Пламя под маской обязательств

Боль её — такую мутную, быстрыми всполохами отчаяния — он делит благородно напополам, и она, застывшая треснувшей статуей в его руках, широко раскрывает глаза и смотрит куда-то чуть выше плеча. — Хак, не надо, — тихо и робко произносит она, непроизвольно вжимаясь носом в ключицу — так крепко держат её горячие руки друга. — Можешь уже отпустить меня. Глядя полуосознанно в сторону, он закрывает глаза и устало, мгновенно-неуловимо улыбается. Самым краешком губ, но так опечаленно, что увидь это выражение лица она — непременно бы растерялась. Но принцесса не видит, и это тоже хорошо, потому что настолько раскрыться-оголиться перед ней Хак пока не готов. Кому как не ему известно о собственных обязанностях, и одна из них — непременно оставаться сильным и смелым, невзирая на ситуацию, так что… Давать слабину, пускать в сердце безвольные корни глухой тоски — непозволительная роскошь для непоколебимого Громового зверя Коуки. Цель его — только оберегать и помогать, но ни в коем разе ни выворачивать наружу то, что творится в его большом сердце. Не положено. Он упрямо стискивает зубы и щурит тёмные глаза, и в едва ощутимой его улыбке кроется обречённая насмешка. Потому что долгое, долгое время он надеется, почти лелеет мысль о том, что Иона — наивная до корней волос — не увидит и не заметит ничего. Все тайные переживания, что он копит ржавым хламом внутри, все страхи и желания, гвоздями царапающие глотку изнутри. И Иона поначалу ничего не видит — первое время, когда кровавый оттиск отца в памяти свеж до одуряюще-металлического привкуса на губах. А потом, когда пелена спадает, взгляд вмиг оживает: пляшет озорными, живительными искорками и молит. Молит не скрывать всего того, что у Хака внутри. Молит говорить всё, что на уме, и не бояться слов. Потому что слова — самое прекрасное человеческое открытие, и сколько чувств, сколько всего можно донести одним только ёмким словом. — Хак… — Иона забавно щурит глаза и улыбается весёлым язычкам пламени, греющим озябшие пальцы неведомым, глубинным теплом. — Почему ты ни о чём мне не рассказываешь? Мужчина, прислонившийся к дереву, вопросительно вздёргивает брови, хотя внутри его поедает страх: — Не понимаю, о чём Вы, — как можно спокойнее замечает он, а сам глотает комок в горле вместе с зашедшимся в припадке сердцем. Девушка морщится с досадой и вдруг свободно, привычно кладёт ему голову на прижатые к телу колени. Хак порывисто вздыхает, но терпит и мурашки по коже, и глухую, тяжёлую тоску в груди. Иона нетерпеливо облизывает губы — слишком манящий, чертовский жест вкупе с тем, как неосознанно и нагло она жмётся к его коленям, острым подбородком впиваясь в кожу. — Даже не знаю… — вздыхает она, обводя торопливым взглядом сонную округу. — Просто у тебя такое выражение лица иногда бывает… Болезненное. И я смотрю на тебя и думаю, что же творится у тебя в голове. Хак осторожно вскидывает руку и задерживает её над огненной курчавой макушкой, словно и сам не знает, что хочет сделать в следующую секунду. Наконец проворные пальцы находят завивающуюся влажную прядку и дёргают с насмешкой. Иона не морщится — облизывает губы и поворачивает голову так, чтобы смотреть в полуночно-синие глаза. И смотрит так требовательно, так жадно, будто малый любопытный ребёнок, что молчание становится почти неприличным. Хак вздыхает, и воздух тяжёлым комом скручивается в лёгких. Ему не хочется оправдываться, потому что это глупо и по-детски, поэтому он торопливо отдёргивает руку и говорит нечто неожиданное даже для самого себя: — Вас не должно это заботить. Получается, конечно, не злобно — устало и несколько равнодушно, но Иона всё равно хмурится и вскидывает голову. Тяжёлые очаровательные вихры мягко спадают на спину и вьются вокруг ушей рыже-огненным ореолом. — Да ну, — она вскидывает брови и внезапно тянет оцарапанную ладошку к его щеке, смазывая пальцами разводы засохшей грязи и оглаживая старые ссадины. Хак вместе со слюной словно бы глотает сердце. — Не думаю, что ты не догадываешься, как важен для меня. Кудрявая голова падает на собственные колени, непослушные волосы всё столь же упрямо вьются вокруг, а щёк вдруг касается торопливый румянец. Задумчиво глядя куда-то в землю, его принцесса улыбается уголком губ — загадочно, заманчиво — и, сонно потирая веки кистью руки, устало шепчет: — Поэтому, Хак, ты не должен быть таким замкнутым рядом со мной. Сейчас ты мне уже не слуга — ты друг, которому я могу доверить всё на свете, и мне неловко от того, что откровения получаются односторонними. Мужчина усмехается иронично и ласково, и столько мыслей скребутся внутри. Наружу сквозь стиснутые зубы прорывается только вопрос, болезненно-насмешливый и капельку издевательский: — А если мне не хочется быть для принцессы другом? Иона смотрит на него, склонив голову, так