Живое

Угасали последние рубиновые лучи солнца. На Йокагаму медленно падала темная тень наступающего субботнего вечера. Дышать стало спокойнее, шума стало поменьше, зажглись огни уличных фонарей, придающие очертаниям высоких зданий и морской воды какую-то особенную красоту и эстетичность. После тяжелой трудовой недели людей потянуло на романтические свидания и веселье. И сегодня премьера театральной постановки рассказа русского писателя Максима Горького «Старуха Изергиль». Театр Йокагамы в последние годы и правда удивляет большим количеством сюжетов, написанных русскими - даже для некоторой элиты города и завсегдатаев театра это всё ещё диковинная штука. Но талант постановщика Гоголя (с его национальностью обычно и связывают наличие подобных постановок) и правда был просто неоспорим. «Он видит то, чего не видят другие, даже преданные фанаты оригинальный произведений» - вот, что в общем говорят об этом странном человеке. Но разве история о нем? Хотя она, скорее всего, такая же интересная. Как-нибудь расскажу её. Позже. В театр прибывало всё больше и больше народа - Рюноскэ слышал это, находясь в гримерной. Раздавались разные звуки: визгливый женский смех, приглушенный гомон разговаривающей толпы и иногда громкие крики детей (что делают здесь последние, кстати, решительно непонятно). Зал за стенами гримерной кипел суетной и той быстротечной обычной жизнью реального мира со своими интрижками и неинтересными историями о всяких документах и формальностях. Тут, однако, никто не суетился в том раздражающем и изматывающем понимании. Работа кипела в радостной и легкой манере, будто бы перед каким-нибудь особенно светлым праздником, как перед Рождеством или Пасхой. На душе Акутагавы Рюноскэ было непривычно тепло и уютно, так, как не было уже очень и очень давно - в душе были разбужены старые чувства, обычно завешанные паутиной. Достоевский ловко оперировал кистями и различными косметическими средствами, буквально доделывая грим последнего мужчины; остальные актеры ходили туда-сюда в костюмах и переговаривались меж собой или повторяли строчки выученного наизусть сценария. Рюноскэ следил за этим очень внимательно, стараясь охватить взглядом всё и сразу. Этот всеобщий энтузиазм был чертовски заразителен, что парень и сам на подъеме сил готов был идти на сцену и играть что угодно, но главное - от души. Кажется, именно так и выглядят люди, обожающие свою работу. И это правда восхищало. - Та-ак, народ! - громкий голос Николая остановил эту суету. Все замерли и повернули головы в сторону руководителя труппы. Акутагава тоже поднял взгляд на Гоголя и, кажется, даже невольно затаил дыхание в ожидании его слов. - Ровно через полчаса начнется выступление, которое просто разорвет этот зал. По всему актерскому составу прокатилась волна одобрительного возгласа, и все снова зашевелились. Гоголь, огибая мужчину в одежде странника и женщину в образе иссохшей старухи, подошел к Федору. Акутагава мог их отсюда слышать, но все же сделал вид, что увлечен разыгранном куском сценария. - Как ты? Лекарство принял? Вопрос звучал на русском языке, потому Рюноскэ, к своей неясной досаде, ничего не смог понять. - Всё путем. Перед выходом принимал. Николай склонился ещё ниже и заговорил тише, из-за чего слов уже было совсем не разобрать, и только на лице Гоголя проступало явное, ничем не прикрытое беспокойство. Лицо Федора мгновенно стало мрачным и напряженным, оттого стало совершенно ясно - диалог этих двоих резко выбивается из общей атмосферности всего происходящего вокруг. Вот парень нервно сдирает с бледной губы кусочек кожи, вот Николай хмурится лишь сильнее, а после качает головой. Акутагава не знал, о чем тревожится Николай. О чем тревожится Федор. И это как-то... пугало. Но ещё больше его почему-то испугала внезапная пустота - все актеры пошли расходиться по своим местам, хотя до выступления еще целых полчаса. В гримерке