Живое

Всю оставшуюся учебную неделю – а это дня четыре - Достоевский так или иначе был рядом с Рюноскэ: они вместе уходили из школы, вместе обедали на крыше или в классе, вместе ходили в библиотеку. И в этом было что-то странное, но не вызывающее такого уж отторжения что с одной, что с другой стороны. Акутагава узнал не так уж и много нового о своем знакомом, потому что информацию из него и клещами не вытянешь, но что-то японцу все же стало известно из личных наблюдению и случайных отрывков фраз: Федор родился в России, жил там до лет восьми, а потом переехал в Японию (по каким причинам, он так и не сказал, и Рюноскэ не стал расспрашивать); он любит кофе, русскую классическую литературу – обожает стихи – достаточно религиозен, а еще он ненавидит собак. - Я тоже их не люблю, - говорит Рюноскэ в очередное их посещение библиотеки уже после урочного времени. В самом помещении сумрачно, за окном почти стеной льет дождь. Библиотекарша куда-то ушла, потому он были тут вдвоем. Как выяснил Акутагава, это было дополнительной библиотекой, которую посещают не так часто, потому тут всегда было тише. Присутствие еще одного человека совсем не нервировало, как это бывало обычно. - Почему нет? - Они шумные, от них дурно пахнет, а еще много шерсти, задыхаюсь обычно от этого. - И это все? – спрашивает Достоевский, подперев щеку ладонью. - Наверное.. а почему ты их не любишь? - В них слишком много этой щенячьей преданности, - без колебаний ответил русский, - Даже если их унижают или бьют, они всё равно любят того, кто их приручил. Разве это не мерзко? Рюноскэ промолчал и опустил взгляд на свои руки, покоившиеся на раскрытой книге. От его слов на душе стало и правда мерзко, потому что он узнал в этом едком описании себя: забитого жизнью и жестоким человеком, но все равно приползающим целовать эти обманчиво ласковые ладони. Судорожно вздохнул, внутри всё сжалось от тяжелого чувства. - Ты в порядке? Рюноскэ поднял взгляд на русского, а тот в ответ смотрел внимательно, изучающе. Искал следы грусти и самокопания? - Да, в порядке. Достоевский повел плечом. - Ты можешь мне в принципе не лгать. – парень указал пальцем своей худой ладони прямо на японца, - Ты можешь говорить что угодно, но взгляд всё равно тебя выдаст. Он сказал это так легко, свободно и отчасти равнодушно, будто сущий пустяк. А внутри у Акутагавы всё верх дном перевернулось. Рука дрогнула, что не ускользнуло от взгляда Федора. - Взгляд пса, полагаю? – резко спросил японец, о чем тут же пожалел. - Брошенного пса, - согласился Достоевский. В его глазах не было и намека на жалость к парню, и японец действительно не знал, чего хочет больше: поблагодарить за отсутствия жалостливости или врезать Федору по лицу за его проницательность. По факту, Акутагава хотел бы врезать себе по роже за эмоциональный взгляд и лицо-открытую-книгу. Почему ты всегда попадаешь точно в цель? - Я, может, и не люблю собак, - медленно и вдумчиво произнес Федор, - Но еще больше я презираю людей, которые бросают их. – долгий и мрачный взгляд в сторону окна, по стеклу которого ручейками струится вода. Акутагава готов признать прямо сейчас, что он не понимает, о чем именно толкует Федор: о собаках, о слепой привязанности людей друг к другу, о жертвенности, о подлости – Рюноскэ не знает, к чему именно ведет русский. И он не хотел понимать, просто потому что это было бы еще одним ударом в сердце – точным, болезненным, совершенно ненамеренным. - Ты циничен. - Люди циничны, а я тебе просто на это указываю, - с мягкой и отчасти снисходительной улыбкой заявляет Федор, медленно оглаживая пальцем светлые буквы на темной обложке толстой и на вид достаточно старой книги. Рюноскэ в глубокой и угрюмой задумчивости следил за каждым его движением, прежде чем до него дошло, что буквы эти были русскими. Какое-то короткое слово – авторов не было, только изображение креста, обрамленного тонкой золотой линией по краю. - Это.. - Библия. Святые стихи, переведенные на русский язык. Они стихи не в прямом понимании, ведь в них даже нет