заслужила ни капли доверия с вашей стороны? Может, мне надо и ваши подарки проверить? Платье твое, случаем, не заговоренными серебряными нитями вышито? Под стать сети для демона, – под ровный голос кривился рот и дрожали плечи. Фригг испуганно вспорхнула и подлетела к ней, взяв за руки. Она пересилила себя, заглянула в огромные черные глаза служительницы и заговорила с ней тихим голосом. – Конечно нет, конечно нет. Мы бы никогда так с тобой не поступили. Я же слышу, что ты сама себе не веришь, ты знаешь, что мы всегда тебе доверяли, всегда тебя любили. Иди сюда, иди сюда, – она обняла девушку за плечи, предчувствуя, что та скоро расплачется. – Не ставь всех богов на один и тот же пьедестал, волчонок. Мы не хотели тебя тревожить лишний раз. Для нас главным было и остается твое благополучие, твои безопасность и защита, – добавил Браги. Она вернула ему мокрый взгляд печальных и почти разочарованных глаз. – Который раз я слышу... – внутри нее ничего не воспротивилось речам северян, Бендзайтен неуверенно, почти боязливо ответила на объятия богини. – Простите, если обидела вас. Я хочу вам верить, вернее, именно вам я и хочу верить. Но я столькое узнала, что... – она отпрянула, вздохнула и достала из-за пояса египетский крест. – Те, кому я доверяла беспрекословно, кого уважала и обожала... Именно они намеренно лишали меня сил. Они меня боялись, презирали, ненавидели, а я любила. – Мы понимаем, милая. Мы все понимаем. Если тебе нужно время – мы дадим, если мы утеряли доверие твое – завоюем, если же кто посягает на честь и свободу твою, – Фригг провела пальцами по накаленной алой руке служительницы, – уничтожим. – Спасибо. Только не так радикально, – девушка вытерла лицо и попыталась свести все в шутку, – не думаю, что новая война поможет вам быстрее закончить старую, – она с невинной непосредственностью улыбнулась, будто не было ничего до этого, и только сейчас они вышли сюда из общего зала. Перед богами стояла совсем другая жрица: менее серьезная, менее взрослая, совсем не отягощенная теми раздумьями, что терзали предыдущую. Совсем другая та же Бендзайтен. – И долго ли, коротко ли ждать нам возвращения соратников? – Скоро, не успеешь и глазом моргнуть, а они уже будут у порога твоего храма тебя выглядывать, – захохотал Браги. – Кстати о соратниках: тот, который твой, передал тебе кое-что. Он, конечно, настаивал, чтобы мы вручили это тебе через бога войны твоего храма, но... ситуация переменилась очень внезапно, – Браги достал маленький сверток и развернул его. – Понятия не имею, что это такое, видимо, какая-то ётунская штука, но он надеялся, что она придется тебе по душе, – бог достал за тонкий шнур подвеску, взял Бэнтэн за ладонь и вложил в нее подарок. Серебряное кольцо, внутри которого умещались искусно выделанные руны в несколько рядов. – С кольцом хорошо придумал: острых краев нет, когда обратно явится, не лишу его глаза, – усмехнулась жрица. – Это же руны, да? Такие странные, не могу прочесть, – служительница провела маленьким пальчиком по знакам внутри колец. – Браги, можешь прочитать? – бог взял протянутую вещицу, недовольно прокряхтел что-то на северном и прищурился, разглядывая мелкие черточки да закорючки. – Это руны, но не наши. – Да как же не наши? Вроде бы очень даже похожи, просто другие немного, – сказала Фригг, нагнувшись к чужеземному подарку ближе. – Вот это, – она указала на первое кольцо с руной ᚠ, – Феху. Да, немного более угловатая, измененная, но все еще она. – Неудивительно, что ты Феху сразу же вычленила, – хохотнул Браги. – Глаз упал на самую ванскую руну. Вот эта и эта, – он ткнул ногтем в ᛞ и ᛟ, – Дагаз и Одал. – Бантик и Рыбка, – жрица и посмеяться не успела, а уже получила шуточный подзатыльник. – Балда восточная, – беззлобно покачал головой Браги. – Это наши руны, Северные, но письмо ётунское. Наше успело не раз измениться, а у них оно такое же, каким было при прародителях. Для них каждая руна была не просто буквой, она имела свой особый смысл и название. Ими колдовали. – Она умеет! – Фригг потрясла подругу за плечи. – Она колдовала письменами при мне. – В самом деле? И как же ты этому научилась? Асы так не колдуют, ванью ты знаешь только одну, и эта так не колдует. В том лесу понабралась? – бог сложил руки под грудью, источая такую серьезность, что от нее его плотная фигура еще пуще прибавляла в весе. – А тебя это ничуть не удивило? – Фригг в испуге поджала губы и расширила глаза. – Откуда же мне было знать, что у вас эта воля не в почете? – сказала царица и посмотрела на подругу с недоумением и стекленеющими глазами. – Меня научил один из богов Юга, – простодушно ответила девушка. Северяне едва заметно приподняли брови, закусили губы. Ей показалось, что снова холодает, но потом она заметила, что просто перестала ощущать температуру. – И тебя не смутило, что бог Юга обучил тебя магии Севера, которой никто, кроме ётунов не умеет управлять? – сам того не желая, Браги начал наседать на нее. – Не горячись, меня это начало смущать секунд двадцать назад, когда ты об этом заговорил. Я о многих вещах ранее и думать не смела, а Юг боялась вспоминать с тех пор, как его покинула, а когда вспоминала, – ее лицо посерело, будто все краски разом вытекли из него в глаза, но их изначально было слишком мало, чтобы обратиться в слезы, – понимала слишком много новых вещей. Она еще раз глянула на своих северных друзей, на их светящиеся готовностью помочь лица, на теплоту и сострадание к ней, глянула и осознала, что нет, им она этого не расскажет, возможно, никогда. Какими бы близкими они ей ни были, как бы они ни хотели ей помочь, они бы попросту не смогли в полной мере понять этих ее переживаний. Сейчас не время и не место ими делиться. Девушка проглотила слезы, уняла сердце. Краски вновь растеклись на ее лице полупрозрачной акварелью поверх серого холста. На одну секунду в ее голове пронеслась мысль, что она отчаянно не понимает, что происходит. В заледеневшей голове звоном раздался голос. – Злишься, что тебе не доверяют, и сама ото всех держишь в тайне то, что мучает твою душу. Может соблаговолишь ты отвечать, или я до скончания века останусь пленником молчания твоего? Фигурой монолога в диалоге. Скажи же, почему не веришь Фригг и Браги?

.Я верила и верю им всей душой –

– Ох, какой несмелый голос. Слабый. Его хозяин своим сознанием не знает, о чем говорит. .Кто ты, раз так самонадеянна? С чего уверена, что знаешь правду? – – С того, что во всей тебе нет для меня секрета. Ты мне, что Фригг тебе – развернутейший свиток. Фригг нет резона объяснять, ведь в этом свитке ни единого синонима тех слов, которыми ты б излила свои тревоги. Согласна, ты поступила бы эгоистично, взвалив на Фригг тот груз, с которым и сама была не в силах справиться, поэтому же поступила, не более разумно, и обо всем смолчала.

.Тогда я совсем не понимаю, что есть разумно, а что – нет? –

– Каков вопрос – таков ответ. ... Еще успеется...

