Живое

Пищание будильника, похожее на звук радара, разорвало темноту в клочья. Акутагава высунул руку из-под одеяла, на ощупь ища телефон на прикроватной тумбочке. Высунул голову, сонно щуря глаза. Выключил будильник по инерции и положил телефон обратно. Горло сжималось, там явно было много слюны и слизи, которые мешали дышать. Это было выучено наизусть: пробуждение, затрудненное дыхание, ванна, лекарства – привычно до безобразия. И Акутагава вынужден был всё это делать, чтобы банально выжить. Рюноскэ встал с кровати, хмуро уставившись на щель меж тканями штор, откуда лил яркий солнечный свет. Может, парень и не любил дождь и сырость, но и солнце доставляло ему мало удовольствия. Больше всего Акутагава любил снег и легкий ночной морозец – другого мороза в этой части Японии и не бывает. Стандартные приготовления: умывание, одежда, лекарства. Задумчиво вертит в руке свой ингалятор и думает о том, каково жить с больным сердцем? Променял бы он свою астму на сердечную недостаточность или несколько инфарктов? Достоевский бы не одобрил этих мыслей. Рюноскэ нахмурился. С чего его вообще должно волновать мнение Федора? Мысль об этом человеке заставила парня замереть на месте, тупо глядя перед собой. Сегодня суббота. Внутри всё сжалось от осознания: одноклассник не назвал ни места встречи, ни времени – ничего. Как Рюноскэ вообще пропустил это? Не успела своего рода паника захлестнуть его, на тумбочке завибрировал телефон. Японец подошел ближе и разглядел на экране незнакомый номер. Догадка тут же появилась в его голове, но он тут же задушил её веским доводом: он не давал Федору свой номер. Акутагава принял вызов и медленно поднес трубку к уху. - Алло? Несколько секунд там была полнейшая тишина – казалось, что даже не было того пресловутого шуршания связи. - Доброе утро. Не разбудил? На том конце провода прозвучал голос – четкий, однако совсем не резкий, а ровный и спокойный, как гладь озера. Этот голос сложно было перепутать с каким-нибудь другим. Акутагава лихорадочно думал над тем, как такое вообще было возможно. Взяв себя в руки, старшеклассник решил спросить напрямую: - Откуда у тебя мой номер? На том конце провода наступила тишина. Рюноскэ было решил, что это связь барахлит, и он уже готов был произнести неловкое «алло» еще раз, но это было ни к чему. - У меня есть свои осведомители. - Ты, что, сталкер? - Нет. И вновь эта тишина. - Кстати, прошу простить мою оплошность, - тут же сменил тему Достоевский; на том конце провода зашуршали бумагами, - Я вчера не назначил времени и места встречи. Можем встретиться у моего дома в.. три дня? - Да. Слишком много было односложных ответов с обоих сторон, и это совсем не нравилось Рюноскэ – чувство, похожее на неловкость, заполнило его разум. - Вот и хорошо, - судя по голосу, Федор даже чуть повеселел, - До скорой встречи. Короткие гудки, звук завершения вызова. Акутагава посмотрел на скучные однотонные серые обои своего телефона и задумчиво провел большим пальцем по стеклу с трещиной поперек. Это отчасти действительно пугало: Достоевский пришел в его жизнь вообще из ниоткуда, будто из тумана темного леса, узнал то, о чем парень ему не говорил (сам Федор божился, что просто угадал), а теперь еще и номер телефона. Всё это не могло не вызвать смутную тревогу. Копошащиеся внутри демоны и предубеждения давили на грудь, отчего вдох становился глубже, за которым следует кашель – явный признак волнения Рюноскэ. Стой. Парень остановил сам себя, успокаивая: «Ты слишком много думаешь». Хотя если он не будет этого делать, то вполне может попасть в капкан. Какой? Какой-нибудь. Акутагава стал доверять Достоевскому. И это его больше всего и беспокоит. Его начинающийся мандраж прервал стук в дверь. Такой тихий и осторожный. Он мог принадлежать только одному человеку. - Заходи, Гин. Дверь открылась, и в проеме появилась заспанная Гин, потирающая свои глаза тыльной стороной ладони. - Доброго утра, - подойдя ближе, уперлась лбом в плечо брата, - Кто звонил? Этот вопрос и правда застал Акутагаву