рифмы. Просто главы. Рюноскэ застыл на месте. Словно внутри что-то сломалось, где-то в области груди умерло какое-то злое и темное чувство, и губы сами произнесли: - Ты можешь прочесть мне несколько любимых? Удивленное выражение лица Достоевского стоило каждого иена. А взгляд Акутагавы был столь серьезен, ведь он и не думал смеяться над собеседником. - Прямо на русском? – рассеянно уточнил Федор, - Я бы мог перевести на японский, но.. - Прямо на русском. Акутагава не понимал, что он творит – его сбили с курса, с мысли, теперь он движется в тумане, касается ладонями то, чего он не касался раньше: что-то трогательное и дорогое для Федора. Федор не понимал, почему этот мальчишка не смотрит на него испуганно или с непониманием – для него никогда и не существовало того, кто нарушал бы все границы так легко и просто, совсем не замечая шипов. Кто просил бы делиться кусками своей души. - Что же, - после некоторого молчания выдал Федор, вновь открывая книгу где-то ближе к середине. Прошло несколько секунд тишины, нарушаемой только звуками дождя и ветра, бьющими каплями в окно. И эта тишь наполнилась его голосом – тихим, спокойным, выразительным, взывающим к чувствам невидимой толпы, ищущих в словах благую весть: - Был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен и удалялся от зла. Всё вокруг исчезло. Акутагава сам не заметил, как на самом деле прекратил дышать. И дело было не в астме вовсе. Русская речь своим столь необычным для японца звучанием ударила прямо по нервам, заставила услышать тихий щелчок в голове, будто бы переключатель. А звук голоса продолжал одиноко раздаваться в уютном темном помещении. Он словно прекрасный цветок, прорастающий среди камней и пыли пустыни. - .. И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана Господу и сказал: я ходил по земле и обошел её. Рюноскэ не понимал ни слова, но он вслушивался в интонацию, всматривался в лицо Федора. Достоевский чуть склонил голову так, что несколько прядей упали на его бледное и мрачное из-за недостатка света лицо. В выражении его угадывались трепет и.. скорбь? Акутагава догадывался, что речь могла бы идти о грехах человеческих или о силе тех же людей. Эта тема, кажется, близка Достоевскому – настолько, что вся душевная боль и переживания были отражены в одном лишь взгляде. А голос был всё таким же ровным. Акутагава на короткий миг почувствовал себя обманутым. - …Во всем этом не согрешил Иов и не произнес ничего неразумного о Боге. Последнее слово этого стиха – как понял сам японец, судя по интонации и тому, как Достоевский тяжело и медленно выдохнул, словно после высокой ноты арии. Она звенит у Рюноскэ в ушах. Застывший до этого мига мир продолжил свое движение: дождь и ветер вновь резвятся за стеклом, библиотека напоминает о себе сладковатым запахом старой бумаги; где-то далеко в коридоре хлопнула дверь. Люди всё еще были вокруг, всё еще жили, радовались или плакали, спешили куда-то или стояли под льющейся с небес водой – но Акутагава готов был поклясться, что на эти четыре минуты все они перестали существовать. Федор закрыл книгу и поднял взгляд на парня. Эмоции русского прочесть было крайне сложно, ведь там было столько всего: и ожидание реакции, и понемногу утихающая боль в области сердца, и попытка скрыть всё за равнодушием. - Знаешь, - после очень долгого молчания медленно произносит Рюноскэ, - Я раскусил тебя. Короткое удивление. Это не то, что ожидалось. - Что ты имеешь в виду? - Ты тоже побитый жизнью пёс – твой взгляд тебя порой выдаёт, как и меня. Это не было местью, это не было дерзостью в отместку, и Достоевский это понял практически сразу. Акутагава за свои слова ждал что угодно: обиду, злость или отрицание сказанного. Даже приготовился к удару по какой-то причине. Но в итоге Федор просто улыбнулся, и в улыбке этой угадывалась болезненность. - В тебе куда больше необычного, чем кажется, - только и говорит русский, кладя книгу в сумку и вставая изо стола, - Кстати.. надеюсь, у тебя есть зонт, ибо свой я не взял. Рюноскэ не ожидал такой резкой