Кто ты?.. Не молчи! Кто ты?.. Ты Зевсова кровь? Закон? –

– Почти… Их снова стало только трое. Бендзайтен похлопала себя по щекам. Она посмотрела на Браги и Фригг, таких похожих на фигурок в искусственном свете, под вырезанной из кости луной, раскрашенных дорогими красками. Проморгалась, и всё снова стало настоящим. – Есть ли хоть что-то, весть злая, может, добрая; забавный, грустный случай, который мне желательно бы знать? – в надежде спросила служительница. Браги стоял на своем непоколебимым гранитом, а Фригг вдохнула слишком шумно, чтобы казаться спокойной, и против своей воли отвела стеклянные глаза почти со звоном. – Все, что угодно, хоть новое гнездо под крышей, – она словила взгляд ее в капкан. – Так говори. – Это всего лишь глупость, не стоящая твоих волнений, милая. – Но раз уж ты себя волнуешь, то меня должна вдвойне, – не отставала от нее жрица. Богиня умоляюще метнулась к Браги, наткнулась на суровый столб, и вернулась к тому допросу, что ей учинила девушка. – Скажи мне, – служительница взяла её за плечи и немного встряхнула. Фригг сжалась, накренилась вниз плакучею ивой. Она не хотела отвечать. – Неужто я должна прибегнуть к чему-то действеннее слов? Говори же, – язык у ваньи раскостенел, и выжалась из него не капля – ручей. – У нас, на нашей земле, асгардской я имею в виду, – запиналась она на каждом слове, неотрывно глядя в глаза Бэнтэн, – есть особое место. Далекое, красивое и даже асам чуждое. Это остров, ото всех сокрытый. С ним что-то не то. Я не понимаю. Деревья подряхлели, подурнели, но со мною они не говорят, как будто я им не хозяйка вовсе. – Ты слишком переживаешь о парочке дубов, царица, – сжалился над ней Браги. – Морозы дали чуть сильнее – деревья с непривычки подурнели, и то совсем чутка. Они еще поднаберутся сил, все станет так, как было, – он повернулся к Бендзайтен. – Нечего переживать, но все-таки, как будет время, навести нас. Мы всегда будем тебе рады. Служительница покачала головой. – Когда вы уже собираетесь вновь устроить большую охоту? – широко улыбнулась Бендзайтен. – Бэнтэн, – озадаченно и даже чем-то испуганно прошептала Фригг, но Браги дернул ее за рукав и покачал головой, вынуждая подыграть, – ох, Один писал, что большую охоту устроит сразу после победы над ётунами, а она не за горами. – Вы уж не забудьте и меня позвать! Я ото всех отрекусь, от всего откажусь (на пару дней, разумеется), лишь бы проскакать на лошади через весь лес за зайцем, перепелкой или еще чем-нибудь маленьким. – Надо будет предупредить дворфов и альв, чтобы оставались дома и не выходили, – Браги не стал дожидаться девушек и сам рассмеялся над своей шуткой. – Боги, уже так поздно, – нахмурилась Бендзайтен, чувствуя приближение полуночи. – Мне здесь не так много времени осталось. Хотите, я вас познакомлю с другими моими богами? Они у меня очень хорошие, – северяне подняли руки и покачали головой. – В другой раз, волчонок, в другой раз, – нехотя проговорил скальд. – Боюсь, что тут нас не особо жалуют, а с Твоими богами мы еще заимеем честь свидеться в храме, ведь так? – Похоже на то, – обескураженно согласилась с ним девушка. – Вы только меня там, на Севере, не забывайте. – Еще чего! Будем каждый день выдумывать глупые просьбы, лишь бы ты почаще к нам забегала, – улыбнулась царица Асгарда. – Удачи тебе, Тенна, – услышав почти забытое прозвище, служительница вздрогнула.

Прощайте…

Она вглядывалась в темно-синее небо, боясь отвести от него глаза хоть на минуту, будто весь этот звездный простор был способен заставить время течь медленнее, будто мириады звезд одной лишь своею глобальностью могли остановить мгновение у полуночи, когда пути назад уже точно не будет. И даже шепот в голове умолк. Его пугали небо и та крамольная тишина черепной коробки жрицы, когда она уединялась с миром, дышала с ним и становилась его частью. Пусть и на время. Бендзайтен почти не удивилась голосу. Она понимала, что он только казался незнакомцем. Это должен был быть закон. Он должен был стать с ней единым целым. Но будучи не совсем одним, не смог выполнить другое. Нет, это определенно не закон. Это нечто что-то более глубокое, порожденное кровью бога и демона в ней, и оно было почти таким же полноправным хозяином, как и она сама, и жрица знала, что давало ему силы и кто осведомлен в той мере, в которой сможет ей помочь. И он был здесь, но чересчур застенчив: не праздновал со всеми, хотя и к жрице подходить не стал. Она его почувствовала. Боги такой силы оставляют в воздухе свой след. Бэнтэн могла бы точно рассказать и показать, где именно в кромешной темноте сидит он. В преддверии новой жизни со всем, что к старому имеет отношение, надо бы проститься. – Мне всегда было интересно, – заговорила жрица на южном наречии, – то солнце, что светит в мире смертных – это один бог? Гелиос? Или же он для каждого из миров свой? Тогда получается, в одном лишь смертном мире солнц четыре. – Глупость, – его твердый и сухой голос за двадцать лет совсем не изменился, хотя и показался ей еще ровнее, чем в воспоминаниях. – Ты путаешь богов солнца и света. Над нашими мирами солнце лишь одно, и, как могу судить, то таковым останется навеки. – Но ведь от солнца и исходит свет, – она не оборачивалась, но чувствовала его приближение, слышала шаги. – И свет уже на совести богов, которым люди молятся в том месте, – раздалось над ее головой. – А если же не молятся? – Бэнтэн резко повернула голову к нему. – Таких не может быть, а если есть, то только единицы. Они картины общей не испортят, – все та же крылатая