врасплох. - Мой.. – одноклассник? Друг? Товарищ? Интересный и таинственный человек с совершенно непонятными чертами характера, мотивами и методами получения информации? Рюноскэ терялся в вариантах. - Мой друг. - Друг? – сестра округлила глаза и оторопело поглядела на парня, а потом по ее хорошенькому девичьему лицу с еще детскими щеками расползлась улыбка. Рюноскэ не мог точно сказать, что это была за улыбка, ведь в ней было много всякого: грусть и беспокойство за то, что происходило когда-то очень давно и оставило большой шрам на сердце, и радость, что брат начал вылезать из своей скорлупы, которой себя сам окружил. - Я рада, что ты завел друга в школе. Расскажешь мне о нем? - попросила она и щелкнула брата по носу, - Я пошла варить кофе, тебе сделать? Запах кофе крепко стал ассоциироваться с Федором. Слишком его было много в последнее время в жизни японца. - Нет, - тут же ответил Акутагава, - Я позже заварю чай. И только девушка собралась покинуть комнату, парень вновь ее окликнул: - Дазай дома? Надо же, чтобы перебить мысли об одном непонятном человеке, пришлось вспомнить о другом непонятном человеке. Гин остановилась, положив ладонь на косяк двери, и кинула через плечо: - Он спит в своей комнате. Акутагава выдохнул. Опять Осаму шатался всю ночь черт знает где. Такое происходило постоянно: обычно мужчина заваливался домой далеко за полночь или вообще под утро, от него не несло алкоголем (если только очень редко, раза два за их совместную жизнь), а вот дикой усталостью – вполне. Скорее всего он работает в ночную смену, но кем, он никогда не говорил. Эти двое еще в детстве догадались, что их опекун занимался чем-то не совсем легальным, однако если бы не эта работа, жили бы они в просторном доме в два этажа? Из кожи вон лезет, чтобы всё было хорошо с его формально детьми, а о себе совсем не думает. Перед глазами пронеслись яркие картины, словно фотографии, которые были дотошно изучены вдоль и поперек. Темная ночь за окном, ванна с тусклой лампочкой под потолком, многочисленные тени по углам и стоящий посреди белого кафеля Дазай. Его фигура была худа и вытянута в искаженных детских воспоминаниях. Цвета крови и бинтов были ярче остальных. Мужчина медленно истекал кровью: глубокие раны были на спине, на плечах и на руках. Рюноскэ стоял у двери и ошарашено глядел на это в узкую щель не до конца закрытой двери. У паренька не хватило духу кинуться вперед и чем-то помочь опекуну, самому, черт возьми, дорогому человеку. Прошло уже лет шесть, а чувство обжигающего стыда так и не исчезло. Они вдвоем никогда об этом не говорили. - Пусть спит, что уж, - небрежно бросает парень, мимолетно глядя на часы, висящие над столом. Только десять утра. Это будет очень до-олгий день. Гин исчезла неслышной тенью, а Рюноскэ остался наедине со своими мыслями. Он подошел к окну и резко отдернул шторы. На миг ослеп от яркого света. Парень перевел взгляд на всю ту же тумбочку, где лежали таблетки против аллергии, а рядом стоял недопитый с ночи стакан воды. От астмы это не помогает в полной мере, но немного облегчает жизнь. Акутагава принял их с некоторой долей неохоты, если не отвращения. Зависеть от таблеток, которые так или иначе поддерживают твою жизнь – самый мерзкий вид зависимости. За окном тоненько прочирикала севшая на ветку птица. Очередной день в Йокагаме начался. Парень спустился вниз, на кухню, где уже вовсю крутилась Гин, успевшая как-то за несколько минут переодеться и убрать волосы в высокий хвост. На зажженной плите грелась сковорода, сама девушка резала хлеб для жарки в тостере. - Резво ты с кофе на яичницу замахнулась, - подметил Рюноскэ, садясь за стол. - Одним кофе сыт не будешь. - А мне только кофе, пожалуйста, - послышался голос со стороны двери. Там стоял Дазай в футболке и домашних штанах. Вид у него был сонный и потрепанный, а вот бинты на руках выглядели как всегда аккуратно. Никто вокруг Дазая не понимал этого фокуса, да и вопросов никогда особо и не задавал – себе дороже. - Доброго утра, Дазай-сан, сейчас сделаю, - бодро подхватила сестра, ставя турку на