Потухший мир. История ран.

      Густой туман обнимал бескрайний лес уже несколько дней. Поля ослепли вместо прозревшего охотника. Мир снов тосковал.       Некогда вечно сияющее солнце укрылось за темнеющими облаками, не грело, не дарило надежды. Даже ложной. Небо серело, предвещая дождь. Сырость. Прохладу с духотой.       Голос леса охрип, птицы почти не говорили друг с другом. Тяжелые тучи прятали в себе всю красу пестреющих деревьев, поглощали даже тяжелый звон цепей, сковавших охотника.       Лишь пронзительный рев разрушал безмолвие Страны Чудес.       Белый Кролик осторожно ударил по цепи, которую на свой страх и риск принес из дворцовых катакомб. Натянута так, что, даже приложив все силы, не удастся выбраться из кандалов. Коса Шляпника служила надежным замком, вонзившись в землю у корней могучего дерева и сцепив несколько звеньев.       Голод брал верх. Полностью покорял уязвимое сознание.       Рык звереющего Чеширского кота ранил Еву в самое сердце, хоть она и старалась не смотреть на него, прячась за каскадом деревьев, пока Старший Брат с Кроликом приковывали охотника и тихо переговаривались.       Чешир сам отдал им себя. Просил сдержать монстра внутри, пока не сможет справиться с ним своими силами. Сначала просил о помощи Шляпника, но тот словно потерялся на перепутье собственных мыслей после ухода бабочки. Он покидал лагерь с первыми лучами солнца и возвращался только с сумерками, ждал ночь, затем снова уходил. Никто не винил его, не задавал вопросов. Один Чешир пытался достучаться до товарища, молил о помощи, пока никто не пострадал. Тщетно. Кот понял, что спасение нужно искать в другом месте.       В этот раз голод оказался неистовым, всепоглощающим. При встрече с Шоном все было иначе, кот так или иначе еще мог совладать с инстинктами.       Обратиться с мольбой о помощи стоило коту многого – растоптанного самолюбия и потерянных дней. Он едва не набросился на Адель в очередном приступе. Извинялся, как никогда. Нестерпимо кричал. Держался за ускользающее сознание, как за тонкую нить, режущую ладони до крови.       Хоть Белый Кролик и не был охотником до пробуждения, голод тоже испытывал, и Старший Брат уже знал, как с ним бороться – заточением, изоляцией. Кандалами. Приходилось трудно лишь из-за того, что Кролик служил во дворце, и показывать свое недомогание ему было не дозволено.       Еве с трудом удалось сдержать визг, когда чья-то рука накрыла ее плечо. Поспешно обернулась. Адель, поджав губы, с сочувствием смотрела на сестру и безмолвно уговаривала уйти, не слушать, не смотреть. Не терзать себя и отдохнуть. И она была права, однако каждый крик охотника заставлял Еву все сильнее врасти в землю.       Среди гремящего рева разобрать слова Брата и Кролика удавалось с трудом. Ева по началу и не пыталась вслушаться в их разговор, утопая в бессилии и жалости к коту, пока не услышала тревожную правду о нем.       — Не могу понять, почему голод сказывается на нем сильнее, чем на тебе и Шляпнике, — бормотал Уильям, коснувшись лба Чешира. Руку убрал быстро, чуть не оставив пальцы в его клацнувших зубах, — Дело в характере? Эмоциях?       — Нет, но не без этого, полагаю, — Кролик медленно обходил дерево, всматриваясь в звенья цепей и проверяя их на малейшие повреждения. Порвутся – беды не миновать. Хищник вырвется и будет очень зол. Кролик угрюмо вздохнул, покосившись на бегущую стрелку карманных часов, — Я думал… ты и так понимаешь.       — Что понимаю? — Брат недоверчиво взглянул на друга, заметив, как он замер, готовя что-то неприятное.       — Что он – охотник. Хищник Страны Чудес, — Кролик выпрямился. Начал издалека, — Я ни разу не ел бабочек, а голод все равно догнал меня. Шляпник знает вкус их крови, но, думаю, здесь как раз помогает сдержанность характера и колоссальное терпение.       Он запнулся, тряхнув ухом. Прислушивался. Болтливых цветов поблизости не было. Пришлось постараться, чтобы найти уединенное место подальше от сплетен мира снов.       — Кот… тот еще обжора. Он не отказывал себе в удовольствии, охотился по настроению, а не по нужде. И в счете погибших из-за ненасытности точно вырвался вперед. Сомневаюсь, что до пробуждения он когда-либо вообще знал чувство голода.       Лицо Уильяма вмиг помрачнело. Он и сам знал о кровожадной натуре Чешира, прячущейся под маской игр и забав. Его собственные дети чаще всего гибли с меткой кота. Даже весной, когда не проснулись сразу четверо, Брат понимал, чьи руки обагрила их кровь.       Шляпник другой. Охотился, но не ради веселья. Убивал в непонимании, но не ради радости. По зову голода. Выбирал цель, выслеживал ее, пока не настигнет, и не менял без острой необходимости. Также он гнался за Иракли. И почти добрался до нее.       Помимо игр Чешир любил насмехаться над другими охотниками. Отбирать у них добычу, потому что мог. Оттого его особенно сильно не любили братья Труляля и Траляля. И Шляпник.       Но Ева вспоминала, как именно кот оказался рядом, когда пролилась ее кровь от рук сестры. С дрожью в сердце понимала, что каждый шрам на ее теле в мире снов так или иначе связан с ним: сначала – как с врагом, позже – как с… союзником. Не могла определиться, в какой раз было больнее.       И держал он ее до самого конца, не выпускал из рук ни на минуту, хоть и рисковал в беспамятстве вцепиться зубами в плоть раненной бабочки. Ева слышала, как быстро билось его сердце, когда он нес ее к лагерю. Как оно волновалось. Даже когда все закончилось, он не оставил бабочку одну. Готов был загрызть вьющегося вокруг Шона, не подпускал проснувшегося Додо. Лишь когда вернулся Старший Брат, кот отступил.       Тот день стал и для наставника огромным ударом. Уход Иракли, вернувшийся наследник, который все это время на самом деле был рядом. Сражение дочерей и ранение Евы. Слишком много для одного раза. Слишком много для одного человека. Его девочки уже вскоре должны были вернуться домой, но Страна Чудес вновь сыграла над всей семьей злую шутку. Особенно над Калленом и Евой.       Каждый раз, стоило лунам засиять в небе, стоило всем отдаться грезам, слезы Евы неумолимо вырывались наружу. Она плакала навзрыд, пока никто не видел, утром вставала, закапывая все чувства как можно глубже, и повторяла с наступлением ночи. Не знала только, что одна пара глаз все же следила за ней, утопая в собственном отчаянии.       Кот не спал ночами, беспомощно наблюдал ее слезы, сторожил сон и рушил свое сознание своими же руками.       Потому что именно ее кровь и эмоции стали для охотника опасной клеткой. Оковами, что теперь держали его неподвижно.       Чешир перестал быть врагом, как бы Ева ни старалась убедить себя в обратном. Она так долго требовала от него доверия, помощи и искренности, что оказалась к ним не готова. Слишком сильно привыкла к другому Чеширу.       Лишь на третьем упоминании своего имени Ева смогла заставить себя сдвинуться с места. Адель мягко обхватила сестру за плечи и повела ее прочь. Сердце ныло у обеих.       