статуя стояла перед ней в холодном свете. – Здравствуй. – Здравствуй, Тот, – она кивнула ему и вскинула голову, размяла запястье с хрустом и облокотилась о перила. Бог повел бровью и заглянул в гостеприимно распахнутые глаза, читая в них причину таких вольностей. Поймав в них свое же отражение, мужчина выдохнул, задумался и согласился расквитаться именно так за старые ошибки. Невелика была цена. – Ты изменилась, – коротко сказал он. Жрица звонко рассмеялась, пряча лицо в руках. – Кто бы мог подумать, что двадцать лет не пройдут бесследно? Хотя, я вижу, это верно для меня одной, – служительница выдохнула, вновь восходя к равновесию. – Боги знают цену времени, что им отпущено. Они меняются так, как им удобно. – То есть никак. Бог не счел нужным опровергать ее слова. – Скоро и ты к этому привыкнешь, – сказал мудрец. От очередного напоминания по ее спине пробежали мурашки. – Пройдет первая сотня лет, затем вторая, и ты уже не будешь помнить, как смертные считают время. На миг в ее зрачках показалась живая тень. Она мелькнула так быстро, что Тот едва уловил это движение и пропустил бы, не смотри он в ее глаза. Тень дернулась в конвульсии и пропала. Смертная зараза покидала душу бессмертной жрицы. Девушка почувствовала влагу на глазах и тут же вытерла ее, стараясь не кривить лицо. – А говорила, не боишься. – Что? – Ты сказала сегодня, глядя верховному в глаза, что не боишься пройти по пути жрицы. Соврала? Не нужно быть гением, чтобы увидеть то, как ты стенаешь и заламываешь руки, – нахмурился пустынный ангел. Бендзайтен посмотрела на него так, что Тот невольно отступил. Так смотрят на любимое, но оплошавшее дитя, с улыбкой и снисхождением. – Что ж, впредь буду знать, что ты слово не держишь и цены ему не знаешь, – беззлобно сказала девушка. – Это не страх перед ответственностью, это не боязнь обязанностей, не ужас, не тревога и не паника. Это благоговение. – Перед кем? – Перед вечностью. Перед всем, что было и что будет. Я не могу это описать, – она хихикнула. – Как стыдно. Знать столько языков, но не найти ни единого слово, что могло бы хоть частично передать, что я чувствую. И как с этим справляются люди? Боги? – Не справляются, – сказал Тот, вновь различив тихий смешок, – но ты ни то, и ни другое. – Я не боюсь быть жрицей, чтобы не слукавить, я боюсь конкретных богов, конкретных вещей, а путь... Его нельзя бояться, по нему нужно идти, – ее лицо озарила яркая вспышка. – Звезда? – метнулась к небосводу служительница. – Который час? – Скоро полночь, – Тот приблизился к ней и тоже облокотился о перила. – Смертные обычно в таких ситуациях загадывают желание, а ты доживаешь последние свои смертные минуты... – Боюсь, – усмехнулась Бэнтэн, – мои желания звезды не исполнят. А вот ты... – она повернулась к нему и посмотрела. Огромные глаза вдумчиво уставились в остывшую медь, будто желая накалить ее. – И все же лишь ты можешь. – Что тебе нужно? – у его словах не было недовольства, свойственного их обладателю. – Ничего особенного. Я просто, – девушка спохватилась и потянулась к мешочку из черной кожи на поясе, – я хотела вернуть это Бастет, – она развернула мешочек и протянула его Богу. Золотой крест сверкал при свете звезд. – Можешь передать ей и сказать, что больше никогда и ничего я от нее не приму? – помолчав, она тихо добавила одну фразу. – Ни от кого из вас. – Больше и не потребуется, – устало выдохнул бог, перекатив зрачки на ее руку. – Я знаю. Я все понимаю, правда. И все же, страх знаком мне. Я бы тоже боялась себя... такую, как я... Но врать, манипулировать тем, кто дорожил землею, по которой ты ступаешь лишь потому, что Ты по ней ступаешь; воздухом, которым ты дышишь, лишь потому, что Ты им дышишь... Не низко ли это для бога? Не безответственно ли это? Бесчестя себя, вы и сородичей покрываете тенью своего бесчестия, заставляя думать, что и они такие же, как вы, – в нервном замешательстве она начала крутить черный браслет. – Ты передашь? – Да, – что-то кольнуло его, когда Тот коснулся холодного металла. Смесь недоверия с разочарованием. Он еще раз прокрутил ее слова у себя в голове и уловил в них вопрос, который она так и не задала. – Двадцать лет прошло: поздно для таких признаний, но послушай меня. С какими бы ужасными мыслями ты ни уходила из храма Истории, какими бы ты нас ни вспоминала все эти годы, знай, все сделанное было сделано для твоего же блага, знай, что отпустить тебя нам было трудно, знай, мы ждали. – Как много надо знать, – усмехнулась девушка. – Твой стол на том же месте, свитки – тоже, – сухими словами были сказаны очень трепетные для служительницы вещи. – Ты еще узнаешь, что нам можно верить, если оставишь в прошлом все, что было. – Когда оставлю... Над этим власти нет ни у тебя, ни у меня. Все смертные обиды я оставлю здесь, в последний смертный день. По крайней мере, постараюсь, – вновь замелькали вспышки. Все небо озарилось ярчайшим сиянием тысячи тысяч драгоценных камней, скатывающихся по глубоко-синему атласу небесной волной. Жрица окаменела. Дыхание ее замедлилось и совсем замерло, а сердце встало без движенья. Тот протянул ей руку. Девушка все поняла и дала свою. Вдвоем они неслись вместе со звездами туда, где нет конца и края, где они будут обречены на вечность. Тот чувствовал ее. Проносились последние секунды перед тем, как все вдруг станет непоправимым. Капля за каплей втягивалась божественная кровь, а с ней и благоговение. Тот нагнулся и у самого ее уха прошептал пару слов, сжимая ее ладонь. Услышав их, она кивнула, проглотив слезы.