открыто и удивлённо, что ему почти жаль такой неоправданной, наивной поспешности. Слова должны быть под замком, и не дай Боже в них скользнёт отголосок скрытого смысла или намёка на всю глубину, весь спектр чувств — подобный устав становится почти родным за те года, переполненные невысказанными мечтами и стремлениями. Хак горит от эгоистичных, непозволительных чувств так долго, что становится непонятно, что же заставляет внутреннее раскалённое пламя щадить его настолько, чтобы от измученного сердца осталась ровно половина. Но теперь Хак больше не горит — тлеет изнутри остатками желаний и надежды, весь укрывшись образом слуги-и-только. В его сердце нет почти места такой далёкой надежде, и он жалеет, жалеет впервые за долгое время, что посмел открыться. — А кем же тебе хочется быть? — недоумённо вздыхает принцесса, обхватывая себя за промокшие плечи и неосознанно подавшись вперёд. Глаза её горят вскипающим, непонятным Хаку пламенем, дрожат мягкие ресницы, и он не видит, не видит с непривычки, как вся она полна надежд и обрывочных «ах если бы», окружённая ими подобно тёплому золотистому облачку. — Хак, — требовательно и почти строго просит она, вновь протягивая тонкую ручонку навстречу его запястью. Ему хочется вывернуться от этих пальцев, от неясного взгляда, от недрогнувшего застывшего голоса, но отступать теперь некуда. — Хак, что ты хочешь, чтобы я сделала? Этот требовательный, упрямый взгляд выжигает в его груди пылающую дыру, и оттого он не смеет поднять глаз — непростительно-трусливо отворачивается в сторону и пожимает плечами. Отвернувшись, мужчина, конечно, не видит, как на мгновение она приподнимается с колен, будто желая потянуться к нему, как досадливо опускается на землю, коря себя неведомо за что и комкая тёплое одеяло под собой. Он не видит этого, зато внезапно-остро и почти болезненно ощущает лёгкое, трепетное касание тёплых, отогретых у костра пальцев к собственной талии, ощущает равномерное тепло тела, так неожиданно прижавшегося к нему. Смотрят на него нечитаемым, глубоким взглядом. Хаку в родных глазах видится немая укоризна за неспособность выразить свои желания толково, на самом же деле там стыд мешается с робостью. Отстраняется принцесса на удивление быстро, и мужчина едва удерживает себя от того, чтобы не потянуться за этим нужным, приятным теплом самому. — Я угадала? — тихо спрашивает она, возводя глаза вверх, на него, и растягивая губы в лукаво-недоумённой улыбке. Взгляд у неё застывший даже тогда, когда он судорожно поводит подбородком в знак согласия, словно она всё ещё сомневается в правильности своего поступка. — Тогда ответь на мой вопрос, — и вот уже в голосе скользит дрожащая мольба, когда она, задумавшись, добавляет, — пожалуйста, Хак. А у него в груди всё ноет так — противно и нудно, словно вскрылись глубоко-глубоко старые раны, про существование которых ты почти забываешь и с которыми уже смиряешься, породняешься. Ему всё ещё мерещится это заунывное «надо», потому что быть слугой до мозга и костей — привычка, закреплённая, должно быть, где-то под кожей, в самом расцвете души. «Надо» бьётся в голове настойчиво и злобно, и впервые в жизни Хаку хочется отмахнуться от прямого долга как от назойливой мошкары. Потому что поза у его принцессы застывшая, неестественно-прямая и ничуть не горделивая. Несчастная, полная терпеливого склонения перед судьбой и ним. И только ему, ему одному теперь решать, рушить ли эту тусклую тоску во взгляде и мёрзлую скованность движений. И Хак принимает решение. Барьер, нерушимый и возводимый годами, даёт ветвящуюся трещину. Осторожно, робко Хак ведёт холодными пальцами вдоль бледного запястья Ионы и обхватывает его почти с благоговейным трепетом. Недоверчивый взгляд удивляет девчушку — никто и никогда не обращался с ней так аккуратно и несмело, и она улыбается с потрясённым, влюблённым смущением. Не выворачивается от этих настойчивых, робких касаний, нет — закрывает глаза и принимает. Принимает как данность и руку на запястье, и невесомые, будто лёгкий шёлк, объятия. — Если Вы позволите, — голос у Хака немного дрожит от волнения, и это так странно и чуждо кажется принцессе, что ей хочется горделиво улыбаться: одна она может вызывать такой удивительный, переменчивый сплав эмоций у этого бесстрашного человека, — я бы хотел быть ближе, чем друг. У Ионы сладко заходится сердце где-то у самого горла, и комок в груди взрывается щекотливой, щемящей нежностью. Взрыв этот откликается быстроногими мурашками по позвоночнику и слезами, затопляющими сознание. Задыхаясь от трепетного счастья, она жмётся к нему крепче и с искрящейся на губах улыбкой говорит: — Конечно. Барьер разлетается звенящими осколками, омывая Хака тёплой волной въевшейся, навечной влюблённости. Это начало чего-то захватывающего и невероятного. Должно быть, так сбываются мечты.