Додо сидел в лагере в полном одиночестве. Ему тоже приходилось нелегко. Память подводила, как и у других охотников, беспокойные сны приходили каждую ночь. Единственное отличие – Каллен помнил семью. Отдаленно, урывками, но помнил. И в особый ужас его вводили Шон и Ева, коих он в последний раз видел еще детьми. Они выросли, вытянулись. Изменились. Каллен выл ночами от понимания, как много в их жизнях упустил. Не мог понять сколько именно. Не мог осознать.       Пока они росли, взрослели, стали ему ровесниками.       Старший Брат просил не бросаться на него с расспросами и не давить – пусть сам вспомнит. Заверял, что Каллен спал не так долго, и вспомнить все ему удастся довольно быстро. Кролик вспомнил свою жизнь уже через несколько дней после пробуждения. Только на тот момент он пробыл в Стране Чудес меньше полугода, а Каллен – шесть лет.       Помимо дома Каллен отчетливо помнил момент, когда вонзил клинок своему младшему брату в плоть, заперев его в ловушке сна. Невыносимое воспоминание сдирало кожу, вырывало едва бьющееся сердце из груди. Не успокаивало даже, что Шон, казалось, не таил обиды.       На приближающихся сестер он отреагировал не сразу, погруженный в глубокий омут мыслей. Чуть не выронил маску, бывшей его вторым лицом на протяжении долгого времени.       Ему не пришлось объяснять в подробностях, что творилось с другим охотником – чувство голода навсегда врезалось в память цепкими когтями. Боялся той же участи.       — Все плохо? — решил уточнить он, когда сестры наконец уселись рядом. Ева дернулась.       — Ну, точно не хорошо, — Адель покачала головой, мельком поглядывая на сестру из-под опущенных ресниц.       Каллен тихо вздохнул. Чешир и Шляпник – для него почти что незнакомцы, знал о них лишь из уст болтливых цветов. Однако то, как кот вцепился в Еву мертвой хваткой, быстро завоевало доверие. Каллен чувствовал, что застрял где-то посередине между Страной Чудес, охотничьим мышлением и семьей. И волнение Чешира и Евы друг за друга, встретившееся на границе, еще сильнее вызывало внутри диссонанс. Когда-то кот пытался убить и Каллена. Точнее, он впервые стал пленником мира снов именно из-за него, спастись удалось лишь чудом из-за чрезмерной самоуверенности охотника. Каллен скитался по Стране Чудес, не успевал залечивать раны, как появлялись новые. Его успели заклеймить почти все: Чешир, Шляпник, Соня, Мартовский Заяц. Додо. На встрече с Додо обрывались все воспоминания.       — Если я могу помочь… — начал Каллен, но осекся от шипения Евы.       — Чем ты поможешь?       — Тебе бы самому прийти в себя и отдохнуть нужно! — дрожащим голосом оправдывалась Адель за резкий тон сестры. Ева фыркнула. Не хотела грубить, просто нервничала слишком сильно, чтобы контролировать себя.       — Может быть, — Каллен грустно улыбнулся, — Не могу сидеть на месте, когда все вокруг суетятся.       — Еще бы, — Адель нервно усмехнулась. Прижала колени к себе, сцепив ладони в замок, — Сколько ведь ты жил в суете с нами…       — С вами я не успевал скучать. Особенно с Шоном… — Каллен запинался почти на каждом слове, с трудом выуживая мутные картинки из памяти, — Один он сколько посуды перебил. Мы с отцом закупаться не успевали.       — Услышал бы это он сейчас, точно запротестовал, — буркнула Ева, уперев взгляд в утопленные в лиловой траве босоножки.       — Неужели? — удивился Каллен, — Он стал ответственным?       — Он…       Ева осеклась, не зная, как выразиться. И стоит ли выражаться. Шон занял место Каллена. Неизвестно, как он это воспримет. Она уверена – брат лишь порадуется за своего младшего бунтаря, но… возможно лишь видимо.       — Он теперь старший в доме. Больше не может валять дурака, — договорила Адель. Каллен удивленно вскинул брови и охнул.       — Шон? Старший? Невероятно, — голос его не сочился обидой, что заставило Еву выдохнуть, — Я… действительно много пропустил.       Облегчение оказалось недолгим, в его голосе сквозила глубокая печаль. Сожаление, что так много упустил в их жизнях. Ева заметила, как много общего было у них с наставником. Неудивительно. Каллен – единственный родной сын Старшего Брата. И казалось, он вложил в сына все, каждую частичку себя. Даже усталость и чувство вины.       Со стороны послышался шорох, Ева тут же обернулась. Удивилась стойкому желанию увидеть определенного человека.       В лагерь вернулся Шон, не заметив, как лицо сестры сменило надежду на разочарование.       — Ну, мы сделали, что могли, — на выдохе произнес он, рухнув на траву возле брата, — Посмотрим, что…       — Раны не задели? — перебила Ева. Шон насупился, шмыгнул носом. Ему тоже теперь труднее удавалось ненавидеть кота, но не настолько, чтобы печься о каждой его царапинке.       — Старались не задевать, — Шон пожал плечами, — Но он вырывается. Сам может зацепить раны.       От острого взгляда сестры, вонзившегося в Шона, Адель невольно вздрогнула. Теперь она испытывала то же беспокойство, что и Ева, когда та заметила странности Иракли.       Каллен тоже встревоженно оглядывал брата и сестер. Не уверен, но помнил их другими. Маленькими. Невинными. Не пытающимися укусить друг друга. Адель в его глазах почти не изменилась, но не Шон и Ева. Эти двое выросли совсем другими людьми. Младший брат стал серьезным, полностью перенял роль старшего в семье. А его маленькая Ева, стесняющаяся даже попросить добавки на обед, ощетинилась. Каллен пытался не удивляться, понимая, что за время его отсутствия дома, произошло слишком много. Много болезненного. И его исчезновение – в том числе.       — Ева, он сам попросил приковать его, — напомнил Шон.       — Это не значит, что его нужно мучить, — прошипела Ева, прищурившись. Шон удрученно вздохнул.       — Никто не пытается ему навредить, — заверил он, — Не понимаю, почему ты так остро реагируешь.       Она тоже не понимала. С удовольствием бы ответила, если б только могла. Что-то странное, тягучее засело внутри еще с того момента, когда кот предупредил о голоде.       «Потому что хочу, чтобы эти глаза успели увидеть еще больше чудес двух миров.»       Потому что хотел, чтобы она жила.       Хотя сначала желал ее крови.       И после этого ей стало невыносимо наблюдать его терзания. Убеждала себя, что засевшее внутри чувство – благодарность. Остальное отрицала. Пока что успешно.       — Неважно, — Ева тряхнула головой, отвернувшись, — Просто хочу, чтобы проблемы наконец закончились. У всех нас.       — К сожалению, Иракли подкинула нам их слишком много…       При любом упоминании сестры, Еву быстро охватывала паника на грани с истерикой. Сразу же становилось трудно дышать. Обида оказалась настолько сильным чувством, поглощающим в себе все остальное.       Человек, ставший для нее единственным близким, не просто предал, но и вонзил клинок в сердце почти буквально.       Простить сестру Ева не могла. Пыталась оправдать, пыталась понять. Не получалось.       Ей опять хотелось плакать.       — Завтра снова отправимся на поиски рукояти меча, — Шон лег на траву, подложив руки под голову, — Адель и Брат осмотрят Западный лес, насколько успеют за ночь, а мы с Калленом исследуем округу.       Кота, Еву и Шляпника не брали с собой по разным причинам, и никто из них не обижался. И так понимали, что сейчас принесут мало пользы, а действовать нужно как можно скорее.       