Живое

примечание: интермедия - сцена между главами, обычно она носит юмористический характер, но я буду пытаться заставить вас плакать, имейте в виду.

***

- Прочь с моих глаз, чудовище! Аккомпанементом к визгу, похожим скорее на громкий крик крысы, был звук бьющейся об стену посуды: тарелки, чашки, рюмки – всё, что могло попасться под руку. Бьющаяся бутылка. А после этого – звук падающего на пол тела, пьяные проклятия и безутешный плач. По всей старой кухне распространился резкий запах алкоголя. Федор не решался вновь заглянуть в плохо освещенную комнату, опасаясь, что в него полетят осколки. В такие моменты почти восьмилетний Федор либо выбегал на холодную улицу, лишь бы сбежать прочь из этой душной и пропахшей спиртом квартиры (если дверь оказывалась близко), либо запирался в ванной. Около нее еще долго выло это отродье, которое и матерью назвать можно только с опорой на документы. В такие моменты Достоевский ощущал внутри себя противоречивые чувства: от ненависти и отвращения до какой-то болезненной жалости к этой женщине. (Ее историю можно было бы назвать весьма трагичной – как Достоевский понял из ее пьяного лепета про свое прошлое: Ольге было пятнадцать, когда ее изнасиловали где-то в подворотне, при этом избили ее до состояния мясной отбивной. Мать Ольги запретила девушке делать аборт, когда обнаружилось, что она была беременна от неизвестного. Несколько раз девчушка пыталась покончить с собой, но каждые последующие разы были пресечены до жестокого строгой матерью. Рожать было страшно. Роды прошли не так гладко, как хотелось бы, к тому же ребенок оказался недоношенным, с проблемным сердцем. Сначала он показался акушерке мертвым, но потом, когда тот слабо зашевелил руками и его тонкие веки дрогнули, девушка облегченно улыбнулась. - Живой, всё хорошо. У него ваш красивый носик. Ольга, которая считалась среди своего класса самой миловидной и красивой, впервые была взбешена от такого комплимента. Из-за полнейшего морального и физического бессилия она не смогла ответить что-то резкое и гадкое этой ни в чем не виноватой акушерке. Федор был ненавистен ей, мерзок. Но из-за своей мамаши так и не смогла от него избавиться, потому что тогда она вполне бы могла жить обыкновенной жизнью без оглядки на свое несчастье. Ребенок рос в атмосфере чистейшего презрения, и никто ничего не мог с этим сделать. Ольга никогда не трогала мальчишку и пальцем, потому что боялась, что если начнет его бить, то не остановится, пока он не будет мертв). В голове Федора что-то щелкнуло – может, если он поддержит эту девушку, то он перестанет быть источником ее бед? Пусть мальчишка знал, что это ничего не поменяет в душе Ольги, он вышел из-за угла и боязливо подошел к своей матери. - Мама? – тихо и тоненько позвал он. Сидящая на полу фигура понурила голову и замерла на месте. Федя подошел к ней еще ближе, почти коснулся ее плеча своей маленькой бледной ладошкой.. Мальчишку словно ослепило ярким светом. Ногу пронзила страшнейшая в его жизни боль, от которой он заорал до срыва голоса. Федя упал на пол, держа ладонями правую ногу ниже колена. Сквозь его худые пальцы сочилась алая кровь, заляпав пол линолеума. Федор с шоке поднял взгляд на мать. Та глядела прямо на него, и в ее темных глазах не было ничего, кроме ненависти, сумасшествия и хмеля. - Когда ты уже умрешь?! – низко зашипела Ольга; ее красивое лицо перекосилось практически до неузнаваемости, из-за чего оно стало напоминать маску какого-то монстра из страшной сказки (но это было реальностью), - ТЫ НИКОМУ НЕ НУЖЕН! СДОХНИ! – с этим криком она кинулась на сына с острым горлышком бутылки. На концах осколка виднелась его кровь. Металлический душный запах забивался в ноздри, от него выворачивало наизнанку. Сердце Федора готово было пробить ребра, разорваться от такой нагрузки прямо тут. В голове стучало от животного страха, всё было как в тумане. Мальчишка, понимая, что вряд ли сможет противостоять этому самому настоящему монстру, стремительно (насколько позволяли рана и страшно болящая грудная клетка) встал и убежал в темный коридор. - Иди сюда, сучонок! – мать едва не поймала сына за его отросшие темные волосы, но Федя был быстрее своей ничего не соображающей от ярости матери. Он забежал в ванну и, не включая свет, с силой захлопнул дверь. Окровавленные пальцы сильно дрожали, из-за чего было проблемно закрыться на щеколду, но всё получилось. Худой мальчишка забился под раковину, закрыв свой рот ладонями. Он боялся, что мама его услышит, да и сам прислушивался, не стоит ли она по ту сторону двери. А она уже стояла. Федя слышал, как она свистяще дышала, будто свирепая собака, охотящаяся на уток. Ручка дернулась несколько раз. Еще и еще, скрипя, вскрывая этим скрипом все и без того сдавшие нервы. Мальчишку