остались только Федор и сам Рюноскэ - даже Николай успел куда-то мгновенно ретироваться, словно его и не было здесь. Лицо парня в тот же миг чуть посветлело, но всё ещё оставалась эта серьезность в глазах. Достоевский убирал мусор, оставшийся после такой бурной деятельности: комья ваты, законченный тюбик тонального крема, вытащенный ворс кисточек для пудры, одна сломанная кисточка для акварели. Акутагава удивленно посмотрел на тонкий кусок дерева в руке парня. А потом перевел такой же изумленный взгляд на лицо Федора. - Ты чего? А, ты об этом, - одноклассник улыбнулся, вертя в по-паучьему тонких пальцах кусок кисти, - Это меня успокаивает. Вроде того. - Ломание кистей? - почему-то решил уточнить Рюноскэ. - Как говорит мой дядя: «Пока ты не ломаешь кисти рук - своих или чужих - всё будет хорошо». После этой фразы послышался короткий тихий смех. Рюноскэ невольно нервно усмехнулся. В голове почему-то было множество неприятных мыслей. - Ты чего такой напряженный? - неожиданно спросил Достоевский, внимательно глядя на Акутагаву. Он прекрасно видел тот настороженный взгляд японца, когда он говорил с дядей, но сделал вид, что не заметил. И сейчас хотел вывести на чистую воду. - Нет, ничего. - Уверен? Достоевский оперативно расчистил стол от разнообразных склянок, баночек, художественных инструментов и мусора. И при этом он как-то успевал то и дело кидать взгляды на собеседника. - Да, - нагло соврал он. На самом деле его многое волновало: прошлое Федора, его родители, его жизнь в России, его начитанность, его набожность, его одиночество, его.. Рюноскэ понимает, что этот человек интересует его весь - от и до. И, видимо, эти размышления и это осознание так красочно отразились на его лице, что Достоевский просто не мог не заметить. - Ты всегда можешь сказать, что тебя тревожит, - усмехнулся Федор как-то по-доброму. - Как и ты мне, - тут же ответил Рюноскэ, словно не подумав. Но нет, он хорошо обдумал свой ответ на подобное заявление еще вчера, будто предугадал возможность такого диалога. Федор, собирающийся выйти из помещения с мусорным мешком в руке, замер на месте, а потом коротко и достаточно серьезно кивнул. - Спасибо. Я.. ценю это. Рюноскэ на несколько минут остался в одиночестве, и за этот отрезок времени паника чуть его не поглотила - дышать стало практически невозможно, а перед глазами резко всё поплыло, почти почернело. Он не знал, с чем это было связанно, однако ясно одно - надо немедленно принять лекарство. Быстро найдя его в своем рюкзаке, парень привычным быстрым движением потряс баллончик и вдохнул травяную смесь. Несколько секунд он еще стоял, оперевшись ладонями о шатающийся металлический стол, а потом выпрямился и вдохнул всей грудью. И отчего-то коротко и нервно засмеялся. Боже, это было невыносимо. - Эй? - Федор, успевший вернуться с пустыми руками, коснулся спины Рюноскэ ладонью, - Ты в порядке? - Астма. - в доказательство своих собственных слов японец потряс баллончиком цвета эвкалипта (Рюноскэ уверен, что для обозначения этого цвета и правда существует целое слово, но плевать, это эвкалипт!), при этом совершенно неосознанно и рефлекторно смахнул ладонь парня. - Знаешь, косметика может вызывать аллергическую реакцию. Надо смыть. Звучало ли это убедительно? - нет. Если ли причины отрицать сказанное? - вроде, тоже нет. - Тогда я.. - Акугатава уже было двинулся на выход в поисках ванной комнаты, но его тут же ловко поймали под локоть и заставили сесть на ближайший стул. - Лучше смыть специальными средствами. Закрой глаза. И снова всё повторилось сначала - прикосновения к лицу, но теперь уже в обратном порядке: глаза, лоб, щеки, всё остальное. От ватного диска, которым протирали его лицо, несло резким запахом перечной мяты. С каждым снятым слоем косметики и правда становилось легче дышать, словно с тебя сняли искусственную кожу или латекс. - Другое дело. - раздался над головой