Потеря вострого меча ударила по Старшему Брату так же сильно, как и уход Иракли. Он искал рукоять так долго и безуспешно, что решил сначала получить основную часть клинка, чтобы хоть немного ускорить дело. И план оказался провальным. Подверг близких опасности, чтобы вернуться к началу. Больше он не хотел рисковать. Больше не позволит своим детям выполнять его работу.       На этой почве Шон и Брат успели уже несколько раз переругаться. Пока Старший винил себя во всем и больше не хотел впутывать своих подопечных в его план по разрушению защиты Страны Чудес, Шон хотел взять дело в свои руки, самому руководить частью поисков. И уже несколько раз он делал это скрытно.       — Брат, так понимаю, снова не знает обо всем, — подметила Ева, не скрывая в голосе очередного упрека. Колкий тон вырывался из нее самовольно, даже когда ей было все равно. Как и сейчас.       — Брат уже черт знает сколько пытается собрать этот меч, — Шон вздохнул и перевернулся на бок, — Он устал. Мы быстрее справимся со свежим взглядом.       Ева фыркнула, безуспешно пытаясь сдержать сочащуюся желчь.       — О, а у тебя это точно получится.       — Ева… — встрепенулась Адель, понимая, что снова назревает ненужная перепалка.       — Что опять не так? — Шон приподнялся на локте, нахмурившись. Теперь его голос напитался неприязнью, — Что? Я не понимаю, зачем ты всячески пытаешься меня уколоть. Если у тебя есть другие идеи, предлагай. Давай, сестрица. Не стесняйся.       Ева закатила глаза. Ей нечего предложить. Она уже ничего не хотела. Ни искать меч, ни вытащить близких из мира снов, тем более предавшую сестру. Смирилась.       — Я лишь хочу сказать, что если этот чертов меч не удалось собрать Брату, то с чего вдруг нам удастся. Мы только и делаем, что куда-то бежим, пытаемся что-то найти, что-то сделать, ничего не понимая.       — Потому что Брат даже не мог вытащить его из дворца. А нам это удалось. Тебе удалось, — напомнила Адель, прикусив губу. Она пыталась достучаться до сестры. Знала, что за нее говорит горе и обида.       Адель перевела взгляд на Шона, молча упрашивая его не продолжать спор. Но что он, что Ева, были уже на взводе.       Шон вскочил на ноги.       — Привыкла прятаться, пожалуйста. Прячься, — прошипел он, вытянувшись. Руки сжались в кулаки до побелевших костяшек, глаза потемнели от нарастающего гнева, — Не хочешь помогать, хорошо. Оставайся здесь. Я устал с тобой бороться. Если ты теперь видишь соратников в охотниках, а не в семье… Славно.       — Шон! — теперь вмешался Каллен, одернув брата за руку, но Шон даже не двинулся с места. Ева медленно поднялась, приблизилась, встала напротив.       — Я по крайней мере не играю в героя, не пытаюсь прыгнуть выше головы. И охотники тоже, — Адель осторожно обхватила Еву за плечи, но сестра тут же дернулась, сбрасывая с себя руки, и прищурилась. Ева сделала шаг вперед, затем еще один, приближаясь к Шону, — А ты вечно лезешь туда, куда не нужно. Вечно переоцениваешь свои силы. Хочешь погибнуть, не тащи остальных за собой.       Шон и Ева стояли уже почти нос к носу, прожигая друг друга ненавидящими взглядами. Его придерживал Каллен, а ее – Адель. Но заставили спорящих оторваться друг от друга вовсе не они, а прогремевший голос Старшего Брата.       — Что здесь происходит?       Наконец Шон первым отступил, безэмоционально усмехнувшись.       — Ничего, — коротко буркнул он и пошел прочь, пока Брат выжидающе смотрел на остальных, но никто не смел поднимать глаза.       Только Ева все также немигающе провожала уходящий силуэт Шона. Чувствовала, как гнев внутри начал стихать, а тело неприятно обмякло, плечи опустились. Ева запрокинула голову к небу, испустив усталый вздох. Она знала, что не права. Знала, что брат действовал верно, во благо другим, как настоящий наследник. Но сейчас она ничего не могла с собой поделать. Сейчас ей все казались врагами.       Все, кроме скованного охотника.       Хотелось плакать.