смены темы, потому только потерянно кивнул. - Не люблю дождь, - отстраненно произносит японец спустя минут десять, когда они уже вышли со двора школы и направились вверх по улице к ближайшей остановке. Акутагава скрестил руки на груди, косо глядя на безмятежного Достоевского, держащего зонт у них над головами. - Потому что повышенная влажность и прохлада? - Да. Они оба знают, что Федор хотел сказать: «Потому что тяжелее дышать?» Можно ли было считать его вопрос более тактичным – едва ли, но всяко лучше. Молчание между ними приобрело другую форму, и в нем не было неловкости или отторжения – скорее это было осторожным изучением друг друга. Их отношения нельзя назвать дружбой, простым знакомством или еще чем-нибудь в таком ключе. Много странного произошло за эти дни. Даже в автобусе ехали молча, и каждый из них думал о чем-то своем. Думали же они все-таки друг о друге. Акутагава считал русского очень необычным человеком, встретить которого в жизни почти невозможно. Он сочетал в себе странные и поразительные качества, в совокупности дающие загадочность и ощущение скрытой силы. Федор считал японца странным, в то же время весьма приятным человеком, каким бы хмурым он ни был. Он совсем не боялся Достоевского. И это сбивало с толку. Русский устало прикрыл глаза, прислоняясь виском к прохладному стеклу, не заботясь о его чистоте. - Ты не болеешь? Выглядишь.. уставшим. Федор осоловело посмотрел на одноклассника. Этот мальчишка удивляет его всё больше и больше. - Проявление заботы? – решившись подколоть Рюноскэ, ехидно спрашивает Достоевский. Тот порыв не оценил, угрюмо уставившись прямо на брюнета. Федор выставил ладони вперед в знак примирения. - Не болею, всё хорошо. Через минут десять парни вышли на своей остановке. Остановились возле дома Достоевского. - Завтра суббота. - И? – с непонимание отозвался японец. - Ты планируешь провести ее дома? - Не знаю.. ты хочешь куда-то вытащить меня, так? - Всего лишь в театр. Там у меня дядя работает, он актер. Билеты за просто так достать может. Взвесив в уме все «за» и «против», Рюноскэ медленно кивнул. - Ладно. Федор протянул свою тонкую и бледную ладонь для прощания. Акутагава протянул свою и осторожно взял эту будто бы паучью лапку. Рука оказалась просто ледяной, и парень от неожиданности охнул. - До встречи, - бросил Федор и исчез за дверью здания. Рюноскэ шел домой в глубокой задумчивости: почему его ладонь была такой холодной? Это из-за погоды или плохой циркуляции крови? Дойдя до дома, до японца дошло, что это был первый раз, когда он вообще коснулся русского. Эта не та мысль, с которой он хотел провести остаток для, однако судьба распорядилась иначе. Акутагава почти до самой ночи сидел в интернете в поисках информации про сердце. Он искал ответ на вопрос, который толком не мог сформулировать, и это бесило. Перечитав кучу статей, Акутагава почувствовал, как его голова раскалывается на части. - Брат? – послышалось изо двери, - Могу войти? - Да, конечно. – после этих слов в комнате появилась Гин в белой пижаме. Ее мокрые темные волосы рассыпались по плечам, сама она вытирала их махровым полотенцем. Выглядела она обычно, только взгляд выдавал тревожность. - Ты в порядке? Так долго сидишь здесь. Ты же не любишь это дело. - Я просто хотел кое-что найти, вот и всё. Гин повесила полотенце себе на плечи и хмуро уставилась на брата. - Ты же знаешь, я всегда могу тебе помочь в случае чего. - Знаю, - устало ответил Рюноскэ, потерев виски пальцами. - Ложись спать, - чуть улыбнулась сестра, подходя и целуя Акутагаву в лоб, - Выспись и не забивай голову ерундой. Гин после этого тут же ушла. Японец не мог не улыбнуться этому ее порыву заботы. После всего того, что пришлось пережить.. Рюноскэ лег через некоторое время, глядя в темный потолок и размышляя над словами сестры. Не забивать голову ерундой? Увы, Гин, ты не в силах помочь ему избавиться от навязчивой идеи понять самого загадочного человека в его жизни (после Дазая, конечно). Со столь тяжелыми мыслями Акутагава провалился в такой же тяжелый сон.