Все боги смотрели на небо.

Кто-то смотрел сквозь металлические прутья, довольствуясь и тем, что не один в час перемен.

Кто-то смотрел, лежа на холодной и враждебной земле, подложив кулак под голову, как звезды падают в северное сияние на теплеющем небе, довольствуясь тем, что не один в час пришествия новой эпохи.

Кто-то смотрел из окон храмов, замков, а кто-то видел все и в отражении Стикса, довольствуясь тем, что не одни они несутся по этому нескончаемому небу в час смерти старого времени.

Все боги смотрели на небо и чувствовали, как их объединяет одно и то же бесконечно изменчивое и непостоянное небо в тот час, когда они перешагивали порог будущего.

Ведь когда умирает старое, рождается новое.

Думал каждый из них...

*** Она вышла из белого пространства, потеряв руку, что вела ее и оказалась посреди желто-зеленого поля у тропы дальше, вверх. Под ногами хрустели сухие ветви и листья. Девушка шла по заросшей дорожке. Трава, бывшая ей по пояс в свое время, щекотала и колола щиколотки, а холодная роса намочила подол хитона. Она уходила от низины, в которую ее перенес невидимой рукою господин дорог. Солнце поднималось из-за горизонта, прогоняя тень позади жрицы, ступая по ее следам в жухлой траве. Отовсюду раздавался треск, разливалось журчание – просыпались духи Востока. Скопища глаз уставились на нее, на волосы, выбивающиеся из-под покрытой и опущенной головы, на босые ноГи, мелькающие под подолом при ходьбе. Поодаль от нее сновали лисы, обнюхивая следы, признавая знакомый запах. Вскоре перед ней выросли огромные витиеватые ворота. Она остановилась. Длинные волосы выбились из-под покрывала, занавесив лицо. Жрица убрала пряди тонкой рукой, приложив ледяные пальцы к горячим щекам, и уставилась на храм большими черными глазами, в которых мелькали и взрывались искорки любопытства, интереса и волнения. Она покрутила браслет на запястье. Ей вдруг стало стыдно за свой вид: дорогая ткань помялась от того, как крепко и часто она сжимала ее в кулаках, но стоило ей коснуться ворот, как все тревоги испарились. Гармония и покой главенствовали в этом месте, и служительница не смела посягать на их власть. Ветер унес ее вздохи ласковым прикосновением к губам. Девушка вошла во внутренний двор, задрала голову и посмотрела на крышу, почти упирающуюся в облака. Петли проскрипели на весь храм. Ни души не было в главном зале, хотя в центральном очаге лежали дрова. Едва переступив порог, она села на колени и склонилась в глубочайшем поклоне, уперевшись лбом в деревянный пол. Воздух заколыхался. Дрова затрещали – повеяло жаром. Пол продавился под телами. – Я вернулась, – подняла голову жрица. Вокруг пылающего очага стояли боги. Все такие, как будто она ушла от них только вчера, и мало что успело измениться. Только она сама напоминала о неумолимом течении времени и тех утекших в вечность тридцати годах. Нечто врезалось в нее с молниеносной скоростью. Богиня с розовыми волосами метнулась к ней так быстро, что последовавший порыв от сдул с головы служительницы накидку и опустил на пушистый клубок детских волос. Маленькие ручки окольцевали жрицу так, что она не могла пошевелиться, и безрезультатно потянули вверх. – А я ведь тебя уже не подниму, – пробурчало нечто. – Жаль. Служительница тихо посмеялась и несмело, не зная, дозволено ли ей такое панибратство, погладила маленькую богиню через ткань. Та замерла. Она медленно стянула с себя накидку и уставилась на румяное лицо служительницы с мокрыми глазами. Девушка улыбалась, роняя слезы одну за другой. Детское лицо Амэ задергалось, большой рот скривился. Она ударилась жрице лбом в плечо и затряслась в беззвучном плаче. – Совсем ты расклеилась, Амэ, – служительница вздрогнула и чуть не ударила себя по губам. Друзья разбаловали ее своими вольностями в обращении. Девочка прекратила трястись. Послышался приглушенный смех. Она вскинула голову и рассмеялась на весь зал. – Это я и расклеилась? Сама почти ревешь! – Удзумэ замотала головой, прогоняя остатки былого мандража. – Я просто очень не люблю проигрывать, – она подскочила и потянула жрицу за собой. – Чего расселась? Вставай! Вставай же! Посмотрите на нее, будто с остальными здороваться не нужно! Бэнтэн с улыбкой выдохнула, встала и несмело взглянула на старших. К ней подступил бог с длинным посохом. Дзидзо встал прямо перед ней, отклонился влево и вправо, внимательно рассматривая со всех сторон. – Чего уставился? Некрасиво так пялиться! – притопнула Амэ, уперев руки в бока. – Как же ты выросла, – он протянул руку и положил на темную макушку. – А ведь раньше и руку поднимать не надо было, – жрица тихо захихикала. – Неужели вы так разленились за эти тридцать лет, что уже и руку поднять не можете? – Дзидзо вскинул брови и улыбнулся. – Богу не пристало руками работать, – усмехнулся он, ероша ей волосы в отместку. – А мозоли тогда для красоты выросли, – ответила девушка перехватив его руку и ткнув в ладонь. – А они мне нужны, чтобы еще сильнее пакостить таким непослушным девчонкам, как вы обе, – Дзидзо щелкнул по носу и жрицу, и богиню. – А ну живее заходите внутрь! А то стоите в прихожей и тепло выпускаете! – недовольно пробурчал Дайкоку. – А ты подойди-ка сюда, дай на тебя посмотреть, – подманил он служительницу. Девушка подошла и поклонилась. По всему широкому лицу бога растеклось удовлетворение. – Да, подросла. Тонкая стала, как веточка. – А вы еще больше округлились, господин, – Дайкоку затрясся в смехе и потянулся к ее лицу, ухватившись толстыми пальцами за щеки. – Ох, ну и смешная ты стала. Льстишь, малышка, а приятно, – сказал он удовлетворенно. Девушка и сама засмеялась. – Хорошо, что вернулась, будет хоть с кем словом перекинуться. Поберегись! – Бэнтэн быстро повернулась и поймала персик, что летел в них. – Человек устал с дороги, а вы его обступили и даже присесть не даете, – проворчал Дзюродзин, отбивая каждый свой шаг тростью. – Ты когда в последний раз ела? – Еще вчера. – А ну-ка выпрямись, – старик пристукнул ее по спине и животу тростью. – Вот, когда не сутулишься – другое дело. И все равно тощая. Тебя будто голодом морили все эти тридцать лет. – Ты чего, дед? Как по мне, так она даже поправилась. Это-то откуда вылезло? – Удзумэ ткнула в бедра и грудь служительницы. – А тебя не спрашивали, малявка, – Дзюродзин увидел, что жрица все еще не притронулась к персику. – Ешь сейчас же! Духу моего на вас не хватает. А ты бы не подскакивала каждый раз. Сама вон какие щеки отъела, – богиня надула эти самые щеки и с остервенением вцепилась в жрицу. – И так уже тридцать лет! Я же и должна быть пухленькой. Плох тот дом, где худые дети! – девочка показала старику язык и спрятала лицо в складках юбки Бэнтэн. – Сестренка, вечно он меня обижает! – Потому что тебя волки до нас воспитывали! Вечно так и норовишь с кем-то сцепиться, – уязвленно кряхтел бог. Он взглянул на служительницу, которая уже доела персик и не знала, куда деть косточку. – Какие вы все беспомощные, – он стукнул посохом по половицам, и косточка сама пропала. – Спасибо вам огромное, дедушка, – полупоклонилась ему жрица. – Вот, смотри, у кого-то еще осталось в этом доме почтение к старшим, – он осекся и отошел от девушки, потянув младшую за собой. – Идем, кому говорят. Ты даже тощая будешь худая. Служительница подошла к последним из богов и глубоко им поклонилась. Инари и Тамотэн стояли рядом друг с другом, как она их и запомнила. Инари легкими шажками приблизилась к ней. Ее белое лицо светилось умиротворением и тихой радостью. Жрице было приятно, что кто-то может испытывать такие чувства, глядя на нее. Женщина протянула к ней свои нежные руки, провела кончиками пальцев по бровям, носу, подбородку. – Какая ты стала красавица, – богиня едва слышно шмыгнула носом, в уголках ее глаз появились слезы. Она обняла ее, кутая в рукавах своего кимоно. – Поверить не могу, моя девочка дома. Моя маленькая девочка дома, – богиня отпрянула, поправила фиолетовые волосы, растрепанные уже всеми, кому было не лень, и кивнула отступая с пути. Перед служительницей стоял высокий и грозный бог войны. Тамотэн сделал шаг навстречу к ней и нахмурил то, что осталось от его бровей. Он осмотрел ее лицо со всех сторон с видом неподкупного лавочника, выискивающего царапину на золотом браслете. – Вытяни