Живое

      Их встреча и правда произошла достаточно быстро — на следующий же день.       Этот парень не занимал всех мыслей Акутагавы — по правде сказать, этого странного человека с необычными чертами лица и спокойным взглядом там вообще не было, и Рюноскэ вспомнил о нём только утром, когда уже подходил к школе.       Недосыпание и спёртое дыхание давили своей привычной тяжестью на голову и грудную клетку. Парень в принципе ненавидел утро, ведь надо было снова вставать под обманчиво ласковый и заботливый голос Дазая и идти туда, где не хочешь быть.       Сердце болезненно сжалось, отчего давление на корпус будто усилилось. Всеми силами игнорируя это, Акутагава шёл вперёд, недобро поглядывая на идущую рядом весёлую и шумную толпу. Эти ученики всей улюлюкающей гурьбой зашли в школу, а Рюноскэ успел пожалеть, что не взял лекарства от головной боли.       Вдруг парень почувствовал, как чужая рука обняла его за плечо, что заставило его застыть на месте от неожиданности. Лицо обдало вонью дешёвого мужского одеколона, отчего внутри всё сразу сжалось и зазудело.       — Эй, пацан, ты ведь Рюноскэ, верно? — почти над самым ухом прозвучал чужой низкий голос. Он принадлежал коренастому парню с короткой стрижкой и маленькими, сдвинутыми ближе к носу глазами.       Акутагава резко отпрянул, сбросив с себя руку, и, найдя свой ингалятор в кармане, вдохнул лекарство. Не успел он что-то сделать, у него вырвали из ладони ингалятор.       — О, так ты у нас больной, — с насмешкой и толикой отвращения произнёс парень, вертя в ладони пластиковую ёмкость, — Тяжело, наверное, бедняжечка, — покачал он головой в притворном сожалении. Говорил он достаточно громко, потому некоторые любопытные школьники оглядывались, а кто-то остановился и стал следить за начинающейся заварушкой.       (— Опять он задирает кого-то. — Мы не поможем тому парню? — Я бы к нему и на метр не подошла. Он чем-то там заразным болеет).       Акутагава ощетинился, будто бродячий кот.       — Отдай. — И шипел он подобно озлобленной бродяге.       — Какие мы грозные! Побегай, спортсмен, тебе полезно будет! — воскликнул парень и метнулся в сторону. Он поднял руку и уже замахнулся для того, чтобы кинуть ингалятор куда подальше..       — Ой, кажется, тут что-то интересное.       Совсем рядом зазвучал голос. Тихий такой, спокойный. И в этот момент весь двор будто замер, лишь только вздох пронёсся по толпе старшеклассников: «Ох, чёрт». Некоторые из них поспешили ретироваться куда подальше, не желая быть хотя бы косвенно причастными к этой истории.       — Что ты делаешь, Торуу? — с улыбкой поинтересовался Достоевский, положив ладонь на плечо парня. Торуу застыл на месте и большими глазами глядел на Фёдора, который сейчас напоминал огромный айсберг: такой же холодный и уверенный в себе, твёрдо стоит на земле и смотрит со своей высоты поверхностно и равнодушно. Столкновения не избежать.       — Я.. просто.. хотел вернуть ингалятор Рюноскэ.       — Здорово. Так верни, — Фёдор несильно сжал плечо Торуу, но этого хватило, чтобы Акутагава получил свою вещь обратно.       — Ты сделал что-то хорошее. Разве не замечательно? — хлопнул в ладоши Достоевский; у Торуу к горлу подкатил склизкий ком, затрудняющий дыхание. Он просто кивнул и направился в школу быстрым шагом, стараясь не оглядываться, словно бежал от демона, пытаясь не выдавать своего страха.       Фёдор несколько мгновений молча глядел на Рюноскэ, не знающего, что и думать о произошедшем. Акутагава вздохнул, зашёлся коротким кашлем и убрал прибор в карман.       — Я не просил о помощи, — грубо сказал он, мрачно глядя на своего случайного и нежеланного спасителя. На лице парня напротив отразилось разве что лёгкое удивление.       — Предпочёл бы из-за гордыни быть униженным вещами и похуже чужой помощи? — совершенно спокойно и серьёзно спросил Фёдор, поправляя ручку сумки, висящей на плече. Этот вопрос был настолько точно сформулирован, что попадал прямо в мишень — Рюноскэ это совсем не понравилось: нахмурившись, он предпочёл оставить его без ответа. Достоевский равнодушно развёл руками, показывая своё отношение к этому упрямому и угрюмому молчанию.       