* * *

      За полночь. Ева беспокойно ворочалась с одного бока на другой, не в силах выбрать удобную позу для сна. Снова отчаяние не позволяло сомкнуть глаза. Снова липкой паутиной стягивала душу и заматывала ее в кокон. Снова непонимание и смятение.       Ева в очередной раз перевернулась. Напротив у догорающего костра спали Шон и Каллен недалеко друг от друга. Безмятежные. Будто не прокляты самой судьбой. Спали и видели редкие сны.       Шляпник еще не вернулся.       Небо уже с утра предвещало дождь, но лишь сейчас разгоряченные жаром костра щеки почувствовали неприятную морось. Пышная крона деревьев укрывала от нарастающего дождя, но ветер все равно то и дело задувал холодные капли внутрь укрытия.       Дождь.       Осознание пришло не сразу. Ева тут же вскочила на ноги, обеспокоенно уставившись вглубь леса. Начинался дождь, и пока братья кутались в теплые грезы и плащи, скованный охотник был в полной власти стихии. Совершенно один. Брошенный, беспомощный котенок.       Подхватив свой плащ, Ева бросилась в сторону леса. Никто бы и не заметил ее ухода, если бы на границе маленького лагеря она не столкнулась бы с крупной фигурой, внезапно появившейся из тени. Тихо ойкнув, она отступила назад, подняла глаза. Шляпник. Вернулся. Сегодня позже, чем обычно. Сегодня мрачнее настроения Страны Чудес. Под глазами лежали глубокие тени, лицо осунулось, заострилось, взгляд невидящий, потухший. Не одна Ева тяжело восприняла уход Иракли. И от этого понимания она ненавидела сестру еще сильнее.       Оба молчали. Оба поняли друг друга без слов, знали, кто и куда держал свой путь. Шляпник тихо вздохнул, отступил в сторону, и выражение лица, казалось, даже немного смягчилось. Уголки губ Евы приподнялись в ответ. Она поспешила прочь.       Проводив бабочку взглядом, Шляпник вернулся в лагерь. Упал на траву вблизи дерева, облокотился спиной на кору. Глазами искал свою бабочку. Надеялся услышать ее звонкий смех и вереницу глупых вопросов, которые когда-то раздражали его. Сейчас же он злился из-за тишины.       Ева неслась сквозь лес, огибая сырые стволы деревьев. Как же непривычно тихо звучал лес. Не пел голосами птиц, не общался болтливыми цветами. Лишь нарастающая трель капель по листьям и топот ботинок девочки.       По приближающемуся звону цепей поняла, что он уже близко. Еще пара шагов, и показался за лесным каскадом. Прикованный, с опущенной головой. Беззащитный. Жалкий. Распятый своим же голодом.       Чешир не двигался, только грудь его тяжело вздымалась и опускалась, и с каждым вздохом массивные цепи поскрипывали. Ева прикусила губу до боли. Поспешила к нему. А кот и не слышал приближающиеся шаги, даже ухом не повел. Сидел неподвижно.       Цепи держали тело охотника крест на крест, огибая огромный ствол дерева вокруг два раза, и позади концы были сцеплены друг с другом косой Шляпника. Ни двинуться, ни вдохнуть полной грудью. Звенья впивались в кожу, оставляя следы, раздражали только начавшие заживать раны, и от этого у Евы мгновенно закипала кровь в жилах.       Подошла ближе, тут же бросилась к цепям, пытаясь сдвинуть их с раненных плеч. Местами сталь уже натерла до крови, и пара тонких струек стекала по влажной от пота и дождя коже. Цепи почти не двигались, и Еве пришлось приложить титанические усилия, чтобы хоть немного поправить их. Снова ком подступал к горлу.       