руки, – девушка послушно вытянула руки. – Переверни, – на ладонях были заметны следы от мозолей, мелкие шрамы. – Так и думал, – мрачно кивнул мужчина. Все притихли. Тамотэн вытянул вперед кулак и разжал его. – Меч, – жрица мигом вытащила из-за пояса короткий меч и протянула ему. Бог вытащил клинок из ножен, вглядываясь в каждую царапину на лезвии, в каждый скол. – Раз, – он стукнул по следу на зеркальной поверхности ногтем, и меч отозвался чистым звуком. У Бэнтэн перед глазами всплыл первый день на Севере, – два, – со вторым стуком вспыхнули воспоминания об охоте на диких землях, – три, – прозвучал ответный звон меча Ареса, – а остальное откуда? – Тамотэн смерил ее шрамы, ее обведенное бугристой кожей плечо таким взглядом, что жрице показалось, будто все от страха перед ним сейчас же и разгладится. Он приложил меч к своей вытянутой руке и покачал головой. – Никуда не годится, – бог закрепил клинок у себя на поясе, не собираясь возвращать его. – Кровь света была на мече. Убила? – Нет, – девушка испуганно затряслась. – Только слегка ранила. Хозяин храма сухо кивнул. Все ждали, когда глава храма вынесет свой вердикт. – Иди умойся и переоденься, хватит этого маскарада, – он повернулся так, будто собирался уходить, но остановился, вспомнив самое главное. – Добро пожаловать домой, Бендзайтен. *** Бендзайтен сметала золу и пыль с пола, примечая места, которые нужно будет отмыть с щеткой. Лисы, конечно, неплохо справлялись с домашней работой все эти тридцать лет, но мягкими лапками и узкими мордочками многого не сделаешь. Девушка потерла руки друг о друга и еще сильнее ушла в работу, чтобы согреться. Эта зима пришла слишком рано. Еще месяц назад, когда она вернулась, было не так холодно. Хорошо, что хоть успела отмыть остальные этажи: там очагов нет, тепло не дотягивается. Жрица закончила и уже собиралась идти за щеткой. Она прошла мимо общей столовой, где сидели Инари и Дайкоку, попивая горячий чай. Женщина напомнила ей, чтобы не забыла про обед, как бывало, а не то опять Тамотэн будет недоволен тем, что всем придется ее ждать. Им и так было не по душе, что жрица занимается настолько черной работой. Служительница рассеянно кивнула Хозяйке – Дайкоку засмеялся с её несобранности. Ей же месяц дали на отдых, а она каждый день себя гоняет так, что спасу нет. – Это Хозяин из нее себе подобие слепил, – сказал плодородник. Инари хлопнула брата по плечу. – Да ладно тебе, он сейчас Там. Сперва Ему поставит, а потом уже к нам вернется, – он прислушался. – Да. Только из кузни вышел, еще даже миску у лис не взял. Бендзайтен всегда распирало любопытство, когда они говорили о Тамотэне. С тех пор, как она вернулась, они очень мало общались. Она не могла сказать, что тогда, в ее детстве, все было намного лучше, но пока все остальные боги радушно принимали ее и сами старались уличить момент, чтобы одарить своим вниманием, бог войны оставался молчалив, холоден и непреклонен. А беспокоить его она боялась, поэтому старалась быть полезной иным образом: драила полы перед возвращением Хозяина, чистила доспехи и оружие, посылала лис убирать снег вплоть до кузни, а потом так зарабатывалась, что забывала про еду и Тамотэн выглядел очень ею недовольным. Но кое-что ей льстило: все ждали ее; никто не трогал еду до тех пор, пока она не вспоминала про нее и не возвращалась. Страшный он, конечно, нелюдимый очень, временами грубый и жестокий, но что-то тянуло ее к нему. И было больно, что в ее присутствии бог никогда не поворачивался к ней спиной. Она все понимала, теплого отношения не требовала, хоть и печалилась, когда точно подмечала его отношение к ней как к врагу. Очень хотелось изменить это, доказать, что нет в ней того, что видел он. Заставить признать ее кем-то… Да хоть кем-то, кто не демон. Комнату на мгновение залил яркий свет. Дайкоку вздрогнул и настороженно замер. Послышался грохот – кто-то стучал в ворота. Женщины перепугались. – Кто это? Что ему нужно? – прошептала Инари, будто этот незваный гость мог ее слышать. Дайкоку закрыл глаза, прислушался. Он впитывал все то, что ему говорили ветер и снег о вторженце. – Не знаю. Такая махина! – бог всплеснул руками. – Вот это ручищи! Такой страшный. И меч у него огромный, а на спине медведь. Бэнтэн расширила глаза, готовая радоваться. – А сапоги! Сапоги у него какие? – она была готова вытрясти из него ответ. – Сапоги? – поразился он ее вопросу. – Сапоги хорошие, – девушка почти завизжала. – Это ко мне! – она уже собралась бежать к воротам, как Инари ее остановила. – Кто это? – женщина не понимала этой суматошной радости своей жрицы. – Это мой друг с Севера! – Мужчина? – Да, мужчина. Инари нахмурила брови, взглянув на пыльный подол девушки, на ее грязные руки. – Что? – Дайкоку, открой-ка дверь, а ты стой! Я не позволю тебе мужчине дверь открывать еще и в таком виде, – она схватилась за чистое полотенце и принялась протирать ее. Дайкоку лениво накинул сверху плащ потеплее и вышел на улицу, где бушевала метель. Что странно, гость этот не обращал на погоду никакого внимания, будто не метель это была вовсе, а так, легкий ветерок. Бог открыл ворота и не глядя пригласил незванца внутрь двора, где хоть снег в лицо не летит. – Здравствуйте, вы к нам зачем? – с порога начал Дайкоку. – Kveðja, – незнакомец стряхнул с могучих плеч снег и стянул капюшон. Он выглядел нелепо растерянным, пытаясь хоть как-то донести свою мысль. – Ну, я и говорю, здрасте, – засмеялся бог. Он прекрасно понимал, за кем пришел этот гигант, но не мог отказать себе в удовольствии немного прикинуться дураком. – За кем пришли? – он показательно развел руками, как бы ища то, за чем пришел гость. – Gyðja. Дайкоку понял, что ему нужна жрица, понял и без слов еще до того, как впустил, но нахмурился и посмотрел на вторженца с великой задумчивостью. – Fljóð, – он описал в воздухе женскую фигуру. Дайкоку кивнул и показал три пальца, затем показал первый и аж подпрыгнул, чтобы примерно обрисовать рост сестры. – Nei, hon lítill, – он показал примерно себе по грудь. Дайкоку закивал, показал немного пониже и обрисовал прямоугольник в воздухе. Осознав, что может запутать собеседника, бог показательно сделал вид, что гладит свою плоскую грудь. Странник замотал головой. Он вновь задумался и указал на свои волосы с самым красноречивым взглядом на свете. – А, Бендзайтен? – гость закивал, услышав знакомое имя. – Чего ж сразу имя не сказал? Пошли, – Дайкоку подозвал его ко входу в храм. – Пошли, не стой! Услышав, как скрипнула и захлопнулась дверь, жрица выдохнула, задрала нос и напустила на лицо маску безразличия. Она достала книгу, которую смогла отыскать на кухне, и сделала вид, что поглощена чтением. Инари вышла поприветствовать новое лицо. Как только женщина увидела его, ее сердце ушло в пятки. Такой огромный. Она поклонилась ему, как приветствуют дорогих гостей. Он немного смущенно кивнул. Дайкоку повел его в столовую. Она думала, что успела вовремя отвести взгляд, но Тюр заметил, что она его увидела. Мужчина улыбнулся: завидев ее в кимоно, он тут же захотел заставить ее переодеться в нормальную северную одежду. Девушка продолжала делать вид, что не замечает его, и неспешно листала страницы с рецептами ухи без картинок. – Здравствуй, – вымолвил мужчина. Она встала с книжкой, перешла в дальний угол, села и отвернулась от него. Тюр удивленно хмыкнул, но подошел к ней снова. – Тенна, здравствуй, – служительница фыркнула, вновь отвернувшись и перелистнув страницу. – Тенна? – он оглянулся на Дайкоку, который попросту развел руками и оттолкал Инари подальше. – Бендзайтен, что происходит? – А ты все делаешь без предупреждения? – она поправила волосы, взглянула на него исподлобья и вернулась к книге. – Еще бы за минуту до полуночи явился. – Я в Асгард-то вернулся с час назад, перекинулся парой слов с Одином, Браги, да и не знаю, захотелось тебя увидеть, – он запустил руку в волосы на затылке. – У вас тепло. И пахнет приятно, – девушка нагнулась к книге сильнее, чтобы он не заметил ее улыбку, выдохнула так разочарованно, как смогла и взглянула на него холодным взглядом. – У тебя все хорошо? – Да, замечательно, представляешь, с месяц назад узнала, что, оказывается, (ты только не смейся) мои друзья ушли на войну десять лет назад и ничего не сказали