другую конфорку. Осаму сел за стол рядом с Акутагавой и, прислонившись к нему плечом и положив ладонь тому на макушку, выдохнув в щеку: - И тебя с добрым утром. Запах стиранного постельного белья и медикаментов. Его теплые ладони и жесткие волосы с не особо приятным запахом шампуня. Рюноскэ не ожидал этого. К черту таблетки и ингаляторы, дышать и без того было трудно из-за подскочившего к самому горла сердца. Он почувствовал себя кроликом в ловушке – в груди лихорадочно бились беспокойство и боль. И чувство, будто бередили старую глубокую рану, ковыряли ее иголками и ножами. Инстинктивно отстранился. Дазай не стал держать его в объятиях. Всё быстро понял. Хотя он понял только часть всего. - Прости, - тихо обронил тот, - Я не хотел. Такое от Дазая почти и не услышишь. Что происходит? Рюноскэ не понимал, куда катилась его чертова жизнь, хотя так было с самого начала. Опекун издевался или действительно сожалел? Когда парень перестанет воспринимать любое прикосновение на счет детской травмы, которая не исчезнет никогда? И когда уже Дазай Осаму исчезнет из его мыслей именно в таком ключе, со своими теплыми ладонями и чертовой обманчивой ласковой заботой? - Я.. забыл принять лекарство, - бросил Акутагава и поспешил исчезнуть с кухни. Рюноскэ позавтракал уже после того, как Дазай ушел из дома куда-то (может, работать?), а весь последующий день старался не вылезать из комнаты, погружаясь в математику и японскую литературу, в физику и химию - его штормило из стороны в сторону, но он все еще не мог выбросить из головы то, с каким тяжелым сердцем он воспринял эти прикосновения. «А ведь ладонь Федора зачем-то пожал без задней мысли». Послышался треск графита. На месте чертежа к задаче осталась жирная карандашная линия. Федор был везде. Везде. И это выводило из себя: есть ли у человека совесть, коль он даже из мыслей уходить не хочет? Говорят, язык мой – враг мой? Чушь. Враг любого человека – это его чертова голова. Эти двое просто разрывали Рюноскэ на части. Один - ложной надеждой, другой - своим непонятным и привлекающим внимание поведением. Акутагава кинул взгляд на часы – полтретьего. Идти сегодня куда-либо уже не кажется такой уж хорошей идеей. Тем не менее, Рюноскэ быстро собрался, кидая в рюкзак всё необходимое и переодеваясь. Он колебался, но постарался не затягивать приготовления. В доме было тихо без сестры и опекуна. Гин тоже в эту субботу отправилась с одноклассницами в библиотеку. (- Нужно подготовиться к тесту по физике. Слушай.. ты точно в порядке? - Да, всё хорошо. - Расскажешь потом, как всё прошло, ладно? А заодно и про друга расскажешь. Очень уж меня он заинтересовал. Рюноскэ и Гин учились в разных школах. Гин была неконфликтной и спокойной девчонкой, которая уже наладила отношения со всеми одноклассниками (пусть по началу это давалось с трудом), да и в принципе как бы ни любила брата, никогда от него не зависела: у них не было одного мира на двоих, потому каждый из них жил своей собственной жизнью. Собственно, дело было в том, что Акутагаву начали травить в школе, из-за чего была драка и скандал. После чего было принято решение отправить Рюноскэ в другую старшую школу, а Гин решила остаться в своем классе в своей уже привычной среде, решила не рисковать трудом, с каким она получила расположение к себе. Акутагава даже уважал свою сестру за это в какой-то степени, ведь она была сама по себе, сильна, но всё равно рядом, находившая силы на понимание, хотя потеряли родителей они оба. Рюноскэ очень любил Гин, и никому не позволил бы ей навредить). Акутагава пришел к дому Федора, еще издали приметив силуэт одноклассника. - Здравствуй, - прозвучал спокойный голос с легким, почти незаметным акцентом. Достоевский стоял с большим рюкзаком за своей спиной и улыбался. Рюноскэ впервые видел его в настолько отличном расположении духа. - Здравствуй. Зачем тебе настолько большая сумка? – спросил японец с недоумением. Федор поправил лямку и убрал волосы, лезущие в глаза. - Это? Необходимый материал для грима. Рюноскэ несколько секунд