До классов они шли вдвоём и всё ещё молча. Достоевский был слишком спокоен и не самодоволен для того, кто разрешил назревающий конфликт — это пусть и смягчало недовольство Акутагавы, но, чёрт возьми, он и правда показался таким слабаком, не умеющим стоять за себя?       Японец сжал кулак и зубы, да и сам бы весь сжался от отвращения к себе.       Он дошёл до своего класса, но и Фёдор тоже остановился перед его дверями.       — Так мы одноклассники, — задумчиво почёсывая подбородок, произнес Фёдор.       Рюноскэ косо глядел на него.       — Я не видел тебя в первую неделю.       — Был на больничном, только вчера днём появился в школе, — быстро ответил русский, заходя внутрь. В кабинете было несколько человек, но класс далеко не полный. А до урока ещё минут пятнадцать. Фёдор сел на своё место справа от Акутагавы.       — Надо же, будто бы сама судьба нас сводит, — с полуулыбкой сказал парень. Словно провоцирует действиями, словами и невероятно меткими мыслями. Точно испытывает терпение японца на прочность.       Это уже и правда стало душить.       ..день шёл размеренно и скучно. В кабинете было тепло, голос учителя успокаивал, потому Рюноскэ начал клевать носом. Слова пролетали как-то мимо ушей. Акутагава потряс головой. Надо было на что-то смотреть, фокусировать своё внимание на чём-то, чтобы не уснуть окончательно. На учителя смотреть не стал. Ничего не было интересного в затылках впереди сидящих. Да и кабинет их не отличался какими-то деталями, которые было бы приятно изучать. Самым интересным объектом фокусировки внимания стал Фёдор. Вернее, его ладонь, плавно вырисовывающая небольшой рисунок на полях тетради. Японец прищурился и разглядел изображение сердца. Ни о какой романтике речи и не шло — это был просто орган. Даже можно было разглядеть нарисованные венки. Это выглядело так натурально, выполнено с такой точностью и аккуратностью, будто бы этот русский каждый день чужие сердца видит.       Ладонь остановилась.       Рюноскэ поднял взгляд на лицо Достоевского – как оказалось, тот смотрел прямо на него. Спрашивал взглядом. Акутагава в ответ лишь покачал головой.       Вновь почувствовал удушение, потому надо воспользоваться ингалятором. Не хотелось этого делать на глазах у других.       Рюноскэ поднял ладонь.       — Сенсей, я могу выйти?       Мужчина прищурил свои и без того маленькие глазки с колючим взглядом.       — Иди.       Было удивительно, как тихо и умиротворяюще звучит его голос при объяснении темы и каким грубым он становится при общении с людьми.       Рюноскэ направился в ванную комнату. Уперевшись ладонями в раковину, оттянул ворот рубашки и стал вглядываться в свое отражение: худое лицо, мрачный взгляд, болезненная бледность. Будто бы обозлённая, забитая жизнью бродячая шавка. Ненужная никому, даже тому, кто приручил. Это сравнение было столь отвратительно, что Акутагава быстрее отвернулся от зеркала, пока вновь не возникло желания его разбить. Он стал принимать свое лекарство, когда дверь открылась.       — Астма, верно?       Достоевский шёл спокойно и уверенно, на его лице не было и следа какого-то зловредного торжества. Он просто спросил, и Рюноскэ просто ответил:       — Да. — В голосе его был будто бы дерзкий вызов: «Только увижу сочувствие на твоей физиономии, я тебя прикончу».       Этот парень отреагировал удивительно.. равнодушно: повёл плечом и сказал: «Случается».       Просто случается.       Да что было не так с этим человеком?       Фёдор держал в руке небольшой пакетик, который, правда, Рюноскэ заметил только сейчас. Русский подошёл ближе и стал выкладывать на край раковины коробочки с лекарствами.. Какие-то травяные, судя по запаху, который распространился по комнате, стоило только начать ими капать в пластиковый стаканчик. Все движения Достоевского были отточенны, и Акутагава узнал в этом собственные процедуры с ингалятором и медикаментами.       — Хочешь попробовать? — засмеялся Фёдор в ответ на такой внимательный взгляд со стороны.       — Что это вообще?       — Для сердца. Эти два слова ставили на свои места абсолютно всё. Нет. Не абсолютно. Для Рюноскэ Фёдор был всё ещё непонятным человеком с аурой, которую невозможно проанализировать: от него исходило спокойствие, хладнокровие, власть и невероятная сила, скрытая за этими тонкими ладонями, рисующими сердца.       