мне, вот ведь умора! – жрица притворно рассмеялась, хлопнув себя по коленке. В ее колкости заключалась настоявшаяся на размышлениях обида. – Так вот в чем все дело, – Тюр виновато опустил голову и сжал губы, не имея за ними ничего в ответ. – Я не хотел... Я не думал, что тебя это обидит. – Да, я все еще помню, что сообразительность – не твоя сильная сторона, – служительница встала и отошла в другой угол. – Послушай, мы просто не хотели тебя беспокоить. Мы побоялись, что ты будешь волноваться и не сможешь сосредоточиться на обучении, а это было главное для нас, чтобы ты вернулась. Она продолжила отворачиваться от него и уязвленно хмуриться. – Мы, мы, нас! Будь так добр, скажи что-нибудь от себя, – мужчина нервно выдохнул, взял ее за плечи и развернул в себе. – Ой! – Хорошо, Я не хотел, чтобы ты волновалась, Я не хотел тебя беспокоить, Я хотел, чтобы ты вернулась, поэтому Я ничего не сказал, – чем дольше он смотрел на нее, тем меньше в нем оставалось уверенности; твердое слово плавилось и не производило должного впечатления. – Потому что Ты кретин, который не додумался, что волноваться за вас я буду в любом случае, – она ударила его кулачком в грудь, надеясь перевести воспитательную беседу в более легкое и приятное русло, но вместо смеха Тюр поморщился и дрогнул. – А что это у тебя там? – она тут же приложила ладонь к тому месту на плаще, куда ударила. – Ничего, – вынес бог самым неправдоподобным тоном, какой только долетал до ее ушей. – Не ври мне! Покажи сейчас же, – девушка полезла стягивать его плащ, но не доставала до плеч, поэтому просто тянула ткань на себя. Бэнтэн убедилась, что с ним что-то не так: обычно Тюр просто толкал ее в снег или поднимал, как щенка, но теперь он только смотрел на ее попытки замученным взглядом. – Тюр, не покажешь – я действительно расстроюсь, – добавила девушка серьезным тоном. Бог обреченно выдохнул, снял накидку, плащ, кольчугу и расшнуровал рубашку на груди. – Вот же... черт, – она приблизилась и провела кончиками пальцев по перевязке из сухого мха. Подножная перевязка. Когда ничего больше не остается. – Только на груди? – Нет, – он поднял руки, урезонив ее пыл. – Ты туда не полезешь! По крайней мере, не сейчас! – А как ты меня остановишь? – она оттянула его рубашку, просматривая раны, растянувшиеся на живот, ноги, руки... – Да тебя будто под табун бросили, и то, сдается мне, ты б целее остался, – он наконец изловчился и поймал одну ее ладонь. – Вот же придурок! Говоришь, пару часов в Асгарде пробыл? Почему не исцелился? Посмотри на меня! – он мог и не пытаться прятать серые, смертные, глаза: Бендзайтен уже поняла, что долгие десять лет они не горели. – И тебе еще хватает наглости говорить, что беспокоишься о моем душевном благополучии. Тебя же не было в Асгарде, так? Ну да, ты бы и переоделся, и в рост свой вернулся, – винтики в ее голове завертелись очень быстро. Она почувствовала, как с каждым ее словом тело Тюра горячеет. – Ты же не прямо с войны сюда заявился? Зачем? – мужчина молчал, глотая воздух. – Я снова ударю тебя сюда, если не ответишь! – Бэнтэн указала ему на грудь. – Ой! – послышался детский писк. Из проема на них глазела Амэ, закрыв раскрытый рот рукой. – Амэ, не смей, – угрожающе прошипела жрица, но было уже поздно. – Мужчина! – девочка заверещала так, что и бог, и смертная закрыли уши руками. – Страшный мужчина убивает Бендзайтен! – Успокойся! Это не просто мужчина, это бог войны с Севера, – пыталась успокоить ее служительница. – Северный бог войны убивает Бендзайтен! – кричала она, отбегая к выходу, зная, что там есть старшие. – Амэ-но Удзуме! Успокойся сейчас же! Это мой друг, – едва девушка нагнала ее, распахнулись двери главного входа. – Кто кого решил убить в моем храме? – спокойно сказал Тамотэн, наполовину вытащив меч. – И так громко! – прикрикнул Дзюродзин с лестницы. Инари и Дайкоку немо наблюдали за сценой из кухни. – Господин Тамотэн, – склонилась в поклоне Бэнтэн. – Все не так, как вы могли подумать. – Не усложняй себе жизнь, додумывая мои мысли, – увидев, что девушка в относительной безопасности, а незнакомец – самый потерянный из всех здесь собравшихся, Хозяин сложил меч и закрыл дверь. – Кто ты? – Он не говорит на нашем... – Тюр, – мужчина ударил в грудь, несмотря на раны. Он не понимал ни слова, но общий смысл вопроса до него дошел. – Понятно, бог войны. Северянин, должно быть. Что ж, будем знакомы, – Тамотэн протянул ему руку по северному обычаю. Тюр пожал ее. – А ты чего разоралась? – он обратился к Амэ. – А он ее за руку держал! И стоял близко-близко! Я все видела, – затараторила маленькая богиня, тыкая в пришельца пальчиком. Тюр не имел ни малейшего представления о том, что происходило в данный момент, но то, с какой скоростью почти белое лицо его соратницы стало почти красным, о многом ему поведало. – Я не знаю, что она сказала, но это не правда, – бог ткнул ее своим огромным пальцем в ответ. – Да я понимаю, что не правда, – согласился Тамотэн, качая головой. Жрицу посетила мысль, что всех богов войны пронизывает какая-то ментальная сеть. – Объяснишься? – он обратился к Бендзайтен. – Господин, это мой хороший друг с Севера, он только что вернулся с войны и решил меня проведать, вот и все дела, – кротко добавила девушка. – И он не смог даже найти время, чтобы смыть с себя всю кровь? Спешил к кому-то, верно, – он прищурил остаток глаза. – Запах знакомый. – Его кровь была на моем клинке, – служительница сжалась еще сильнее, не зная, как Хозяин отреагирует на ее заявление. – И когда? – он удивленно приподнял ошметок брови. – В первую встречу. Тамотэн посмотрел на них обоих, глянул на Инари и кивнул в сторону стола. – Умеешь ты себе друзей заводить, – жрице показалось, что он усмехнулся. – Раз пришел, пусть обедает с нами. – Но он не умеет есть так, как мы едим. Тюр даже палочки в руках отродясь не держал, – всплеснула руками Бэнтэн. – Я вижу, что палочками он не наестся. Дайте ему чан и черпак, но пусть сядет за общий стол. Двери вновь распахнулись. – О, впервые все в сборе, и не придется ждать обеда! – радостно воскликнул Дзидзо, отставляя посох. – Я что-то пропустил? – спросил он Дайкоку, заметив Тюра. – Не пристало сидеть за столом, не представленными, – сказал Тамотэн, проходя в столовую и садясь за стол. Жрица все поняла. Она взяла Тюра за локоть и оттащила в сторону от проема. – Лучше тебе быть голодным, дружок, – раздалось ее бурчание. – Что ж, Тюр, знакомься, это мои боги, – служительница вздохнула и улыбнулась. – Это Инари, наша Хозяйка, – женщина кивнула ему с улыбкой и проплыла по воздуху до своего места возле Тамотэна. – Это Дзюродзин, бог мудрости, – девушка подлетела к нему и помогла спуститься с лестницы. Старый бог не кивал, не желая баловать этим северного мальца. Тюр даже не думал кивать и тем более кланяться до тех пор, пока жрица не хлопнула его по руке. Только получив этот знак уважения, старик прошел. – Пожалуйста, будь почтителен, – прошептала девушка с напряженным выражением лица. Вся эта ситуация становилась слишком неловкой. – Это Дайкоку, брат Инари, бог плодородия, – Тюр испытал странное облегчение, увидев лицо округлого малого, с которым говорил у входа, хотя он знал его не намного больше остальных. – Дзидзо, бог-путешественник. Дзидзо, – она обратилась к своему богу, – это Тюр, мой северный друг, – восточный бог по-доброму ухмыльнулся и протянул руку для рукопожатия, зная о северном обычае и не желая ставить гостя в неловкое положение. Дзидзо отошел в сторонку и ждал, когда последняя богиня будет представлена их сотрапезнику. – И Амэ-но Удзуме, богиня, которая остается на неделю без сладкого, – девушка пытливо приподняла бровь, давая понять Амэ, что она это ей просто так не спустит. – Я тоже хочу с ним за руки подержаться, – подпрыгнула девчонка, не доставая до его ладони. – Амэ, – заклокотала жрица, – ты сегодня за мое терпение порядочно подержалась. – Я виновата, что он такой страшный? – она встала в свою любимую позу, уперев руки в бока своего идеально прямоугольного корпуса. – Ай! – вскрикнула Удзуме, когда Тюр схватил-таки ее за ручку и поднял до своего уровня. Увидев ее испуганную проказливую мордашку, он издал смешок, а девочка вдохнула поглубже и сдула его челку одним пыхом. – Скажи ей, что я могу и