молчал, тратя несколько секунд на осмысление. - Что? - Для грима, - терпеливо повторил Федор, придя в движение. Двое двинулись в сторону театра, находящегося в двадцати минутах ходьбы отсюда, - Я гримирую актеров и дядю в частности. Акутагава нахмурился. А потом чему-то усмехнулся, расслабившись. - Есть то, чего ты не умеешь делать? - На велосипеде не умею кататься, - честно и невозмутимо ответил Федор. Акутагава не знал, рассмеяться ему или заплакать – его буквально разрывало от неловкости: он мог не кататься из-за сердца, с другой стороны было забавно видеть настолько талантливого человека, не умеющего подобного. Хотя, сам Рюноскэ тоже на велосипед не шибко ездок из-за астмы, но сколько-то умеет. - Вообще? - Совсем, - подтвердил Федор, - Я только знаю принцип работы и его устройство. Несколько минут они шли вниз по улице в полной тишине. Ощущение не заданного вопроса так и витал в воздухе. - Скажи, - набравшись храбрости, начал Рюноскэ, - Откуда у тебя был мой номер? Достоевский кинул на его удивленный косой взгляд, не сбавляя шаг. - Я думал, ты догадаешься. Личное досье ученика, там есть номер телефона. Акутагаве ответ показался настолько очевидным, что он готов был на месте расшибить голову жестким ударом ладони о лоб. Он же сам лично давал номер при зачислении в школу. Это было просто нереально. Однако же его что-то насторожило в этом ответе. - Стой.. как тебе на руки попало мое досье? Федор несколько мгновений уязвлено молчал. Потом издал тихий смешок, прикрывая рот ладонью. - Прокололся, - с наигранной досадой протянул он, - Я тоже люблю знать, с чем имею дело. - Ты его украл? – удивленно спросил японец. Русский на это только цокнул языком, закатил глаза. - Не украл, а позаимствовал. Я же потом вернул его на место. Рюноскэ сокрушенно покачал головой. Он чувствовал, как спина его стала покрываться холодным потом, но не подал виду. - Такие сложности ради того, к чему ты советовал мне относиться несерьезно? - Именно, - подмигнул Федор, смеясь. Вновь молчание. Каждый из них медленно и вдумчиво подбирает слова для дальнейшего разговора. - Тебя выгнали из школы за драку? - а этот русский даже церемониться не стал. - Я сам ушел, - моментально отреагировал парень, нервно поправив лямку на плече. Этого он и боялся. - Ты не похож на того, кто бы стал драться просто так. Они называли тебя ущербным, не так ли? - небрежно поинтересовался Федор, будто бы невзначай. Рюноскэ остановился, напряженно глядя на спину русского. Тот тоже остановился, повернул голову и уставился в ожидании ответа. Мимо них проходили всякие люди, но никто из этих двоих этого не замечал. Акутагава сжал кулак, не зная, что ответить. - Я хочу сказать, что сам через это прошел, - добавил Достоевский, задумчиво потупив взгляд, - И не вижу в этом чего-то плохого. Японец сглотнул и кивнул. - Да, верно, называли. Лицо Федора посветлело, и он улыбнулся. - Но теперь всё ведь хорошо? Акутагава на мгновение почувствовал себя плохо. Много мыслей на него навалилось разом, грозя раздавить своим весом черепную коробку. Он выдохнул и сказал: - Да. Федор хмыкнул - сразу видно, не поверил, но ничего говорить не стал. Через минуту другую они дошли до театра. - Хэй, Федор, привет! Рюноскэ, стоя в гримерке среди актеров и чувствуя себя несколько неловко, аж подпрыгнул на месте. Изо их спин появился веселый на вид человек с длинными светлыми волосами, заплетенными в косу. В нем было много странной радостной энергии и жизни, что японец даже поежился от непривычности, ведь обычно все в его окружении мрачные и вдумчивые, а этот.. он был странным. Явно не с этих мест и росший не здесь. - Здравствуй, Гоголь. Акутагава, это мой дядя, Николай. - Рад познакомиться, - Рюноскэ склонил голову в вежливом приветствии – так принято говорить, даже если человек сильно настораживает. Гоголь несколько мгновений смотрел на парня. Его губы всё еще были растянуты в широкой улыбке, вот только глаза смотрели цепко и изучающе. Как будто бы товар рассматривает. Это взгляд был почему-то знаком Рюноскэ. Оценивают, не