била крупная дрожь, а из широко раскрытых глаз лились слезы. Страх заполнил всё его сознание, когда он понял, что сам себя загнал в ловушку – если дверь откроется, то ему и правда настанет конец. - Федя, - ласковым голосом позвала его Оля, - Федя, выйди, пожалуйста. В дверь, судя по звуку, вонзилась бутылка, вернее, ее остатки. И еще, и еще, сопровождалось это тихим и урчащим: «Выйди, выйди, пожалуйста, выйди, я не сделаю тебе больно, выйди». В конце Ольга сорвалась на крик: - ВЫЙДИ, СУКИН ТЫ СЫН, Я ТЕБЕ ПРЕПОДАМ УРОК! И тут послышались уходящие шаги. Всё резко смолкло. Среди всей тишины и темноты слышался только всхлип Федора. Достоевский не мог сказать, сколько минут (часов?) он так просидел, прислушиваясь. У двери, кажется, никто не стоял. И от этого становилось еще жутче. Всё пространство, вся тишина – это приобрело форму, давило на него физически. Набравшись смелости (или чтобы отогнать от себя жуть), мальчишка спросил громким дрожащим голосом: - Ты ждешь, когда я выйду? - Жду-у. Судя по голосу, Ольга улыбалась. После этих слов в дверь вонзился нож для разделки мяса. Он несколько раз тяжело входил в деревянную поверхность, пронзая ее насквозь. Всхлипы вторили каждому громкому треску доски, когда та ломалась на щепки. Мать когда-нибудь сломает эту преграду между ними. Она когда-нибудь изрежет своего ненавистного сына на кусочки. И будет наконец счастлива. Счастлива. Федор осознал это так внезапно, что сердце на миг замерло. Нехорошее чувство завязалось в узел где-то в животе. Если бы его не было, эта девушка была бы счастлива. Чувство вины поглотило мальчишку с головой. - Оля! – неожиданно послышался громкий мужской голос. По сторону двери завозились, в доску несколько раз ударили, но, судя по звуку, только кулаками или ногами. - Не останавливай меня, Коля! Я убью эту суку, я ЕЕ УБЬЮ! Звук удара чем-то тяжелым. Звук опавшего на пол тела. Федор задрожал еще больше. Несколько секунд настолько всепоглощающей тишины, что ребенку показалось, что он сходит с ума. - Федор, - послышался голос дяди, в котором была скрытая паника, - Федор, открой, я ее обездвижил. В теле мальчишки было много слабости, но Достоевский нашел в себе силы выползти из-под раковины на четвереньках, корчась от страшной боли. Он дотянулся до щеколды, отодвинул ее, сам отстранился, вновь сев на холодный пол. В ту же секунду над головой загорелся желтый свет жужжащей лампочки, освещая кафельную ванну. Федя не отрывал взгляда от дорожки крови и глубокой пульсирующей раны на ноге. - О боже милостивый, - сбивчиво зашептал Николай, перекрестившись, - Черт возьми, - он сел на коленях перед племянником, не зная, что ему сейчас делать. Он почти коснулся ранения, но отдернул руку, не решаясь трогать то, что не по его области. Мужчина вызвал скорую, объяснил ситуацию, сказал адрес и попросил приехать немедленно. И та действительно приехала в течение пяти минут. Что было дальше, Федор помнил очень и очень смутно. Кажется, именно это и называется состоянием шока. Но отчетливо помнит только несколько вещей, и это больше напоминало статичные фотографии: чистую и белоснежную больницу, длинную иглу, кровь, шов, встревоженные лица медсестер, врачей, дяди. Дядя же вертелся возле племянника постоянно, выдавая свою нервозность, но всё же доброжелательно и улыбчиво обращался к остальным. Даже когда племянника накачали успокоительным и снотворным и уложили в кровать, Коля, словно верный пёс, сидел рядом с ним, как бы его ни гнали. Никто и не пытался на самом деле – обаятельность молодого актера с псевдонимом Гоголь была ему только на руку. В палату вошел человек в форме с отчетом в руках и начала допрос свидетеля обстоятельства. - Вы говорили, что слышали крик Ольги Достоевской, потому открыли входную дверь своим ключом и ворвались внутрь, после завязалась драка, вы ударили сестру головой об стену для обезвреживания? – прочел участковый со своего листа, закрепленного на планшете, а потом кинул вопросительный взгляд поверх. - Так точно, - кивнул Коля, прикусив щеку изнутри. Он боялся, что сейчас и его могут отдать под суд за причинение вреда прямой родственнице, но не получил даже осуждения. Участковый, видевший в своей жизни много всякого, поежился. - Это чертовская удача, что вы решили навестить их именно в этот день и в это время, - покачал он головой, стуча ручкой по пластиковой поверхности, - Еще немного, и она вполне могла бы убить Федора. Николай перевел взгляд на бледное личико спящего мальчика, нахмурился, удрученно вздохнул. - Могла бы. Могла бы. "Или его бы добил сердечный приступ", - подумал мужчина уже про себя, скрестив руки на груди и встревоженно глядя в небольшую щель между неплотно закрытыми шторами. На улице валил октябрьский крупный снег, освещенный светом фонарей.