отпустить, – Тюр повернулся к Бэнтэн и показательно начал раскачивать дитя на своей руке. – Смешная малявка. – Ты видишь посох Дзидзо у входа? Так вот, я боюсь себе представить, в каком месте тогда он у тебя окажется, – девушка подхватила богиню на руки. – Амэ, это Тюр, мой друг с Севера. – Верзила, – ревниво пшикнула девчонка. – Бэнтэн, ты не могла найти себе нормального друга? Этим же только крышу подпирать! – ее отпустили на землю, и она подбежала к Дзидзо. – Это еще нормальный друг, поверь мне, – вздохнула девушка. – Ты ничего не понимаешь в мужчинах, Бендзайтен, – гордо и мудро сказала Амэ, задрав нос. Они собирались сесть и уже начались проблемы. Тюр был гостем, поэтому должен был сидеть возле Хозяев храма, но там жрица не могла бы ему подсказывать, что делать. “Смотри и ешь, как я”, – шепнула ему Тенна, как оказалось, в пустоту. Служительница дала себе слово, что не убьет его только в том случае, если окажется, что он внезапно ослеп, оглох и отупел. Она давала ему самые прямолинейные подсказки, какие только могла. Прямолинейнее было бы только встать рядом и собственными руками двигать его тело. С горем пополам он сел почти правильно, но потом все равно не удержался на коленях и сел по-походному вразвалку; он сразу принялся есть, как только лисы притащили чан с рисом, не поблагодарив еду, которая оказалась на их столе; черпак неистово звенел, когда Тюр случайно бил им о край чана – жрица не знала, куда деться от этого ужаса и радовалась, что за столом не было бога этикета, который бы тот час же решил покончить со своим бренным существованием этими же палочками. Увы, сама жрица сделать так не могла. Она тихо злилась на то, что одна черта Тюра осталась и, судя по всему, останется неизменной – он был слишком суров и несгибаем: он не мог говорить на ином языке, кроме северного, даже выучи он любой другой язык, он будет говорить на нем по-северному; он не мог вести себя иначе, не мог принять иные обычаи, кроме своих. Было ли это осознанное убеждение или нечто подсознательное, она не знала, но понимала, что Тюр слишком упрям, чтобы не идти с этим багажом до конца. Поэтому он видел ее подсказки, наблюдал ее потуги, но просто не воспринимал их. Тюр встал, отставив чан с рисом, вытер рот рукавом и ничуть не понижая тона поблагодарил Хозяев за прием. Девушка закусила щеку изнутри: нельзя так просто вставать, пока Хозяин не объявил конец обеда. Она смотрела на центр стола с неприкрытой раздраженностью, отпуская все на самотек. – Гость решил закончить раньше. Бендзайтен, вырази ему нашу общую благодарность за то, что он разделил с нами еду, и проводи его, – жрица встала, поклонилась Хозяину, пошла на выход и потянула Тюра с собой за рукав, чуть ли не кипя от злости. Она вывела бога во двор. Метель уже кончилась, хотя Бэнтэн вряд ли бы ее почувствовала в том состоянии, в котором была. Тюр как ни в чем не бывало вновь застегнул плащ, проверил, все ли бинты на месте, и даже не замечал гнева девушки. – Тюр, почему ты меня не послушал? – Да ты сидела черт пойми, где, я тебя и не заметил, – мужчина пожал плечами. – Ты гость и сидел с главными богами храма, я жрица и сижу напротив, в дальней стороне. Ты бы меня не увидел только в одном случае, но твои глаза, я вижу, на месте. Лучше бы тебе ослепнуть в таком случае, – несмотря на то, что она только что поела, ее живот вновь скрутило чувство голода. – Глупый порядок. Сидели бы по-другому, хлопот меньше. – Это наш порядок, – отчеканила служительница, и Тюр почувствовал боль. – Что с тобой? – жрица увидела, как он потянулся к голове и мигом забыла про своё негодование. – Да так, – он быстро заморгал и никак не мог сфокусировать взгляд на чем-либо. – Наверное, в глаза что-то попало. – Не пугай меня, – она притопнула. Жалость и тепло перевесили в ее сердце все обиды. – Дай, я посмотрю, – до нее дошло, что так ей не дотянуться, а подходящей опоры нигде нет. – Ох, нет, ты же не сможешь... – Что не смогу? – Подсадить меня. На тебе же живого места нет, – жрица грустно вздохнула. – Но.. но я могу позвать Дзюродзина, он тебя мигом подлатает. – Не надо, я подниму тебя, – Тюр не стал дожидаться ее ответа и подхватил служительницу на руки. – Что, испугалась? – он услышал ее резкий всхлип, когда она оказалась на почти трехметровой высоте. – Тебе не больно? – обеспокоенно вцепилась в его плечи девушка. – Я не чувствую, – честно признался северянин. Она устроилась поудобнее, оперлась одной рукой о наиболее неповрежденное место на его спине, а другой прикоснулась к горячему лицу Тюра, обжегшему ей пальцы. Жрица как можно мягче осмотрела оба глаза, но ничего не нашла. Она пригляделась к его зрачкам и увидела, что он уже некоторое время смотрит и видит ее. – Зрение вернулось? – Да, должно быть это все из-за ран и потери крови. – Тогда отпусти меня, не напрягайся лишний раз, – обеспокоенно сказала она. Северянин хмыкнул. – Не будешь же ты со мной так вечно стоять! – Могу попробовать, – он нахально улыбнулся, служительница не выдержала и щелкнула его по лбу. Ее снова что-то скрутило. – Ты в порядке? – Нет, я уверена, что мы оба больные. На голову, – Тюр не спешил спускать ее в таком состоянии. – Поставь меня. Я же не идиотка, я вижу, что тебе больно. – Не такая уж это и сильная боль, – он замер и несмело расплылся в странной улыбке. – Что с тобой? Он кивнул в сторону подвески, которая из-за всей этой кутерьмы выскочила у нее из-за пазухи. – Нравится? Ётунский амулет. Принадлежал одному из генералов. Крепость, ближняя к Столице. Пять стен укреплений. Из наших никого не осталось на прикрытии, вот они ко мне сзади и налетели всем скопом. – Ты убил их? – дрожащим голосом спросила Бендзайтен. – Не всех. – Надо было убить! – выпалила жрица. – В следующий раз я пойду с тобой. Я их всех прикончу, если они хоть пальцем тебя тронут. Тюр перестал дышать, пораженный ее словами. Перебинтованную, переломанную грудь сдавило так, что он не мог пошевелиться. Он во все глаза уставился на нее, выдохнул весь воздух и обнял, свернувшись в три погибели. Служительница этого не ожидала. Сильные руки сжали тело девушки со всех сторон, не давая ни сбежать, ни даже двинуться. Она все боялась сделать ему больно, поэтому замерла, решив побаловать его исполнением этого странного каприза. Тенна пока не понимала, что до тех пор, пока она в его руках, боли он не чувствует. До нее медленно, но начал доходить смысл всех его действий. Она испугалась. Как хорошо, что Браги додумался вручить ей амулет лично, а не через Тамотэна. Тогда бы вопросов к ней было больше. Она похлопала его по плечу, моля об освобождении. Он бережно опустил ее, и, коснувшись ногами земли, Бендзайтен решила, что это были их последние объятия. Больше такого она не допустит. Если раздувать огонь, можно обжечь лицо. Тюр помолчал с довольным видом, собрался с мыслями и заговорил, заметив приближающийся радужный мост. – Тенна, я почти уверен, скоро за тобой пришлет Один. Мир с Ётунхеймом пока обговаривается, но как только все условия запишут и согласуют, останется обменяться реликвиями и подписать договор. Без тебя будет нечестно это делать, да и незаконно. Засвидетельствуешь этот исторический момент перед Зевсом? – мужчина приподнял брови и взглянул на нее с детской игривостью. – Конечно. Мы отправимся туда? В Ётунхейм? А ты не знаешь, примерно, когда? – воодушевилась жрица. – Не ранее года. Скорее всего через три или четыре. Пока они там с Одином письмами наменяются, обсудят реликвии, загасят последние костры, посчитают ущерб, – он подошел к воротам, за которыми уже расстелился проход домой. – Как обычно, волокита, – фыркнула девушка, провожая его до моста. – Прощай, Тюр, береги себя, – она помахала ему рукой и закрыла главные ворота. Бендзайтен застонала, схватилась за голову и откинулась спиной на каменную стену. Она ничего не набросила на себя, когда выходила, но лютый холод мучил ее в последнюю очередь. Звенья цепочки стыковались друг с другом слишком хорошо, чтобы не быть правдой. И эта подвеска. Он же хотел передать ее через Тамотэна. Это уже слишком явное заявление своих прав на нее. Десять лет его не было, значит, он не знает. Ничего, вот вернется в Асгард, услышит последние новости про запрет и успокоится. И все будет так же легко, как было раньше.