знаю, какую цену запросить за это. Взгляд Дазая, оставшийся в воспоминаниях яркой вспышкой после стольких лет. Стало действительно не по себе. - Ааа, друг Федора. Я о тебе слышал, - усмехнулся Гоголь, кидая короткий взгляд на племянника, но тот свой отвел в сторону, делая вид, что сценарий на столе привлекает его внимание намного больше. Акутагава коротко закашлялся, закрывая рот ладонью. Николай двинулся к нему. - Что такое? - Ничего, - сухо ответил японец, отпрянув от такой близости. - Точно? У нас есть медпункт, если что. - Я в порядке, - сухость тона перешла в пассивную агрессию. Николай спрятал свою хитрую улыбку за широким рукавом одежды. И правда, во многом похож на Федю. - Что же, тогда приступим к финальной репетиции, дамы и господа, - тут же переключился мужчина, махнув своей косой, - До премьеры ровно три часа, всё должно быть идеально, - с этими словами и хлопками Гоголь исчез из гримерной. Рюноскэ вновь поежился. От этой первой встречи он получил не самые хорошие впечатления. Несколько актеров кинули на японца понимающий взгляд и снисходительно улыбнулись - не каждый человек спокойно принимает личность Гоголя без желания покрутить пальцем у виска. Все поспешили на свои места на сцене, и в гримерке остались только Достоевский и Акутагава. - Твой дядя.. - Странный? - самодовольно усмехнувшись, спросил Федор, - Не без этого. Люди его профессии не умеют быть скучными и нормальными. Нам их.. не понять. Рюноскэ только коротко кивнул, соглашаясь с этим - как с языка снял, черт эдакий. Хотя самого Достоевского тоже было сложновато понять. - Я не позволю тебе увидеть репетицию, потому что лучше это увидеть во время выступления - эффект будет потрясающий, - русский говорил все это и раскладывал на столе содержимое рюкзака: обычная гуашь, обычная акварель, много всевозможных скляночек и бутылочек, теней и помады, много-много всего. Акутагава сел за стол и стал рассматривать каждый флакон. Тут тональный крем, тут автозагар, тут лак для волос и так далее. - Серьезная подготовка. Федор убрал на пол пустой рюкзак и тоже сел за стол, скрестив руки на груди. - Меня этому всему научил дядя. Человек творчества - многое умеет. - Как и ты, - отчего-то сорвалось с языка Акутагавы. Достоевский на это только с некой гордостью кивнул. А потом замолчал в задумчивости. Где-то над головой тоненько и тихо жужжала лампочка. - Слушай, тут такое дело.. они вернутся сюда через час-другой, а мне надо быть уже во всеоружии. Ты не мог бы послужить мне некой.. моделью для разминки? Акутагава сначала не понял, о чем идет речь. Глядя на замявшегося одноклассника, парень чувствовал, как к его щекам приливает жар, хотя сам он изо всех сил старается сохранить свое лицо невозмутимым. А потом до него дошло. - А.. да, конечно. И не видел в этом ничего смешного или странного. Лицо Федора вновь посветлело, как и тогда на улице, и он стал готовиться к этому. Следующим действием было нечто неожиданное - парень убрал свои волосы в хвост, открывая бледную шею и уши. Рюноскэ на миг почувствовал затрудненное дыхание, а в голове было поразительно пусто, и ничего там не было кроме нелепой и неуместной мысли: "В Библии определенно был подобный отрывок". Федор, будто не замечая завороженного взгляда, начал открывать на столе несколько пластов теней и баночек с чем бы то ни было. В профиль парень выглядел даже лучше. - Так.. держи, - Федор протянул однокласснику кусок закругленного тонкого пластика. Ободок, кажется. Рюноскэ с сомнением взгляд его в руки и вопросительно посмотрел исподлобья. - При моей длине волос подойдет и обычная резинка, а вот тебе это вряд ли поможет. Без этого придется потом пряди от всего этого отмывать, - пояснял Федор с серьезным лицом. - Ладно-ладно, - вздохнул японец и надел ободок. Краями он неприятно давил на виски. Парни передвинули стулья и сел друг на против друга, разве что колени не сходились на чашечках. Японец почувствовал, как у него вспотели ладони. - Закрой глаза. Акутагава на миг поколебался, но потом послушно прикрыл веки, стараясь