Рюноскэ довольный голос Федора. Японец открыл глаза и посмотрел в зеркало. Оттуда на него глядело привычное бледное лицо с черными кругами под глазами. Парень снял ободок, так от него действительно начала болеть голова. - Так! - неожиданно хлопнул в ладони Федор, отчего японец вздрогнул, - Прости. Надеюсь, ты готов. - К чему? - непонимающе нахмурился Рюноскэ. - К постановке! - Федор широко улыбнулся, - Идем. Школьники вышли из гримерки в светлый и широкий коридор и пошли в противоположную от аварийного выхода сторону. По пути они столкнулись с актерами труппы, и те, к какому-то неясному облегчению Акутагавы, всё ещё были полны светлого энтузиазма. Ещё немного петляя в вестибюле среди толпы зевак или, если переводить на их язык, ценителей искусства, парни направились куда-то вверх по темной лестнице. - Куда мы? - почему-то шепотом спросил Акутагава. - Тш, - Федор обернулся, приложил палец к обветренным губам, растянутым в хитрой улыбке, и двинулся вперед. Японец лишь последовал за ним. И тут парни вышли на театральную ложу, возвышающуюся чуть сбоку от основного прохода в партере, где шумной толпой копошилась пестрая толпа. Здесь было только два широких кресла. - Это.. для нас? - зачем-то уточнил Рюноскэ, хотя ответ был до безобразного очевиден. - Круто, да? - Федор широко улыбнулся. Акутагава редко мог видеть такую его улыбку. За сегодняшний выходной подобное происходило куда чаще будних дней, и это было абсолютно точно потрясающе и необычно - сердце замирало как перед красивейшим произведением искусства. - Да, - с рассеянно усмешкой ответил японец. - Мой дядя и не такое может. Парни уселись на мягкие изумрудно-золотые кресла и принялись ждать начала выступления. - Вы с дядей очень близки, - скорее утверждая, нежели спрашивая, говорит Акутагава, при этом считая складки на большом зеленом занавесе сцены. - Да. Он меня вырастил. Значит, нет родителей. Рюноскэ от странного и внезапного чувства неудобства начал жевать губу. - Не нервничай ты так, - вдруг со смешком попросил Федор, уставившись на одноклассника с прищуром, - Я не рассыплюсь в прах от воспоминаний своего детства. - Я просто уважаю твое право на закрытость от расспросов, - неожиданно спокойно выдает парень, - Меня самого жутко бесит подобное отношение людей, когда они делают вид, что разбираются в твоей трагедии и сочувствуют. Не знаю, как объяснить иначе. На ложе установилась тишина. - Воу. Глубоко, - задумчиво изрек русский, проведя пальцами по губам, - Ну что же.. Я не бешусь. Вроде. - Вроде? - Не проверял. Обычно в отношениях со мной до таких разговоров даже не доходили. Рюноскэ не нашлось, что ответить. Да и не осталось времени, так как раздалась громкая инструментальная музыка. Во всем зале погас свет и установилась резкая тишина среди сидящей толпы. - О, пошло дело. В темноте колыхнулся занавес. Миг спустя прожектора сфокусировали яркие лучи на движении, и Акутагава увидел посреди сцены Гоголя собственной персоной. Теперь на нем был идеально выглаженный фрак и цилиндр, который он тут же снял и сжал его жесткое короткое поле пальцами. - Эпиграф! - раздалось театральное и возвышенное. Японец невольно затаил дыхание, как и весьма зал. - Если сердце в нас есть, отчего бы ему не болеть? Если смерть не судьба, отчего бы не спеть для неё? Максим Горький, «Старуха Изергиль». Драма, погибель, надежда, жизнь. Каждая фраза как выстрел. С этими словами свет вновь погас и ткань колыхнулась в темноте. Федор ничего не говорил. Он просто тихонько усмехался эпиграфу дядя, которого, как и обычно, не было в сценарии. А Акутагава невольно был под каким-то впечатлением, хотя еще не видел самой постановки. Наверное, именно красивый и вдохновляющий эпиграф и задает нужный тон всему выступлению. Тут занавеси полностью разошлись в разные стороны, открывая публике широкую сцену, освещаемую тусклыми огнями дальней стены. Представление началось.