Ева осторожно смахнула прилипшие пряди волос с его лба, коснулась кожи. Он горел. Но прежде, чем паника вновь захлестнула ее, кот вдруг усмехнулся.       — Что за милое создание бродит здесь среди ночи? — шептал он. Глаза открыл не сразу, лишь после того, как Ева отпрянула, охотник взглянул на нее. Зрачки-иглы едва виднелись на янтарной радужке – настолько они сузились, — Неужто маленький олененок сам пришел в лапы зверя?       Тихий шепот. Стрекот гремучего змея. Предупреждение хищника.       Сердце пропустило удар, и Ева отпрянула от охотника, как от огня, опрокинувшись назад. Судорожно выдохнула, унимая испуг. Она подняла глаза. Из-под опущенных ресниц он внимательно смотрел на бабочку, не мигая. Взгляд уставший, но настороженный.       Еве казалось, что Чешир сейчас был… другим. Напоминал ей охотящуюся пантеру в ночи, высматривающую свою жертву.       — Олененок… пришел помочь зверю, — Ева приподнялась, отряхивая руки от прилипшей земли и листьев.       — Смело.       Трель капель усиливалась, морось превращалась в дождь. Как бы ни ливень. Светящиеся грибы слабо мигали в ритм падающих на шапки капель, почва под ногами уже отсырела.       Ткань шаровар зашуршала, когда Ева выудила из кармана маленький бутылек с мазью из пикового аира. Она приблизилась, пытаясь дрожать хотя бы менее заметно. Тонкий палец зачерпнул немного лекарства, затем она нанесла его на потревоженные раны. Кот снова не двинулся, но Ева не верила, что ему не больно. Скорее он вымотан.       — Надеюсь, олененок понимает, что зверь может в любой момент наброситься, — продолжил Чешир. Ева шумно втянула воздух.       — Зверь не в том положении. И я верю, что он не захочет навредить олененку.       — Он и не хочет. Но может не сдержаться.       Ева на мгновение замерла. Не хочет навредить. Конечно, не хочет. Хотел бы – давно загрыз бы и не сдался тяжелым кандалам.       Холодок пробежался по спине, руки предательски затряслись, и спрятать дрожь на сей раз не удалось. Ева сжала губы, ком в горле все сильнее душил ее. Но она продолжила наносить мазь на последнюю видимую ранку. Глаза наполнялись слезами, отчего Ева все старательнее пыталась спрятать лицо за черной ширмой волос.       — Боишься. Изводишь себя. Зачем?       — Не боюсь, — лгала она, — Нужно раны обработать…       — Уже нет необходимости, — перебил Чешир, о чем быстро пожалел: Ева сжала губы, как маленький ребенок, готовый вот-вот заплакать. Кот невольно смягчил голос, — Раны хорошо заживают, дальше помощь не нужна. Тело само справится.       — Не справится…       — Ева, — ее имя сорвалась с его губ с тихим рыком, — Прекрати…       — Нет, это ты прекрати, — голос Евы дрогнул, заскрипел. Тонкие пальцы невольно сжались на его коже. Черновласая голова опустилась, прислонилась к его груди, скованной цепями. Дыхание сбилось. Стало тяжелым, прерывистым, — Прекрати отталкивать. Прекрати упираться. Руки безвольно опустились на колени, оставляя маслянистые пятна на ткани шаровар. Ева всхлипнула.       — Не когда это единственное, что я могу сделать. Чем могу помочь. Я не могу ни уменьшить твою боль, ни снять с тебя оковы. Я совсем ничего не могу сделать. Но могу хотя бы нанести эту чертову вонючую мазь.       Гадать пришлось недолго, Чешир сразу почувствовал давление вины. Ева разбита, и все чувства в ней сейчас скручиваются водоворотом в болезненную смесь. И когда она говорила о том, что не в состоянии на что-то повлиять, говорила не только о нападении Брандашмыга во дворце. Она корит себя за то, что не смогла повлиять на решение сестры. За то, что снова оказалась пленницей сна. За все.       