сделать так, чтобы они не дрожали. А затем пошел черед прикосновений пальцами или холодными кремами к коже лица. Рюснокэ не имел никакого понятия, что с ним делали, да и решил не дергаться раньше времени. Его щек касался ворс кисточек, притупленные карандаши касались скул и бровей. Все движения были спокойными и уверенными, как и сам Достоевский, и это вызывало к нему еще больше уважения. На мгновение парня перестали касаться. Японец не стал крутить головой, но в груди рождалось плохое предчувствие. Внутри он весь сжался, будто бы ждал удара, хотя спина его осталась все такой же прямой. И тут он почувствовал короткое прикосновение к губам. Что-то сухое, жесткое и теплое. Сквозь закрытые веки виделась нависающая над ним тень. Это что-то тут же исчезло. Японец открыл глаза в недоумении, но увидел перед собой лишь Федора с куском высохшей губки в руках. Но ведь этот материал не может быть теплым.. так? В голове все еще было пусто. - Ты сейчас.. - Что? - спросил Достоевский с самым невозмутимым и невинным видом, какой только смог изобразить. Акутагава замялся. Ему было неудобно высказывать свою догадку случившегося, потому он просто покачал головой. - Нет, ничего. Федор отвернулся к столу под видом ищущего чего-то человека, чтобы скрыть свою улыбку. Потом все-таки вытащил из общей кучи косметики темные тени и вновь попросил закрыть глаза. Акутагава снова его послушался, погрузившись в темноту. Больше такого прикосновения к губам не было. - Всё, готово, - облегченно и довольно выдохнул Федор. У него на лбу действительно появилась небольшая испарина, словно он трудился над произведением искусства. Рюноскэ открыл глаза и, встав со стула с разрешающего кивка одноклассника, направился к зеркалу. Оттуда на него смотрело словно чужое лицо: ровный и совсем не болезненный тон кожи, тонкая и четкая линяя губ, исчезли круги под глазами, брови были отчетливо видны, глаза выглядели больше и выразительнее. Да и ободок все-таки ему шел. В его лице было много утонченного, но вовсе не женственного. То, что женщины называют миловидным, хотя сам японец никогда таким не был. Акутагава Рюноскэ еще никогда так не изумлялся в самом приятном смысле этого слова. - Как ты это сделал? - пораженно спросил Акутагава, обернувшись на русского. - А ручки-то - вот они, - улыбнулся Достоевский, в доказательство показывая свои худые ладони, измазанные в тональном креме и карандаше. Действительно как после рисования. Акутагава вновь обернулся к зеркалу. Попытался легко улыбнуться. Эта красивая маска была весьма эластична и не трескалась. Похоже на какое-то чудо. - Талант не пропьешь, так, кажется, вы в России говорите? Федор, убирая всё на свои места, удивленно замолчал, а потом рассмеялся. - Да, так. Через несколько минут в гримерную вернулся Гоголь, а после подтянулись все остальные. Федор творил подобное чудо чуть больше часа без всякой торопливости, смакуя каждое движение кистью, и это того стоило, несмотря на то, что сейчас у Акутагавы болят плечи от постоянного сидения с практически прямой спиной. - О, работа Феди? - вместо приветствия с довольной улыбкой спросил Николай, - Не устал еще работать, художник? - Зато точно в полной готовности, - не менее довольно заявил Достоевский, вертя в пальцах тонкую кисточку. - Это хорошо. Тогда пора бы начать потихоньку готовиться к выходу! - торжественно объявил актер, поднимая вверх палец. Ему вторили голоса остальных. В гримерке стала витать атмосфера энтузиазма. Акутагава не мог сказать, почему, но ему всё это начинало нравиться, словно он сам является действующим лицом этой постановки. Он осторожно коснулся пальцами своей теперь упругой и приятной на ощупь щеки и кинул короткий взгляд на Федора, который распустил и вновь собрал свои волосы для следующего этапа своей работы. Самый удивительный человек в чертовой жизни японца. Федор поднял свой взгляд на одноклассника и улыбнулся ему, подмигнув. И в тот момент Акутагава Рюноскэ окончательно решил, что то прикосновение все-таки было поцелуем - ему отчего-то хотелось в это верить.