Живое

Выступление набирало обороты стремительно и очень красочно. Акутагава никогда не был в театре, потому что просто не интересовался ими и, пожалуй, даже искренне считал, что не может проникнуться этим видом искусства. Но сейчас он глядел на сцену, откуда громко говорили актеры с намеренным преувеличением голоса и пафоса - вероятнее всего, в театральной постановке и должен делаться упор на излишний драматизм в балансе с реалистичностью - и ему казалось, что никогда в жизни он еще так не ошибался. Это было очень красиво и чувственно. Старуха Изергиль рассказала про сына орла, неспособного к смерти и оставленного скорбеть о своих деяниях. И сейчас актриса со сцены приглушенным голосом говорила о своих любовниках. Старуха сменилась рыжей девчушкой, и этот момент выступления уже начал ускользать от Акутагавы - нет, все же любовные сопливые истории, да еще и поданные со сцены с таким драматизмом, все-таки не его. Зато его голову заняли другие, более интересные мысли. И они снова замыкались на Федоре, будь он неладен. Рюноскэ как-то раз слышал о том, что по искусству конкретной страны можно глубоко понять весь менталитет народа. Ну, про русских он может сказать, что они самый, нахрен, грустный народ на свете. Даже не так. У японского народа грусти хватает с головой в силу специфики истории и социального уклада, но у русских печаль какая-то более тягучая и невыносимая, словно они постоянно живут под гнетом ужаса и жизни, не разгибая спины. ..это все история про Ларру, это она глубоко его опечалила и озадачила. Несмотря на то, что Акутагава неотрывно смотрел на сцену, он словно чувствовал на себе внимательный взгляд Федора. И правда, когда он повернул голову в его сторону, столкнулся со взглядом темных глаз. - Если у тебя есть какие вопросы, то просто задай их, - тонко улыбнулся одноклассник, сложив руки на перилах их небольшого балкончика на двоих. Акутагава сглотнул ком в горле, потому что чертова астма мешала ему нормально переводить дыхание и говорить. - Почему в вашем народе все так, как оно есть? Недуром вспоминалась набожность Федора. Парень смотрел ему в глаза и молчал, словно обдумывал ответ. Хотя один черт или бес знает, что у него на самом деле творится в голове. Достоевский выглядел весьма загадочно, словно как и старуха Изергиль со сцены, знал много тайн и легенд, которых больше никто в мире не знал. Федор что-то ответил своим привычным тихим размеренным тоном, но за шумом монолога со сцены его было не слышно. - Что? - спросил Рюноскэ, склонившись к нему ближе. Федор наклонился в ответ, да так близко, что от горячего дыхания на ухо по спине пошли мурашки. Блять. - Что именно тебя интересует? - спросил Федор все тем же спокойным голосом, не повысив его ни на тон. Рюноскэ выдохнул медленно, сглотнул, после уточнил: - Ну.. вы известны, как довольно вдумчивый народ, довольно.. грустный. Особенно в искусстве. Почему оно так? Федор отстранился и посмотрел на сцену. После чуть улыбнулся и встал с кресла. Акутагава на миг допустил мысль, что он чем-то раздразил или разозлил Достоевского, но увидел потом, что одноклассник поманил его за собой. Обернувшись на миг на сцену, словно чтобы убедиться, что он не упустит ничего важного, Рюноскэ встал и пошел за Федором. - Кажется, что эпизод с любовными терзаниями Изергиль тебе все равно скучен, - посмеялся Федор, когда они оказались на лестнице вниз. После этого замечания Акугатава нахмурился, потому что смутился - не слишком ли это грубо по отношению к.. другу? - Все в порядке, если что, - добавил Федор, словно прочитав его мысли, - Я тоже нахожу ее довольно скучной и затянутой. У нас есть полчаса времени. Акутагава буквально почувствовал, как отлегло от сердца. Одноклассники спустились в гримерку, где Федор закинул монеты в небольшой холодильный