...тирог оглод ьного йынревес отч ,ьтанз ен ил ебеТ

Живот опять свело спазмом. В ушах зазвенело. Она сползла по стенке вниз в снег, закрыв руками лицо. С самого дня ее посвящения закон не трогал Бендзайтен. Он тихо шептал ей на ушко разное, но затихал, когда она погружалась в работу. В этот раз он слышался отчетливо. И этот болезненный голод не давал жизни. Ей надо показаться Тоту. Служительница понимала, что мудрец должен знать больше об этой странной хвори, терзающей ее тело. Он должен помочь. Обязан. Она понимала, что прямо под боком есть Дзюродзин, однако ей ужасно не хотелось сообщать о болезни своим богам. Вновь пошел снег. Задул ветер. Видимо, погода изменилась только ради Радужного моста. Служительница почувствовала, как коченеют ее ноги, и попыталась встать. – Решила отморозить все свои смертные придатки? – большие ладони ухватили ее за плечи и поставили на ноги. Голос Тамотэна был холоден и зол, под стать надвигающейся снежной буре. – Тебе доступно безвременье, но отнюдь не бессмертие, – она едва разлепила глаза. – Идти можешь? – девушка пошла, превозмогая холод и боль. Бог уволок ее в храм, заставил пройти на кухню и закрыл дверь. Он поглядел в следующую комнату – в столовой никого. Лисы растаскивали чашки и блюдца, чтобы замочить и отмыть их. Пятерка пушистых зверьков пыталась утащить чан, но заметив Хозяина, остановились и опрокинули его. Раздался ужасный грохот. Тамотэн махнул на них рукой и подозвал самую крупную, указав на камин. Лисичка убежала. – Садись, сейчас разведут огонь, – он снял с себя верхнюю накидку от кимоно, по размерам больше походившую на парус. – Держи, а то у тебя и губы посинели. Инари увидит, и ни слова еще неделю не вымолвит. Этого за сегодня не хватало! Одна морока, – на ее плечи опустилась тяжелая шерстяная ткань. Девушка, к которой вернулась власть над телом, встала на колени перед ним и склонилась лбом до пола. – Господин, я прошу прощения за все то, что сегодня произошло, – ей было безумно стыдно за себя и за Тюра. Глубоко в ее голове шепот все шептал и шептал о том, что никому, пожалуй, не удавалось еще принести столько проблем за пару часов. – Поднимись и сядь нормально, а то еще и на лбу синяк будет, – мужчина дождался того, как она сядет и продолжил говорить, накладывая травы в котелок над очагом. – За друга извиняться смысла нет. Извинишься ты, а он из этого ничего не вынесет. По нему понятно, что он чинит хлев, когда овцы пропали, но это его проблемы, а не твои. Или я ошибаюсь? – девушка задумалась, колеблясь с ответом. Тамотэн сел напротив и со всей серьезностью начал размышлять. – У него сильное сердце, храброе. Сердце воина – горячее и крепкое, но слишком непластичное и несгибаемое. – Да, я понимаю. Любя друга, люби и ворону на крыше его дома. И все же нет. Я не могу, – ее намерение все крепло. Она вновь прокручивала мысли в своей голове и убеждалась в их правильности. – Такое сердце легко станет тюрьмой. Он сам себе щит и копье. Если он таков к себе, то как я могу быть уверена, что он не будет таким ко мне? – У него к тебе нежность, – сказал Тамотэн прямо. Лисичка прошмыгнула к ним. Она несла в зубах совочек с красным угольком. Вскоре хворост начал тлеть и загорелся. Бог подкинул пару веток. – Плохо. Живое не должно любить мертвое. Теплому не по пути с холодным. Во льду любви нет. Ее ощутимо кольнуло под ребрами. Она подавила в себе грусть и обиду. Он прав. Демоны не могут быть живыми, и для него она все еще в первую очередь была мертвой. – Я знаю. Он еще сам не совсем понял. Он сам с собой общается, как курица общается с уткой. Ничего, узнает о запрете и успокоится. И все будет спокойно. И в наших душах воцарится штиль, – девушка убедила себя окончательно и улыбнулась, приветствуя гармонию. – Чашкой воды не потушить воз дров. – Пока я постараюсь не тушить его хворостом, а дальше и уляжется, – она благодарно склонила голову. – Спасибо вам, господин Тамотэн. Без вас я бы и дальше барахталась в кипятке, – в ее тихий голос проскользнуло слишком много радости. Их беседа стала слишком личной. Оба почувствовали, что пора тушить очаг. – Сколько бы лет не прошло, а у Инари белая кожа и яшмовые кости. Кем бы я был, если бы позволил выпасть жемчужине из ее ладони? Пусть жемчужина поддельная, грусть бы ее съедала настоящая. Ее сердце вновь неприятно кольнуло, она никогда не питала надежд на то, что ее боги могли испытывать к ней искреннее тепло, но слышать это так прямо все еще было очень неприятно. – Я понимаю. Но... неужели она все еще так горюет по настоящей жемчужине, что лишь из-за этого любит поддельную? – Правда горька, но ложь убивает, – безжалостно ответил Тамотэн. Жрица сжала губы, пытаясь не выдать своего расстройства. – Тебе стоит почаще выбрасывать разбитое и лишнее из своей головы, а не держаться за него. Тогда бы ты давно поняла, что любовь приходит не с ценностью, а со временем. Поэтому и треснутый кварц из первого кольца лежит в ее шкатулке с алмазами, – он налил в чашку отвара из котелка и протянул ей. – Пей, – она беспрекословно подчинилась. Запах и вкус оставляли желать лучшего. – Не боишься так слепо есть и пить из чужих рук? Это корень хиганбаны, – сказал он, когда девушка уже все допила. – Ликорис? – вопреки его ожиданиям, она не испугалась и просто уставилась на него своими черными глазами. – Боюсь, но эти руки не чужие, – она поняла, что он шутит, ведь не было смысла помогать жемчужине, чтобы затем выбросить ее. – К тому же умрут губы, зубы будут мерзнуть. – Верно, – он налил и себе в чашку немного больше. – Корень кровавой хиганбаны должен помочь твоему телу справиться с недомоганием. Запомни это на будущее. Растет там, где лилась кровь и остывали трупы. Для большинства смертных ядовит. Если только в них нет воли. На тебя хватит и одного корешка, на такого друга (если у тебя там все размером с гору) уйдут три. – Тогда понятно, почему у нас так много ее в лесу, – служительница вспомнила слова Тюра и решила предупредить Хозяина. – Господин Тамотэн, мне нужно будет надолго отправиться на Север. – Когда? – он отставил обе их чашки на поднос. – Тюр сказал, что через несколько лет, но я знаю, что могут потребовать меня и раньше. На сколько – не знаю, но полагаю, что на год. – Год, – отрешенно протянул бог. – Опасно? – Да, – девушка осознавала, что хоть это и мирный жест со стороны асов, Ётунхейм – недружелюбная территория. – Хорошо, тогда твоя задача к тому моменту наладить всё с нашим храмом и с Нурарихёном, а то наши высшие будут негодовать, – он пристально вгляделся в ее лицо. – Легче стало? – она кивнула. – Обязательно сходи к Южному мудрецу. Ему известно о твоем теле больше, чем всем нам. В таком состоянии ты никуда не выйдешь. – Поняла, – жрица принялась стягивать с себя его кимоно. – Оставь. Отогрейся, отдохни и возвращайся за работу. Если из-за тебя по лицу Инари пробежит тень, то я с тебя три шкуры спущу, Бендзайтен, – бог встал и вышел из кухни, закрыв дверь, оставляя жрицу в одиночестве, спасая ее от лишних глаз. Бэнтэн укуталась в кимоно еще сильнее и наблюдала за догорающими веточками. Пару минут ее лицо было потерянным и грустным, но затем она улыбнулась и закрыла глаза. “И чего плохого в том, чтобы пытаться сорвать луну с небес?” – сказала девушка и задремала. ***

Покоя тебе, сын моего отца.

         Вот и закончилось мое обучение, длиною в сорок лет. Я вернулась в родной храм, совсем не подозревая, что ждет меня, что ждет каждый из миров в самое ближайшее время: возведение Гефеста на пьедестал бога, рождение очередного сына громовержца, распри Трои, мир с Ётунхеймом, Лиственный остров и даже визит во дворец твоих прародителей, где ты впервые явился мне в своих письмах.          Как видишь, скрытность досталась мне от моих предков, как сияние досталось тебе от твоих. Даже самым близким я не могу рассказать о том, что меня тревожит. Но как могу я до слепоты закрыть глаза на ослабившую меня Баст, на Тота, притворяющегося ходячей холодной добродетелью, на Тюра, что мечтает весь мир укрыть родным снегом? Один ты есть у меня, безмолвный и вечный. Ты не расскажешь никому моих секретов, но поймешь их с мертвым принятием.          Уже тогда меня тяготило зыбкое предчувствие, странное ощущение, что невидимые стены чьих-то планов трескаются, рушатся, а я вслепую должна чинить их, латать бреши. Запад всё слышит, но никогда не говорит; Север всегда кричит о мире, но никогда не тупит мечей; Восток всегда всё видит, но разрешает волкам есть стадо, покуда оно чужое; Юг всегда всё знает и всегда лжет.