Достоевский проглотил лекарственный раствор, поморщившись.       — Горько? — отчего-то спросил Акутагава. Возможно, от нечего делать. Или чтобы заполнить эту неловкую пустоту между ними.       — Чудовищно, — ворчливо отозвался Фёдор, убирая всё обратно в пакет.       ..день был ужасно медленным, хотя его учебная часть и закончилась. Рюноскэ со звонком взял сумку и, кинув короткое прощание учителю, покинул кабинет. Не хотелось сейчас попадаться кому-то на глаза, не хотелось говорить о чём-то.       Но когда он дошёл до шкафов внизу, судьба в виде спокойного голоса решила иначе.       Как этот человек с медленной и вальяжной походкой и больным сердцем так быстро очутился тут?       — Ты ведь живёшь в западном районе Йокагамы?       Акутагава поднял взгляд на задумчивого Достоевского. Тот стоял и пальцем оттирал след ручки на ладони, словно ответ его и не волновал.       — Да, в западной, — настороженно ответил парень, выпрямляясь и кладя обувь в шкаф. — Откуда тебе известно?       — Просто предположил и попал в цель.       Акутагава не смог разглядеть в его словах лжи, однако что-то в этом всё равно было не то.       — Я тоже живу в западной. Причина ходить вместе? — поинтересовался русский в своей ровной манере, в то время как руки словно на автомате доставали обувь из ящика, который был совсем рядом с ящиком Акутагавы. Такое близкое соседство почти во всём начинало надоедать Рюноскэ. Почти до смешного. Будет и правда забавно, если они ещё и в одном доме живут на разных этажах.       Дорога к дому была долгой, где-то в часе ходьбы от школы. С утра обычно японец садился в автобус до ближайшей к школе станции, но вот после учёбы любил прогуляться хотя бы так. Шум машин и людей совсем не раздражал в это время.       Только теперь он шёл вместе с парнем, который вызывал больше вопросов, чем хотелось бы. Акутагава никогда особо не любил загадки.       — Ты русский, не так ли?       — А по моему имени не понятно? — с усмешкой спросил Фёдор.       Рюноскэ кашлянул в кулак.       — Ты мог быть и другой национальности с таким именем: украинской или белорусской. Или даже.. татарской.       — О, в далёкие же дали ты залез в поиске. И чего ради? — не пытаясь скрыть своего удивления и любопытства, поинтересовался Достоевский, искоса глядя на бледное лицо, обрамленное чёрными прядями с белыми концами. Японец шёл молча несколько секунд, будто бы в размышлениях.       — Я хочу знать наверняка, с кем имею дело.       Фёдор осоловело взглянул на одноклассника, но после улыбнулся, убирая ладонью лезущие в глаза волосы.       — Не подходи так серьёзно к вопросу знакомства с кем-то.       Акутагава проворчал что-то невнятное, а потом и вовсе замолчал.       Они шли по достаточно оживлённой улице, заполненной весёлыми школьниками, спешившими куда-то людьми и ласковыми котами. Тёплая японская осень благотворно влияла на всех, потому от бывалого напряжения Акутагавы почти ничего не осталось. Фёдор неожиданно остановился перед каким-то кафе, откуда тянуло запахом кофе. Прикрыв глаза в наслаждении, русский вдохнул сладкий аромат полной грудью.       Акутагава следил за этим с лёгким непониманием.       — Чертовски люблю кофе, — тут же пояснил Достоевский, когда они снова пошли вперёд, — Но сердечная мышца — нет.       Рюноскэ нахмурился.       — Существует кофе без кофеина.       — Существует, — легко согласился Фёдор. И перестал говорить об этом так же резко, как и начал.       Японец совсем не смог понять этого порыва, но оставил всё как есть.       Через десять минут Достоевский снова остановился, но на этот раз перед высоким многоэтажным зданием.       — Живу я здесь, на десятом этаже. Не зайдешь?       Рюноскэ несколько мгновений удивлённо глядел на парня, который был всё таким же спокойным, а потом покачал головой.       — Как-нибудь в другой раз. Мне ещё вверх по улице, через квартал живу, — отчасти рассеянно добавил парень, поправляя сумку на плече и край тёмной вязаной безрукавки, которая являлась частью формы.       — Тогда до встречи, — с лёгкой улыбкой произнёс Фёдор, исчезая в пасти здания.       До самой ночи, так или иначе, у Рюноскэ проскальзывали мысли о парне, но в итоге они приводили лишь к очередным вопросам без ответов.