Глупая, упертая. Ее слова, ее надломленный, но упрямый голос, ее слезы – все снова обрушилось на него, ударило под дых. Цепи внезапно показались не такими тяжелыми.       — Ты все еще переживаешь из-за моих ран или из-за того, как я их получил? — решил уточнить кот. Ответа не последовала, лишь очередной всхлип, — Бестолковая девица… Ты не помогаешь ни себе, ни мне. Твое чувство вины – надуманная химера. Ты будто ищешь повод, как бы еще себя помучить, потому что не знаешь… куда деть всю боль.       — Я…       — Тебе страшно, и это неудивительно. Я бы тоже боялся. И боюсь. Но если ты не хочешь меня услышать, тогда хотя бы перестань изводить своими слезами мое сердце.       Он замолчал, позволяя словам просочиться сквозь ее отчаяние. Дождь уже вовсю барабанил по листья, превращал землю в холодную грязь. Последние редкие сверчки замолчали.       Ева, казалось, вцепилась в него сильнее, но едва ли не перестала дышать. Замерла. Почти не дрожала.       «Перестань изводить своими слезами мое сердце.»       Слова сдавили ей грудь, сжали горло. Не она изводила себя, приходя к нему, напротив – ему приходилось тяжелее. Новый слой вины накрыл все предыдущие.       — И твой страх при этом ранит сильнее зубов Брандашмыга, — фыркнул он, быстро поняв, что не хотел это говорить, — Перестань трястись. И уходи.       — Ты прав, — прошептала она почти сразу, чуть отстранившись, — Я боюсь тебя. До смерти боюсь. С первой встречи.       Раньше он бы только рад был. Сейчас Чешир сжал челюсти, оказавшись неготовым к ее признанию. Головой понимал, что заслужил каждую каплю ее ненависти, ее страха, но сердцем принимать не хотел.       Неуверенно, покачиваясь, она поднялась на ноги. Непослушными пальцами развязала шнурок плаща.       — И каждый раз, когда видела тебя, прощалась с жизнью. Больно было. Страшно было, — Ева стянула холодную ткань с плеч и, расправив ее, накрыла кота, насколько позволяли его кандалы, — Но в самые тяжелые моменты, когда я оставалась одна, когда переставала на что-то надеяться… рядом оказывался ты. Стерег мою боль и сон ты. Поймал меня ты.       Чешир смотрел на нее, не мигая. Цепи заскрипели. Чешир не пытался вырваться, но хотел поддаться чуть вперед, хотел коснуться ее. Остался неподвижным, и Ева даже не заметила его порыва.       Ева осторожно поправила капюшон на его голове, убрала мокрые прядь со лба, осторожно спрятала под тканью кошачьи уши, удивившись мягкостью шерсти на них. Только потом она вновь присела на корточки, оставшись на одном уровне с его глазами. Губы приоткрылись, однако голос остался запертыми внутри. Тихий, жалкий хрип, не способный собраться в слово без скрипа и дрожи, смешался со всхлипом. Слезы снова вырвались на свободу. Ева зажмурилась.       — Я боюсь, это правда. Но, пожалуйста, не гони меня, — шепот срывался, скреб по горлу. Пальцы ее скользнули от края капюшона до его щеки. — Не прогоняй меня. Прошу.       Голова безвольно упала ему на грудь, плечи мелко задрожали. Всхлип. Один. Другой. Чешир и вовсе забыл, как дышать, но боль заставила опомниться. Пронзающим мечом вгрызлась меж позвонков, растекалась по всему телу, по груди вслед за ее обжигающими слезами. Только мысли продолжали лететь, спотыкаясь о каждый ее срывающийся вой. Он тоже срывался. Он пытался пошевелиться, но все без толку, ни рукой не двинуть, ни податься вперед. Во всяком случае не сломав ничего.       Спорить не видел смысла. Снова назвал ее бестолковой, снова заворчал. Гнать не стал. Все думал, надолго ли ее хватит?       Надолго ли хватит ему этой близости?