автомат с прохладительными напитками. Он дал одну холодную банку содовой другу, сам сел прямо на стол, щелкнул открывашкой и стал пить. Рюноскэ неловко повторил за Федором, но решил все же сесть на стул без спинки, а не на стол напротив. Напиток приятно щекотал нёбо пузырьками газа. Сладко и немного кисло. Федор сделал еще глоток и задумчиво произнес: - Значит, тебе интересно, почему славяне такие? Или почему именно я такой? Акутагава невольно подавился. Черт. Почему он такой проницательный? - Оба. Федор пожал плечами и стал качать ногой. Это не было нервозное покачивание, скорее больше плавное, призванное несколько успокоить. - У всех народов есть так называемое теневое искусство, если ты об искусстве вообще. - друг продолжал качать ногой, и это покачивание туда-сюда и правда очень успокаивало по неясным причинам, - В истории любого народа есть период кровавой войны или переворота, которые принесли много бед, разочарования и смертей. Об этих событиях пишут стихи, летописи, делают картины и так далее. - Федор прервался на глоток из банки, - В каждом народе есть истории про мстительных духов, жутких призраков, болотников и так далее. Наверное, это больше связано с тем, что человек всегда хочет найти в пугающих или загадочных вещах такое же пугающее или загадочное объяснение. И в этом нет ничего удивительного. Ну а если говорить об описании чего-то более приземлённого, то чем дольше живет народ, тем больше страданий приходится на их долю. Чем суровее климат, тем суровее люди, которые предпочитают закрывать в себе чувства, потому что не до откровений сердца, когда единственная задача человека - выжить. Рассуждения Федора были очень интересными и вместе с тем усыпляющими - его спокойной голос даже заставлял дышать медленнее, будто бы в такт, что вводило в состояние дремного транса. Да и большее количество событий за сегодня немного успели утомить. Акутагава изо всех сил старался держать глаза открытыми. И словно поняв, что к чему, Федор решил задеть более животрепещущую тему: - Ты еще хотел узнать, почему я такой. Сонливость как рукой сняло. Рюноскэ сделал глоток холодной содовой, чтобы взбодриться сильнее, и неловко кивнул в ответ. - Ну. Ты можешь не рассказывать, если не хочешь. - Кто сказал, что я не хочу? - без какой-либо стеснительности возразил друг и улыбнулся своей тонкой и задумчивой улыбкой, - Я уже как-то обмолвился, что я вырос с дядей. Я слишком мало жил на родине, чтобы говорить о каком-либо культурном коде, но достаточно много времени проводил с дядей, чтобы наслушиться его рассказов и пересказов славянской классики. К его артистизму и энтузиазму сложно оставаться равнодушным. Федор был сегодня необычно разговорчивым. И Акутагаве это очень нравилось. Всяко лучше, чем вытаскивать из него загадочные фразы по нитке. - Это он тебя познакомил с Библией? - спросил он, допив содовую и сминая банку. Федор ответил не сразу. Он пару секунд посмотрел на друга, потом мягко усмехнулся и сказал словно нарочито неторопливо: - Нет. С Библией я познакомился сам. Акутагава почувствовал некое напряжение и неловкость, словно он сказал что-то явно не то. Так. Хорошо. У них еще недостаточно крепкая дружба, чтобы затрагивать эту тему, он понял. Хоть Федор и не выглядел обеспокоенным, раздраженным или расстроенным, его слегка мягкая и тягучая форма ответа была более красноречивая, чем любое возможное злобное выражение лица. Федор взглянул на часы. - О, уже время подошло. Дальше история о Данко. Она тебе больше всех понравится, я уверен, - с улыбкой сказал Достоевский как ни в чем не бывало. Одноклассники выкинули пустые банки из-под соды в мусорку и отправились обратно на небольшой театральный балкончик с уютными креслами. Правда, после этого разговора у Акугатавы появилось больше вопросов, нежели ответов.